Жуть

Острая крошка «сталинита» еще продолжала осыпать тело, рухнувшее на дорогу тяжелым, податливым мешком. Под ладонями хрустнуло лобовое — триплекс лопнул, превратившись в белую непрозрачную паутину. Боли не было, только странная, неуместная легкость в груди «Чертова погода…»

Первым вернулся запах. Едкая, бьющая в ноздри смесь горелой пластмассы, бензина и приторного, тошнотворного испарения вытекшего антифриза. Сознание возвращалось рывками, с трудом продираясь сквозь вязкую тяжесть. Девушка застонала — собственный голос прозвучал чуждо и глухо, словно доносился из глубокого колодца. Преодолевая сопротивление непослушного тела, она с трудом поднялась на четвереньки.

Ладони обожгло ледяной сыростью мокрой трассы. Под пальцами скрежетнул раскрошенный «триплекс» — стекло лопнуло на тысячи мелких, скрепленных пленкой осколков, но боли не было. Только мертвенный холод, быстро пропитывающий тонкую ткань спортивного костюма. Она попыталась сфокусировать взгляд, но контуры машин двоились и плыли, никак не желая складываться в единую картину.

«Чертова дорога. Зеркало… — мысль пронеслась колючей искрой. — Зачем я вообще полезла на дело в такой гололед? Голова гудит так, будто внутри бьется оголенный кабель».

Она дернула головой, пытаясь избавиться от низкочастотного гула в ушах. Мокрые волосы хлестнули по щекам, обжигая холодом. «Как я вообще уцелела? Вылетела через лобовое. После такого не выживают»

Она попыталась восстановить цепочку событий, но память обрывалась пугающей пустотой. Всё, что было до аварии, словно стерли грубым ластиком. «Помню, как занесло. Как руль стал пустым, бесполезным круском пластика. Как фары встречки ударили прямо в глаза — ярко, до белизны. Удар, меня бросает вперед, треск стекла — и темнота. А дальше? Кто я? Как меня зовут? Где я живу?».

Паника накатывала короткими толчками. «Черт, черт… Полная амнезия. Сотрясение — это как минимум. Но почему нет боли? Пробить головой многослойное стекло, рухнуть на асфальт и ничего не сломать? Шок. Точно, запредельный шок. Сейчас адреналин спадет, и начнется ад. Тело просто еще не поняло, насколько оно повреждено».

Сквозь монотонный гул в ушах прорезался новый звук — тонкий, надрывный вой сирены, стремительно приближающийся со стороны проспекта. Девушка подняла голову, преодолевая подступившую тошноту.

Картина была жуткой. Безлюдная ночная улица спящего города под тусклыми, мигающими фонарями. Посреди дороги в облаке серого пара замерли две искореженные иномарки. Одна из них — та, из которой её выбросило — превратилась в безобразную груду металла. Вторая, потяжелее, стояла чуть поодаль, уткнувшись разбитым носом в бордюр. Ни движения, ни стонов. Только шипение радиатора и этот проклятый вой сирен.

«Менты… Будут с минуты на минуту».

Из глубины памяти всплыло знание, четкое и холодное: машина в угоне. Оставаться на трассе — значит подписать себе приговор. «Страшная авария, там наверняка трупы. Меня раскрутят по полной, из СИЗО не выйду. А так… есть шанс затеряться во дворах. Кто в этой неразберихе будет искать девчонку?».

Инстинкт выживания заставил её подняться. Колени подкашивались, тело казалось странно легким, почти лишенным веса, но она заставила себя сделать первый шаг. Подгоняемая страхом, стройная фигура в темном костюме метнулась в сторону, растворяясь в густой тени ближайшего пролета между домами.

Времени на раздумья не осталось. Сирена уже не выла — она захлебывалась совсем рядом, заполняя пространство агрессивным сине-красным пульсом.

Переулок оказался архитектурным тупиком. Длинный, узкий «колодец» из выщербленного кирпича, залитый мертвенным светом одиноких фонарей. Ни мусорных баков, ни припаркованных машин — голый бетонный желоб, в котором негде спрятаться. Сзади, со стороны дороги, с тяжелым пушечным звуком захлопали двери патрульных машин. Раздались резкие окрики, заскрипел гравий под берцами. Бежать дальше по освещенному пространству означало подставиться под первый же случайный взгляд.

