Жуков 5. Время наступать

Я взял у лейтенанта пакет. На нем не было никаких надписей и обозначений — ни грифа секретности, ни обратного адреса, ни даже пометки «лично». Обычный серый конверт, запечатанный сургучом.

Однако сургуч был с оттиском, который я видел на печатях всего несколько раз в жизни. Так запечатывают послания, исходящие из одного кабинета в здании бывшего Сенатского дворца в Кремле.

Вскрывать сразу не стал. Спрятал в планшет, кивнул присутствующим командирам и, стараясь не выдать волнения, удалился в собственный закуток — маленькую комнатку, отгороженную от основного блиндажа плащ-палаткой.

Там стояли стол, два стула, походная кровать в углу и висела карта, которую я знал уже наизусть. Сироткин, увидев мое лицо, молча вышел, прикрыв за собой полог. Хороший парень, все понимает без слов.

Я сел за стол, положил пакет перед собой. Несколько секунд просто смотрел на него, собираясь с мыслями. Слишком много всего случилось за последние часы. Разгром Гудериана. Переворот в Японии. А теперь еще этот пакет.

В нем может оказаться все, что угодно. Вскрыл. Внутри обнаружился плотный лист, исписанный мелким, убористым почерком. Без обращения, без подписи, но с теми особыми пометками, которые ставят только в одном месте.

«Генералу армии Жукову, лично.

События в Токио развиваются в благоприятном для нас направлении. Генерал-майор Катаяма, чей племянник был завербован с вашей подачи в 1939 году на Халхин-Голе, сумел использовать полученные от нас ресурсы и связи для нейтрализации наиболее агрессивных элементов в военном руководстве. Император, ознакомленный с документальными свидетельствами преступлений армейской верхушки в Китае, поддержал мирную партию. Япония выходит из войны. Дальневосточные дивизии будут переброшены на запад в течение двух месяцев. Готовьтесь к большому наступлению. Помните, что тот самый капитан Танака сейчас работает в аппарате нового премьер-министра. Ваше решение не расстрелять его тогда, а завербовать, дало результаты, которые мы только начинаем осознавать.

Ставка».

Я перечитал письмо дважды. Халхин-Гол. 1939 год. Тот самый японский летчик, которого взяли в плен после того, как он покинул горящий самолет. Молодой, наглый, уверенный в своем превосходстве.

Я допрашивал его лично — времени не было, обстановка требовала быстрых решений. Помню, как он смотрел на меня с вызовом, как пытался играть в молчанку. Однако его глазах мелькнуло что-то еще, кроме ненависти.

Любопытство? Сомнение? Я тогда почувствовал, что этого можно взять не на испуг, а правдой. Разговор был коротким, потом с япошкой работал полковник Конев и все-таки сумел звербовать самурая. Точнее, подтолкнуть его к последующей вербовке.

Угоняя, якобы, наш «У-2», Танака, наверняка догадывался, что побег подстроен. У него был непростой выбор, либо лагерь для военнопленных лет на десять или работа, которая может спасти его страну от катастрофы. Он выбрал второе.

Я не знал тогда, что он племянник генерала-майора Катаямы. Это выяснилось позже, когда Танака начал передавать информацию. А уж то, что его дядя создаст эту самую «Красную хризантему» и в конце концов возглавит правительство… Такого не мог предсказать никто.

Аккуратно сложив письмо, я спрятал его во внутренний карман гимнастерки. Вышел из закутка. В блиндаже все было по-прежнему — гудели рации, сновали делегаты и другие сотрудники штаба, начальник которого как раз склонился над картой.

— Товарищ Маландин, — окликнул его я. — Примите к сведению, что через два месяца на Западный фронт начнут прибывать свежие дивизии с Дальнего Востока. До двадцати соединений. Я пока не знаю, сколько из них достанется нам, поэтому, на всякий случай, подготовьте план дальнейшей обороны, без учета этих дивизий.

— Понимаю, товарищ командующий, — откликнулся начштаба. — Не стоит делить пирог, покуда он не испечен.

— Совершенно верно, — ответил я. — Япошки могут еще передумать.

Он кивнул и опять склонился над картой. А я подошел к выходу из блиндажа, откинул полог. Снаружи уже вечерело, где-то далеко ухала канонада — там Фекленко, Кондрусев и Филатов добивали остатки 2-й танковой группы.

Я снова подумал о Танаке. Маленький японский капитан, которого я мог бы приказать расстрелять тогда, в 39-м, как человека, бомбившего наши позиции, но что-то меня тогда остановило. Чутье, наверное.

