Гиблое урочище

Гиблое урочище.

Это было скверное время для экспедиции, но амбиции адъюнкта Академии наук Андрея Петровича Волкова не знали сезонных ограничений. Конец августа 1784 года выдался в Тверской губернии на редкость гнилым. Небо, затянутое свинцовым сукном, казалось, опустилось прямо на верхушки чахлых сосен, и дождь, мелкий, въедливый, холодный, сеялся уже третьи сутки, превращая мир в одну сплошную серую хлябь.

Андрей Петрович, человек двадцати шести лет от роду, чье лицо носило печать столичной бледности и некоторого высокомерия, присущего людям «нового склада», проклинал всё на свете. Проклинал он и господина Палласа, вдохновившего его на изучение флоры северных болот, и проклятого мужика Архипа, который бросил его полчаса назад, едва завидев странные огни над топью.

— Темнота, — сплюнул Волков, вытирая мокрое лицо кружевным платком, который теперь больше напоминал грязную тряпку. — Суеверия и дикость. Флогистон, болотный газ, преломление света в испарениях, вот и все ваши черти.

Сапоги его, сшитые по последней петербургской моде, хоть и были смазаны дегтем, уже набрали воды. Камзол из дорогого сукна отяжелел. Волков тащил за собой кожаный короб с инструментами. Там лежали ланцеты, склянки для образцов, бумага и драгоценный барометр. Бросить его он не мог, так как это стало бы признанием поражения перед лицом просвещенной Европы.

Болото, которое местные называли «Гиблым урочищем», жило своей жизнью. Под ногами чавкал мох-сфагнум, похожий на пропитанную кровью губку. Изредка где-то ухала выпь. Звук этот, похожий на мычание быка в пустой бочке, заставлял сердце ученого пропускать удар, хотя он тут же одергивал себя, вспоминая латинское название птицы, Botaurus stellaris.

Он заблудился. Компас, купленный у англичанина на Васильевском острове, вел себя непристойно. Стрелка плясала, указывая то на кривую березу, то в самую топь.

Вдруг сквозь пелену дождя он увидел пятно белого цвета. Оно не двигалось. Андрей Петрович прищурился, поправил треуголку, с которой лила вода, и шагнул вперед, опираясь на длинную ореховую палку.

На поваленном стволе осины, наполовину ушедшем в черную воду, сидела девушка.

Волков замер. Картина оказалась столь нелепой для этого места, что разум отказался верить. Девушка была молода, и одета в простую, но тонкого полотна рубаху, какие носят дворовые девки в богатых поместьях, и темно-синий сарафан, мокрый насквозь. Её волосы, распущенные, что являлось верхом неприличия, тяжелыми русыми змеями лежали на плечах. Она сидела босая, болтая ногами в воде, и, казалось, плакала.

— Эй! — крикнул Волков, стараясь придать голосу начальственные нотки. — Кто такова?

Девушка вздрогнула и подняла голову. Лицо её было прекрасно той особенной, русской красотой, которую воспевали поэты, но которую редко встретишь в петербургских салонах. Большие, широко расставленные глаза цвета озерной воды, полные губы, сейчас посиневшие от холода, и кожа, белая, как дорогой фарфор.

— Барин… — прошептала она.

Голос её был тих, но странно звонок, пробиваясь сквозь шум дождя.

— Заплутала я.

Андрей Петрович подошел ближе, чувствуя прилив облегчения. Живой человек. Не призрак, не медведь, а всего лишь заблудившаяся крестьянка. Его самоуверенность мгновенно вернулась.

— Заплутала? В такую погоду?

Он громко хмыкнул, разглядывая её.

— Чьих будешь? Из села Выдропужск или дальняя?

— Сиротская я, барин, — зябко обхватила она себя руками за плечи. — За клюквой пошла, да марь опустилась. Зовут Глафирой. Помогите, Христа ради. Ноги остыли, сил нет идти.

Волков, будучи человеком просвещенным, считал себя гуманистом. К тому же, девица была хороша собой, а мужское тщеславие требовало подвига.

— Ну, полно, Глафира. Негоже девице одной по болотам шастать. Я — Андрей Петрович Волков, адъюнкт Академии. Выведу тебя. Вставай.

Она протянула ему руку. Ладонь её оказалась ледяной, словно он коснулся рыбы, вытащенной из проруби. Волков невольно отдернул руку, но тут же устыдился.

«Конечно, замерзла девка, сидит тут черт знает сколько».

— Студеная ты, — буркнул он, стягивая с себя мокрый, но все же хранящий тепло тела кафтан. — На, накинь. Не хватало еще, чтобы ты горячку схватила. Государыня императрица печется о народонаселении, а вы, дураки, мрете по глупости.

Глафира приняла кафтан, укуталась. В её глазах мелькнуло что-то странное. Нет, не благодарность, а скорее лукавство, смешанное с тоской.