Девушка вжалась в глубокую нишу за кирпичной пристройкой. Спина ощутила каждую выбоину холодного камня. Отсюда, из тени, место аварии было как на ладони: полицейские, растягивающие полосатую ленту, тяжело перевалившаяся через бордюр реанимация и спасатели, извлекающие гидравлические ножницы. Скрежет металла, вгрызающегося в стойки «Мазды», долетал до неё отчетливо, вызывая фантомную ломоту в зубах.

Каждый раз, когда луч полицейского фонарика скользил по стенам подворотни, она инстинктивно задерживала дыхание. Ей казалось, что она светится в этой темноте, что её выдает любой звук, даже шорох ткани. Она зажмурилась и попыталась дышать глубоко и размеренно, чтобы унять дрожь в коленях. Странно, но она не видела собственного пара на морозном воздухе, хотя грудь вздымалась часто и рвано.

Внезапно щиколотку обожгло ледяным касанием. Что-то мягкое и податливое ткнулось в ногу.

«Крыса?» — вспыхнула брезгливая мысль, но она не шелохнулась. — «Ну и пусть. Плевать. Я сама сейчас как крыса, загнанная в угол».

Страха не было, только тяжелое, свинцовое безразличие. В тишине ниши раздалось низкое мурлыканье. Звук был неправильным, надтреснутым — будто внутри существа перетирались сухие камни. Девушка опустила глаза.

Из густой тени прямо на неё смотрели два горящих желтых глаза. Вертикальные зрачки были расширены почти на всю радужку.

— Только тебя здесь не хватало, — едва слышно прошептала она. — Кыш! Вали отсюда...

Она осторожно, носком кроссовка, подтолкнула кошку. Та неохотно отшатнулась, выходя на полоску света от уличного фонаря. Девушка почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком, а воздух застревает в легких.

Животное не просто вышло на свет — оно само было его источником. Слабое, мертвенно-бледное мерцание шло откуда-то из-под кожи. Бок кошки был страшно, до самого хребта, разворочен. Сквозь клочья окровавленной серой шерсти неестественно белели обломки ребер. Кошка сделала шаг, и реальность окончательно поплыла: за животным по грязному асфальту волочились тяжелые, сизые петли кишок, выпавшие из распоротого живота. Они тянулись за ней влажным следом, но кошка, казалось, не замечала увечья, продолжая смотреть на девушку своими жуткими, понимающими глазами.

Это было за гранью. Рациональный мир с его страхом перед полицией и тюрьмой рухнул. Забыв об осторожности, девушка выскочила из ниши и, не оглядываясь, бросилась вглубь лабиринта дворов.

Рассудок, цеплявшийся за логику шока, не выдержал вида живого трупа кошки. Забыв об осторожности, не прячась от рыскающих по стенам лучей фонарей, девушка выскочила на свет и бросилась прочь.

Бег не отзывался привычной тяжестью в мышцах. Она не чувствовала ударов подошв об асфальт, не ощущала жжения в легких. Поворот, еще один. Лабиринт дворов казался вывернутым наизнанку пространством, где каждый дом был копией предыдущего. Погони не было — ни криков, ни топота. Мир вокруг становился пугающе тихим и беззвучным.

В одном из окон на пятом этаже мелькнул теплый свет. Там, за тонким стеклом, глухо гремела музыка и слышался смех — какая-то компания отмечала праздник, не зная, что внизу по обледенелым тротуарам несется тень. На мгновение ей нестерпимо захотелось оказаться там, в этом уюте, пропахшем табачным дымом. Но окно скрылось за углом, оставив её один на один с серой мглой.

Она замерла у зеркальной витрины закрытого бутика «Элеганс». В тусклом, дрожащем свете уличного фонаря из глубины стекла на неё глянуло отражение. Девушка застыла, рассматривая себя так, словно видела впервые за долгие годы. Она невольно потянулась рукой к стеклу, кончики пальцев замерли в миллиметре от холодной поверхности, повторяя изящный контур лица в отражении. В этой зеркальной глубине всё было правильным, почти идеальным: мягкий разворот плеч под тонкой тканью костюма, испуганные, но удивительно глубокие глаза, тонкая шея.