Или просто человеческое отношение к пленному, который перестал быть врагом в момент, когда сдался. Теперь этот бывший летчик работал в аппарате нового премьер-министра Японии. Если так дальше пойдет, многое можно будет изменить в ходе войны.

— Сироткин! — крикнул я, не оборачиваясь. — Чаю мне! И покрепче.

Берлин, Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 25 июля 1941 года.

Новость пришла по линии Министерства иностранных дел, затем подтвердилась через военного атташе в Токио, а через час уже лежала на столе у Гитлера. Фюрер читал донесение, и с каждой секундой лицо его менялось — от недоверия к изумлению, от изумления к ярости.

— Это невозможно, — тихо сказал он, поднимая глаза на собравшихся. — Этого не может быть.

В кабинете находились, рейхсминистр иностранных дел Риббентроп, начальник ОКВ Кейтель, начальник штаба ОКВ Йодль, рейхсфюрер СС Гиммлер, начальник внешней разведки Шелленберг. Все они уже знали содержание донесения и старались не смотреть на фюрера.

— Не может быть! — заорал Гитлер, вскакивая и швыряя бумагу на стол. — Япония! Наш союзник! Наш верный союзник, который должен был ударить по русским с востока, пока мы бьем с запада! И что я вижу? Они не просто выходят из войны — они заключают мир с этим большевистским отребьем! Они становятся на сторону врага!

Риббентроп, побледнев, попытался вставить слово:

— Мой фюрер, по предварительным данным, там произошел военный переворот. Правительство Тодзё свергнуто, император, вероятно, под давлением…

— Под давлением?! — заорал Гитлер, подскакивая к нему. — Вы смеете говорить мне о давлении? Это вы, рейхсминистр, уверяли меня, что Япония — наш надежный тыл! Это вы подписывали с ними пакты и соглашения! Это вы обещали мне, что они ударят по Владивостоку, как только начнется война!

— Мой фюрер, я не мог предвидеть…

— Вы не могли предвидеть?! — Фюрер схватил со стола тяжелую бронзовую пепельницу и с силой швырнул ее в стену. Пепельница соскользнула по обоям и с грохотом упала на пол. — А кто должен был предвидеть? Вы! Ваша разведка! Ваши дипломаты! Вы получаете миллионы марок на агентуру, на подкуп, на шпионаж, а в результате какой-то генерал-майор, о котором никто никогда не слышал, захватывает власть в Токио, и мы узнаем об этом только когда он объявляет о мире!

Он заметался по кабинету, сшибая стулья, разбрасывая бумаги. Кейтель и Йодль вжались в кресла, стараясь стать невидимыми.

— Шелленберг! — рявкнул Гитлер, останавливаясь напротив начальника внешней разведки. — Что вы знали об этом Катаяме? Кто он? Откуда взялся? Почему ваши люди в Токио проморгали переворот?

Шелленберг, побледневший до синевы, поднялся:

— Мой фюрер, у нас были данные о существовании оппозиционной группы в армейских кругах, но мы считали ее незначительной. Катаяма находился под следствием, его должны были расстрелять…

— Должны были расстрелять! — передразнил Гитлер. — А вместо этого он стал премьер-министром! Вы понимаете, что это значит? Это значит, что русские теперь могут перебросить все свои сибирские дивизии на запад! Тридцать, сорок, пятьдесят дивизий! Тысячи танков! И все это обрушится на наши головы, пока мы тут сидим и слушаем ваши оправдания!

Он схватил со стола длинную указку и, размахнувшись, с силой ударил ею по столу. Указка переломилась пополам, обломок отлетел в сторону.

— Риббентроп! — Рейхсканцлер ткнул пальцем в министра. — Немедленно свяжитесь с нашим послом в Токио. Пусть требует встречи с императором. Пусть объяснит этим… этим предателям, что они наделали! Пусть пригрозит им всеми карами!

— Мой фюрер, — осмелился возразить Риббентроп, — император уже признал новое правительство. Наш посол ничего не сможет сделать…

— Тогда отзовите посла! Разорвите дипломатические отношения! Объявите Японии войну!

В кабинете повисла тишина. Даже Гитлер, казалось, осознал абсурдность своего последнего приказа. Война с Японией, когда вермахт уже с трудом сдерживает русских под Минском, была бы полным безумием.

— Мой фюрер, — осторожно начал Йодль, — может быть, не стоит принимать поспешных решений? Япония далеко, и ее выход из войны…

— Молчать! — взвизгнул Гитлер. — Не смейте учить меня географии! Я знаю, где находится Япония! И я знаю, что теперь у русских освободились полмиллиона солдат, которые через месяц будут здесь, на нашем фронте!