— Спасибо, барин. Тепло у тебя… живое.

— А какое ж еще? — хмыкнул Волков, сверяясь с бесполезным компасом. — Идем. Архип, подлец, говорил, что гать где-то на востоке.

Они двинулись. Дождь усилился, превращая сумерки в раннюю ночь. Волков шел первым, прощупывая путь палкой, а Глафира ступала следом. Удивительно, но девица шла легко. Там, где сапоги ученого вязли по щиколотку, её босые ноги едва касались мха, не оставляя глубоких следов.

— Скажи, Глафира, — начал Волков, чтобы заглушить гнетущую тишину, — а правда ли, что у вас тут, по рассказам мужиков, свечение наблюдается? Я полагаю, это фосфористые соединения…

— Огоньки-то? — отозвалась она из-за спины.

Голос её звучал теперь совсем близко, у самого уха.

— Это души, барин. Те, кого топь не приняла, но и земля не отпустила.

— Глупости, — отрезал Волков, перешагивая через корягу. — Дидро писал, что страх рождает богов. А невежество чертей. Нет никаких душ в гнилой воде. Есть лишь химия и физика.

— Физика… — протянула она, пробуя слово на вкус. — А скажи, барин, твоя физика может объяснить, почему сердце болит, когда оно уже не бьётся?

Волков остановился и резко обернулся. Глафира стояла в двух шагах. Кафтан висел на ней мешком, но лицо… Лицо её изменилось. Оно не было злым, нет. Оно было бесконечно печальным и пугающе неподвижным. Капли дождя не скатывались с её кожи, а словно впитывались в неё.

— О чем ты болтаешь? — нахмурился он. — Какое сердце?

— То, что любило, — сделала она шаг к нему. — Был у меня жених. Степаном звали. Приказчик. Говорил, красивее меня нет на всем свете. А потом барыня молодая приехала. И Степан забыл.

Волков почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не от ветра и холодного дождя.

— Это печальная история, но обыденная, — сказал он твердо, стараясь вернуть разговор в рациональное русло. — Страсти человеческие переменчивы. Но нам надо идти. Стемнеет скоро.

— А я не спешу, — тихо промолвила Глафира. — И ты, барин, не спеши. Посмотри, как красиво.

Она указала рукой в сторону топи. Волков посмотрел. Над черной водой, среди кочек, начали подниматься белесые струйки тумана. Они свивались в спирали, танцевали. И в глубине этого тумана действительно загорелся огонек, мертвенно-бледный, голубоватый.

— Ignis fatuus, — прошептал молодой человек, потянувшись к коробу за блокнотом. — Великолепный экземпляр! Надо замерить барометрическое давление…

Он отвернулся от девушки, охваченный научным азартом. Достал прибор, принялся что-то черкать карандашом, который ломался от влаги.

— Ты видишь лишь газ, барин?

Голосок Глафиры стал глубже. В нем появились булькающие нотки.

— А я вижу хоровод.

Волков снова повернулся к ней и отшатнулся. Глафира стояла слишком близко. И теперь он заметил то, чего не видел раньше. В её волосах запуталась не просто тина, а мелкие речные улитки. А на шее, там, где ворот рубахи распахнулся, виднелись темные, багровые трупные пятна.

— Кто ты? — просипел молодой человек.

Его рациональный ум бился в панике, но инстинкт уже вопил во всю глотку: Беги!

— Я та, кто ждет, — улыбнулась она.

Зубы её были мелкими и острыми, как у щуки.

— Ты теплый, Андрей Петрович. У тебя внутри столько огня… Флогистона, как ты говоришь. Поделись. Мне так холодно лежать одной в иле.

Она протянула к нему руки. Кафтан сполз с её плеч, упав в грязь. Рубаха облепила тело, и Волков с ужасом увидел, что тело это не дышит. Грудная клетка не поднималась.

— Изыди! — взвизгнул ученый, забыв про Вольтера и Дидро, и выставил вперед ореховую палку. — Не подходи!

Глафира рассмеялась. Смех этот был похож на клекот воды, заливающейся в горло утопающего.

— Ученый муж, а креститься не умеешь? Или наука твоя сильнее смерти?

Она шагнула к нему, и нога её провалилась в мох, но она даже не посмотрела вниз. Топь была её домом. Волков попятился, споткнулся о корень и упал навзничь, прямо в липкую грязь. Короб с инструментами отлетел в сторону, барометр жалобно звякнул и разбился.

Мертвячка нависла над ним. От неё пахло не женщиной, а стоялой водой, гниющими листьями и сладковатым тленом.

— Не бойся, — прошептала она, склоняясь к его лицу. — Больно будет только сначала. Когда водица в легкие пойдет. А потом покой. И мы будем плавать вместе, барин. Ты расскажешь мне про звезды, про Петербург, про императрицу…

Её волосы коснулись его лица, холодные и мокрые. Волков закричал, но крик застрял в горле. Он чувствовал, как его воля парализуется, как взгляд её бездонных, мертвых глаз вытягивает из него жизнь.