Ей вдруг нестерпимо, до боли в груди, захотелось поправить волосы, стряхнуть с них невидимую дорожную пыль, почувствовать тяжесть сережек в ушах. Странное, почти навязчивое желание для той, кто только что чудом выжила в жуткой аварии. Она сделала легкий шаг в сторону, и полы куртки качнулись, как полы вечернего платья. В этом беззвучном моменте посреди мертвого, застывшего города была какая-то высшая гармония. Ей казалось, что она стала удивительно легкой, почти невесомой, словно всё, что было в её жизни раньше — до этого ледяного асфальта и воя сирен — было лишь тяжелым, липким сном, от которого она наконец-то пробудилась. Здесь, в тишине пустых кварталов, она впервые за долгое время чувствовала себя на своем месте.

Спустя время, окончательно запутавшись в географии спящего района, она наткнулась на забор детского сада. Движения были автоматическими, странно грациозными. Она перемахнула через металлическое ограждение, почти не коснувшись его, и нырнула под навес деревянной веранды.

Забившись в угол, пахнущий старой краской, она обхватила колени руками. Холода она по-прежнему не чувствовала, и изо рта не шел пар. Ночной мороз должен был превратить пальцы в ледышки, но кожа оставалась ровной и бледной, без единой «мурашки».

«Пересижу до утра... — заклинала она себя, глядя в пустоту. — К рассвету туман в голове рассеется. Память вернется. Это просто дурной сон после удара».

Под низким навесом веранды, в самом углу, она заметила забытую кем-то из детей куклу. Старая пластмассовая игрушка с перепутанными светлыми волосами и в грязном платьице лежала на боку, заброшенная и одинокая. Девушка долго смотрела на нее, не решаясь подойти ближе. Ей хотелось протянуть руку, поднять куклу из пыли, прижать к себе и расправить крошечные кружева на рукавах, но какая-то необъяснимая робость удерживала её на месте.

Почему-то в памяти всплыли обрывки чужих, почти стертых образов: летящие шелка, запахи весенних цветов, солнечные зайчики на стене спальни. Эти воспоминания были как вспышки старой кинопленки — яркие, нежные, но совершенно лишенные связи с той реальностью, где она сейчас пряталась от полиции. Она знала одно: здесь, в этой хрупкой тишине детского сада, ей было гораздо уютнее, чем в том мире, где нужно было куда-то нестись, скрываться и подчиняться жестким правилам.

Снежинки продолжали лениво кружиться в свете фонаря, укрывая веранду белым пухом, и ей казалось, что с каждой минутой она становится всё чище, освобождаясь от какой-то невидимой, въевшейся в поры копоти. Она просто сидела, обняв колени, и смотрела на брошенную куклу, чувствуя к ней странное, почти родственное сострадание. Она была просто женщиной, затерянной в зимней ночи, и эта роль подходила ей идеально — как давно забытое, но самое любимое платье.

Крупные хлопья лениво кружились в конусе света над входом в садик. Девушка завороженно смотрела на этот танец. Снежинки падали на ладони и... исчезали. Наверное, кожа совсем остыла, — мелькнула вялая мысль

Время начало вести себя неправильно. Оно растянулось, теряя привычный ритм, а потом внезапно схлопнулось. Снежинки, свет фонаря и очертания веранды слились в единый вибрирующий узор, закручиваясь в воронку. Паники не было — только глубокое, почти материнское спокойствие. Она закрыла глаза и позволила этому вихрю забрать её, вымывая из сознания последние привязки к ночному городу.

Темнота отступила не сразу. Сначала она стала зернистой, а где-то в бесконечном «нигде» запульсировал крошечный огонек, превращаясь в слепящую белую точку.

Девушка открыла глаза и обнаружила, что парит под самым потолком ярко освещенной операционной. Сверху всё казалось декорациями: кафельные стены, никелированные стойки и лужа ядовитого света, в которой суетилась бригада хирургов. Ритмично пищали приборы, в металлические кюветы со звоном падали инструменты. Воздух здесь был сухим, стерильным, пропитанным запахом спирта и жженой плоти.