Он рухнул в кресло, схватился за голову. Несколько секунд сидел молча, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом поднял глаза, и в них была уже не ярость, а что-то другое — почти детская обида.

— Почему они так поступили с нами? — спросил он тихо. — Японцы… Эти арийцы Азии… Самураи, черт бы их побрал… Они должны были быть с нами до конца. А они предали нас. Предали в самый трудный момент.

Кейтель решился подать голос:

— Мой фюрер, возможно, еще не все потеряно. Если мы сможем быстро разгромить русских до подхода сибирских дивизий…

— Быстро разгромить? — переспросил Гитлер, и в голосе его зазвенели истерические нотки. — Вы видели сводки с фронта? Гудериан разбит, его группа перестала существовать! Гот еле держится! Под Минском мы потеряли двести тысяч! А вы говорите — быстро разгромить!

Фюрер вскочил, снова заметался по кабинету.

— Это Жуков! — вдруг выкрикнул он. — Я знаю, это он! Это его рука! Он не просто разбил Гудериана, он организовал этот переворот в Токио! Он везде! Он все может! А наши генералы… наши генералы ни на что не способны!

— Мой фюрер, — попытался возразить Кейтель, — Жуков не мог…

— Мог! — заорал Гитлер. — Он все может! Он дьявол в человеческом обличье! Он специально притворялся больным, чтобы мы поверили в его слабость! Он специально заманил Гудериана в ловушку! Он специально подготовил этот переворот в Японии! Все было спланировано заранее!

Он остановился, тяжело дыша. В кабинете стояла мертвая тишина. Никто не решался произнести ни слова.

— Убирайтесь, — тихо сказал Гитлер. — Все вон. Оставьте меня.

Приближенные поспешно покинули кабинет. В коридоре Риббентроп вытер пот со лба:

— Он не выдержит такого удара. Никто не выдержит.

— Выдержит, — мрачно ответил Кейтель. — Придется выдержать. У нас нет другого выбора.

В кабинете Гитлер мялся у карты, глядя на очертания восточного фронта, где красные стрелы советских армий уже нависали над его дивизиями. Он простоял так до глубокой ночи, и никто не решился войти к нему.

— Выход только один, — бормотал фюрер. — Все наличные резервы бросить на восток. Любой ценой остановить русских. Любой!

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 25 июля 1941 года.

Когда мысли, вызванные сообщениями из Ставки улеглись, я вернулся к делам. Мехлис и Маландин были рядом, ожидая указаний. В блиндаже было тихо, раздавался только мерный гул генератора да приглушенные голоса связистов в соседнем отсеке.

— Значит так, товарищи, — начал я, водя карандашом по карте. — Япония — это прекрасно. Через два-три месяца мы получим подкрепление, которое поможет нам переломить ход кампании, но эти два-три месяца нам нужно продержаться. С теми силами, что есть сейчас.

— Георгий Константинович, — подал голос начальник штаба, — у нас теперь после разгрома Гудериана появилась оперативная пауза. Немцы не скоро сунутся.

— Не сунутся, — согласился я. — Только не потому, что не хотят. А потому что не с чем. Группа армий «Центр» потеряла 2-ю ударную танковую группу. Фон Боку потребуется минимум месяц, чтобы подтянуть резервы, восстановить снабжение, перегруппироваться. Однако месяц — это не вечность. — Я провел жирную линию по Днепру. — Вот наш главный рубеж. Днепр. Пока мы держим переправы и восточный берег, немцы не пойдут дальше. Минск, как я уже не раз говорил, придется оставить.

Маландин попытался возразить:

— А может все-таки попытаемся удержать, Георгий Константинович? Все-таки столица Белоруссии. Ее потеря будет иметь огромное политическое значение…

— Я знаю, — перебил его я. — Вот только если мы вцепимся в Минск сейчас, то угробим все оставшиеся войска. Город не удержать без мощной группировки. А мощной группировки у нас сейчас нет. Есть несколько армий, обескровленных предыдущими боями, которые нуждаются в отдыхе, перегруппировке и пополнении. — Я показал на карту, продолжая: — Смотрите. Минск — это мешок. Немцы могут обойти его с севера и юга, отрезать гарнизон, и тогда мы потеряем и город, и людей. А если мы отойдем на восточный берег Днепра, закрепимся там, создадим глубоко эшелонированную оборону — тогда Минск станет ловушкой для самих немцев. Они войдут в пустой город, растянут коммуникации, а мы будем бить по ним с флангов, с земли и воздуха, силами партизан.