Но в этот момент его рука нащупала в грязи что-то твердое и острое. Ланцет. Хирургический нож из отличной английской стали, который он использовал для препарирования лягушек.

— Нет! — выдохнул он.

В нем вдруг проснулась злость. Не научная, не дворянская, а первобытная злость живого существа, которое не хочет становиться кормом.

— Я не твой Степан! — заорал он и, размахнувшись, полоснул ланцетом по протянутой к нему руке.

Конечно, стали не дано ранить мертвого. Лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь масло, не вызвав ни крови, ни боли. Но сам жест, жест сопротивления, отказа подчиняться мороку, подействовал.

Глафира отпрянула, зашипев, словно рассерженная кошка.

— Злой! — провизжала она, и лицо её исказилось, превратившись в маску разложения.

Кожа посерела, глаза ввалились.

— Жадный! Тепла пожалел для сиротки!

Волков вскочил на ноги. Он не стал ждать. Он бросил короб, бросил свои записи, бросил всё, кроме ланцета, который сжимал так, что побелели пальцы. И побежал.

Он бежал, не разбирая дороги, ломая кусты, падая, захлебываясь водой. За спиной слышался тяжелый, шлепающий бег и тоскливый вой:

— Верни-и-ись! Андрей Петрович! Пожалей сиротку!

Лес вокруг ожил. Деревья тянули к нему корявые ветви, пытаясь схватить за одежду. Корни подставляли подножки. Ему казалось, что само болото встало на дыбы, чтобы не выпустить добычу. В голове пульсировала одна мысль: «К свету! К людям!»

Он не знал, сколько времени бежал. Час, два, вечность? Легкие горели огнем. Но вдруг лес расступился. Впереди, сквозь пелену дождя, блеснул огонек. Настоящий, желтый, теплый огонь лучины, а не мертвенное свечение гнили.

Волков вывалился на опушку и рухнул в траву. Перед ним стояла покосившаяся избушка лесника. Брехала собака.

— Кто там? — раздался грубый мужской голос, и на порог вышел старик.

— Люди… — прохрипел Волков, пытаясь подняться. — Ради Бога… пустите…

Старик подошел, прищурившись, посветил фонарем.

— Эк тебя угораздило, барин. Из болота, что ль?

Молодой человек кивнул, не в силах говорить. Старик перекрестился.

— Свезло. В такую ночь оттудова никто не выходит. Ну, заходи, коли не нечисть.

В избе пахло сушеными травами, дымом и овчиной. Этот запах показался Андрею Петровичу лучшим ароматом на свете, слаще любых французских духов. Он сидел на лавке, укутанный в тулуп, и пил горячий сбитень, который дрожащими руками подала ему жена лесника.

— А я, барин, слышал крики-то, — сказал лесник, набивая трубку. — Будто девка плачет. Думал, померещилось. Места тут нехорошие. Говорят, лет пять назад утопилась тут одна. Глашка. Красивая была, шельма, да гордая. Приказчик её сгубил, а сам потом с барыней в город подался. Вот она и бродит, жениха ищет.

Волков вздрогнул так, что расплескал сбитень.

— Глафира? — хрипло переспросил он.

— Она самая. А ты, барин, видать, встретил кого? Бледный больно.

Андрей Петрович посмотрел на огонь в печи. В его кармане лежал ланцет, покрытый болотной тиной. Его научный ум лихорадочно искал объяснения. Галлюцинации от переутомления? Отравление болотными миазмами? Кислородное голодание?

— Нет, — тихо буркнул Волков. — Никого я не встретил. Просто заблудился. Наука, дедушка, не терпит пустословия.

Но в глубине души, там, где заканчивался просвещенный разум и начинался темный, древний страх, он знал правду. Он знал, что никогда больше не вернется на болота. И знал, что часть его тепла навсегда осталась там, на поваленной осине, в ледяных руках мертвой невесты.

Той ночью он не спал. Ему казалось, что в шуме дождя за окном он слышит тихий, вкрадчивый голос:

— Physica…

На утро дождь прекратился. Выглянуло холодное, равнодушное солнце. Андрей Петрович Волков, адъюнкт Академии наук, нанял подводу до Твери. Он уезжал, оставив в болоте дорогой барометр и свою уверенность в том, что мир прост и понятен. Он стал старше за эту ночь. И в глазах его, когда он смотрел на воду, теперь всегда таилась тень.

В Петербурге он напишет блестящую статью о флоре Тверской губернии. Но раздел о болотных огнях в ней будет отсутствовать. А когда коллеги будут спрашивать его о природе суеверий, он станет лишь криво усмехаться и переводить разговор на классификацию лишайников. Ибо есть вещи, о которых лучше молчать, если хочешь сохранить рассудок.