— Эй! Я здесь! — закричала она, порывисто метнувшись в воздухе. — Посмотрите на меня! Слышите?!

Но никто не поднял головы. Медсестра, чьи глаза над маской казались бесконечно усталыми, прошла сквозь то место, где мгновение назад находились «ноги» парящей фигуры, не заметив даже колебания воздуха.

Всё было пугающе реальным: капли пота на лбу анестезиолога, мелкая вибрация скальпеля, красные разводы на марлевых салфетках. В этот момент догадка, ледяная и неоспоримая, прошила сознание.

«Это я там, на столе. Моё тело…»

Картинки ночного блуждания вспыхнули перед глазами: переулки, кошка, тишина. «Значит, я была призраком? Душой, которую вышибло из оболочки ударом?» Теперь всё вставало на свои места: и отсутствие боли, и то, что люди смотрели сквозь неё, и та несчастная светящаяся кошка — такая же неприкаянная сущность, доживающая свои минуты в изнанке города.

Врачи синхронно отступили от стола, стягивая окровавленные перчатки. Этот звук — влажный щелчок латекса — прозвучал в тишине операционной как финальный аккорд.

— Поздравляю, коллеги, — глухо произнес хирург, потирая переносицу. — Вытащили. Стабилен. Будет жить.

Девушка, охваченная порывом нежности к своему спасенному телу, подлетела ближе. Она хотела коснуться лица, погладить кожу, почувствовать возвращение домой. Она замерла прямо над столом, вглядываясь в черты того, кого вернули с того света.

Шок был такой силы, что её призрачный облик задрожал, теряя очертания.

На столе лежал молодой парень. Мощные, широкие плечи, едва прикрытые простыней, короткий «ежик» волос, грубые, рубленые черты лица с тяжелым подбородком. На предплечье синела старая татуировка. Это было чужое, совершенно незнакомое ей существо.

— Я… мужчина?! — беззвучный крик, полный протеста, потряс пространство. — Нет! Это ошибка! Не может быть! Я — девушка! Я помню свои волосы, свои руки, я чувствую себя женщиной! Это не моё! Слышите, не моё!

Она рванулась вверх, пытаясь скрыться, вернуться в заснеженный садик, но неведомая сила уже тащила её вниз, в это мускулистое, чуждое мясо. Мир в последний раз вспыхнул и мгновенно уместился в черную точку.

***

Сознание возвращалось неохотно. Боль пришла не сразу, но когда ударила — мир сузился до размеров больничной койки. Каждое ребро, каждый сантиметр кожи отозвались изматывающим жжением. Первое, на чем сфокусировался взгляд Владимира, была капельница: прозрачный пластиковый резервуар, в котором с пугающей методичностью падали тяжелые капли.

Память, до этого пустая и темная, вдруг выплюнула резкие кадры: вот он вскрывает замок серебристой «Мазды», вот азартно давит на газ, чувствуя мощь чужого мотора. А вот — скользкая трасса, предательская яма под колесом, неуправляемый занос и ослепительно-белые глаза встречных фар... Удар. И провал.

«Живой, — с хриплым стоном подумал он, чувствуя на губах горький привкус. — Поломало знатно. Теперь срок, допросы... Но, сука, живой».

Он попытался пошевелить рукой, но тело казалось чужим, собранным из плохо подогнанных кусков тяжелого дерева. Владимир закрыл глаза, вслушиваясь в казенную тишину палаты.

Он никогда не узнает о том, что происходило в те часы, пока хирурги собирали его кости. О ночном путешествии по заснеженным дворам, о ледяном кирпиче переулков и о призрачной кошке со светящимся нутром. И, самое главное, он никогда не сможет объяснить себе, почему с этого дня его жизнь превратится в тихий, незаметный ад.

Он не поймет, почему, глядя в зеркало на свои широкие плечи и грубый подбородок, он будет чувствовать парализующую тоску и чужеродность каждой клетки собственного тела. Его истинная сущность — та самая хрупкая, испуганная женская душа, что металась по ночному городу — снова спряталась глубоко в подвалах подсознания. Подавленная мужскими гормонами, запертая в массивном скелете, она останется там навсегда — забытая всеми, кроме самой «изнанки» реальности.