Мехлис, до сих пор молчавший, подал голос:

— Георгий Константинович, я понимаю военную целесообразность, но что скажет Москва? Товарищ Сталин…

— Товарищу Сталину я доложу лично, — отрезал я. — Скажу, что Минск мы не сдаем, а оставляем по стратегическим соображениям. Что это не бегство, а маневр. Что через два месяца, когда подойдут сибиряки, мы вернемся в Минск и пойдем дальше на запад.

Армейский комиссар 1-го ранга, член военного совета кивнул.

— Итак, план такой, — Первое. 13-я армия Филатова отходит на восточный берег Днепра в течение ближайших трех суток. Отход будем прикрывать арьергардами и минными полями. Второе. 19-й и 22-й мехкорпуса занимают оборону на флангах — Фекленко севернее Могилева, Кондрусев южнее. Их задача заключается в том, чтобы не пропустить немецкие танки, если те попытаются форсировать Днепр с ходу. Третье. 4-й воздушно-десантный корпус Жадова выводим в резерв, приводим в порядок. Четвертое. Партизаны Бирюкова остаются в тылу врага, действуют на коммуникациях, не дают немцам восстановить снабжение. 3-я, 4-я, 10-я армии занимают позиции соответственно севернее, западнее и восточнее Минска, осуществляя плановый отход на новые рубежи.

Начальник штаба записывал, но вдруг произнес:

— Георгий Константинович, а если немцы не пойдут на Минск? Если они сразу ударят по нашим позициям на Днепре?

— Ударят, — кивнул я. — Обязательно ударят, но не сразу. Им нужно время, чтобы подтянуть пехоту, артиллерию, навести переправы. А пока они будут готовиться, мы окопаемся так, что зубы обломают. — Я провел карандашом линию обороны по восточному берегу. — Здесь будут траншеи полного профиля. Здесь — противотанковые рвы и надолбы. Здесь — минные поля. Здесь — запасные позиции для артиллерии. Каждый метр земли должен простреливаться с трех направлений. Немцы должны нахлебаться кровью, если сунутся.

Мехлис с сомнением покачал головой:

— Людей не хватит на такой фронт.

— Людей не хватит, — согласился я. — Зато хватит маневра. Фекленко и Кондрусев будут подвижным резервом. Где немцы ударят, туда и бросим танки. А пока они будут перебрасывать силы, мы ударим в другом месте. Это война на истощение, Лев Захарович. Другой у нас сейчас нет. — Я отложил карандаш и посмотрел на них: — Вопросы, товарищи?

— Вопросов нет, — ответил Маландин.

— Тогда готовьте приказы. Филатову — начать отход сегодня ночью. Фекленко и Кондрусеву — занять оборону и ждать. Бирюкову — активизировать диверсии на железных дорогах. Кузнецову, Голубеву, Коробкову держать фронт.

Они вышли. Я остался один у карты. Минск — большой советский город, который мы так и не сумели отстоять. Он останется на том берегу, в руках врага. Да только ненадолго. Мы вышибем фашистов не только из белорусской столицы, но и из Прибалтики.

— Сироткин! — крикнул я. — Передай начсвязи, пусть соединит меня со Ставкой.

Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан еле шел. Каждый шаг давался с трудом, сапоги увязали в болотистой почве, мокрый китель противно лип к телу. Раненая голова, перевязанная грязным бинтом, не переставала болеть, перед глазами плыли круги.

Рядом, спотыкаясь о корни, брели остатки его 2-й танковой группы. Всего двести тридцать семь человек из ста пятидесяти тысяч, с которыми он перешел границу два месяца назад. Ни машин, ни танков, ни пушек, ни раций, только личное оружие и минимум патронов.

— Господин генерал-полковник, — обратился к нему адъютант, молодой обер-лейтенант с перекошенным от усталости лицом. — Впереди хутор. Похоже, пустой. Можно передохнуть.

Гудериан остановился, оперся рукой о ствол березы, пытаясь отдышаться. Передохнуть. Боже, как хотелось просто лечь и закрыть глаза. Да нельзя. Русские где-то рядом. Их конные разъезды рыщут по лесам, партизаны знают каждую тропку. Остановка означает смерть.

— Идем, — выдавил он. — До хутора дойдем, и дальше на запад. Только на запад.

Хутор оказался брошенным. Пять изб, покосившийся колодец, пустой сарай. Жители, похоже, сбежали, заслышав канонаду. Бывший командующий 2-й танковой группой вермахта разрешил сделать привал на двадцать минут, не больше.

Солдаты повалились на землю, кто-то тут же заснул, кто-то достал фляги с водой, перевязывал раны. Гудериан сидел у стены крайней избы, глядя в темноту. Мысли его были далеко.

Утром у него была армия. Танки, артиллерия, снабжение, связь. Была уверенность в победе, была вера в непобедимость германского оружия. А теперь — лес, ночь, две с лишним сотни измученных людей, которым каждый шорох кажется предвестием смерти.

— Господин генерал-полковник, — вывел его из забытья обер-лейтенант. — Мы подсчитали потери… Точнее, тех, кто вышел. Из 18-й танковой, четырнадцать человек. Из 17-й двадцать три. Из 4-й — восемнадцать. Штабные подразделения — около сотни. Остальные…

— Я знаю, — оборвал его Гудериан. — Не надо цифр.

Он снова закрыл глаза. Перед внутренним взором встало вчерашнее утро… Колонны его танков, ползущие к переправам. А потом раздался этот ужасный вой с неба, а следом посыпались огненные стрелы «катьюш», падающие прямо в голову колонны.

Взрывы, крики, горящие бензовозы, мечущиеся люди. И когда он, генерал-дейтенант вермахта, попытался организовать оборону, с востока ударили русские танки. Их были сотни, этих стремительных «Т-34», которые шли в атаку, как на параде.

Гудериан помнил, как его командирский танк подбили. Помнил, как выбирался через нижний люк, как бежал к лесу, не оглядываясь. Помнил лицо фон Либенштейна, своего начальника штаба, которого схватили русские десантники прямо на опушке.

— Господин генерал-полковник, — снова подал голос адъютант. — Что будем делать дальше? Как пробиваться?

Командующий без армии открыл глаза. В темноте лицо обер-лейтенанта казалось призрачным, почти нереальным.

— Будем идти на запад. Малыми группами, по ночам. Лесами, болотами, где нет дорог. Русские не смогут перекрыть все. Кто-то да дойдет.

— А вы?

— Я пойду с вами. До конца.

Адъютант кивнул и отполз к остальным. Гудериан снова закрыл глаза, пытаясь восстановить силы. В голове крутилась одна и та же мысль, от которой не было спасения. Как он мог так ошибиться? Как мог поверить, что русские разбиты, что их резервы исчерпаны?

А все Жуков. Это имя теперь будет преследовать его до конца жизни. Человек, которого он считал больным и сломленным, оказался самым страшным противником в его карьере. Человек, который заманил его в ловушку, а потом захлопнул крышку.

Взрыв прогремел неожиданно — совсем близко, метрах в трехстах от хутора. Генерал-лейтенант вскочил, хватаясь за пистолет. Со стороны леса донеслись крики, выстрелы, потом снова взрыв.

— Русские! — заорал кто-то. — Партизаны! Рассредоточиться!

Гудериан бросился к лесу, увлекая за собой адъютанта и нескольких офицеров. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежал. Где-то сзади гремели выстрелы, кричали раненые. Он не оглядывался. Не мог.

Через час они остановились на небольшой поляне. Провели подсчет. Из двухсот тридцати семи человек осталось около сотни. Остальные или погибли, или отстали, или попали в плен. И еще неизвестно, что хуже?

— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант задыхался, говорил с трудом. — Надо уходить глубже в лес. Там, дальше, должны быть болота. Русские туда не сунутся.

Гудериан молча кивнул. Он уже не чувствовал ни ног, ни рук, ни боли в голове. Только одно желание — идти. Идти на запад, к своим, к линии фронта, которая теперь, после разгрома его группы, отодвинулась неизвестно куда.

Они шли всю ночь. Утром, когда рассвело, наткнулись на небольшой ручей. Пили воду, жадно, захлебываясь. Потом снова пошли. В полдень группа Гудериана вышла к железной дороге. Пути были пусты — ни поездов, ни охраны.

Они перешли линию и снова углубились в лес. К вечеру их осталось сорок семь человек. Это были самые выносливые, а может просто самые везучие. Хотя пока что говорить о везении не приходилось.

— Господин генерал-полковник, — прошептал адъютант, когда они остановились на очередной привал. — А если мы не дойдем? Если русские поймают нас?

Гудериан посмотрел на него, как на пустое место. И это говорит офицер Великого Рейха? Один из тех, кто должен был, во славу фюрера, раздавить жидобольшевистские полчища в первые же недели войны.

— Что мы сделаем, если не дойдем… — проговорил бывший командующий 2-й танковой группы и расстегнул клапан кобуры своего «Вальтера».

От автора

Хирург-микробиолог попал в Петербург 1904 года. Там еще лечат кровопусканием, магнетизмом, золотыми уколами, радоновыми ваннами… Пора что-то менять!

https://author.today/reader/563514