Гиена!

Дорога в Сванетию — это настоящее испытание на прочность. Серпантин? Ха, это слово ни близко не показывает, какие дороги приходится преодолевать. Но чего не сделаешь ради моего дела. Ух! Каждый поворот выдирает душу из груди и подбрасывает к самым облакам.

Я ехал к Левану, старому пастуху, про которого в Тбилиси шептались за бокалом киндзмараули. «Тот, кто видел алмасты? Да он ещё и гиен с собой водит!» — смеялись одни. Я так и не понял — кто водит гиен, пастух или «объект». «Он не в себе, с тех пор как жена умерла», — вздыхали другие. Старики перебирались в города, к многочисленным семьям, а этот пастух оставался верен… природе. Но я-то знал, что за самыми невероятными историями часто стоит лишь одно — упрямая, неудобная правда.

Я нашёл пастуха на высокогорном пастбище, у каменной хижины, с которой открывался вид на вечные снега. Леван, сухой и жилистый, как корень рододендрона, сидел на камне, чинил рог для вина. Его лицо, выжженное солнцем и ветрами, было похоже на старую карту горных хребтов. Мы выпили по глотку чачи для приличия, и я спросил прямо.

— Алмасты? — переспросил он на ломаном русском, его голос скрипел как снег. — Да, видел. И не раз. Но это как увидеть туман на перевале — не диковинка. Диковинка была другая. Гиена.

Мужчина посмотрел на меня испытующе, ожидая ухмылки. Но я лишь включил диктофон.

— Мне с детства не верили. Говорил отцу: «Папа, я видел зверя, морда как у шакала, но крупнее, передние лапы длиннее задних, бежит горбом». Отец бил меня по затылку: «Не выдумывай, Леван! Гиены в Африке!» Учителя в школе смеялись. Я замолчал тогда. Но знал, что видел.

Пастух взял посох, встал, глядя в сторону ущелья, поросшего кустарником.

— Я обычно никому не рассказываю. Но знаю через что ты прошел. Расскажу. А было это в конце восьмидесятых. Осень. Я гнал отару с летних пастбищ вниз, к селению. Дорога шла мимо старого колхозного кукурузного поля — уже убранного, но с торчащими кое-где сухими стеблями. Овцы, они чувствуют. Вдруг — вся отара как вкопанная. Не боится, а стоит, уши навострила, носы воздух ловят. И тишина. Даже ветер стих.

Леванов голос стал тише, и я невольно придвинулся ближе.

— И из-за поворота, из-за кустов у дороги, она и вышла. Не спеша. Совсем не спеша. Я сначала глазам не поверил. Ростом с крупную собаку, но сложена… нелепо. Передние лапы массивные, длинные, будто на них вся тяжесть тела. Холка высокая, спина покатая. И морда… Короткая, тупая, чудовищно мощная. Не волчья, не собачья. Гиена. Настоящая, как на картинке в той книжке, которую я в детстве до дыр затер. Шерсть бурая, в грязных пятнах. И глаза — жёлтые, спокойные, умные. Она на нас посмотрела, будто оценила, зевать широко, беззвучно, и села на дороге, перегородив её. Как страж.

Пастух сделал глоток воды из фляги. Но рука его не дрожала.

— Дальше что. Тут из кукурузного поля, справа, шорох. И показался… этот. Алмасты. Низкорослый, действительно, по плечи взрослому мужчине. Весь в длинной, свалявшейся, бурой шерсти, как старая овчина. А в лапах — охапка сухих кукурузных початков, украденных, наверное, ещё в сентябре и припрятанных. Бежал он перебежками, пригнувшись, и визжал. Высоко, пронзительно, как баба, когда её обидели. Не страшно, а жалобно и суетливо. А гиена охраняет.

Левана лицо озарила странная улыбка.

— И вот понимаешь, картина: посреди дороги в Сванетии сидит гиена. Из кукурузы выбегает алмасты с добычей. Мои овцы стоят столбом. А я… я смотрю на это. Алмасты-то не испугался. Он кивнул гиене, будто сказал: «Идём!» И бросился в кусты по другую сторону дороги. Гиена оглянулась на меня, ещё раз зевнула — я даже розовое нёбо и крепкие зубы её видел — и неспешно, все тем же странным, раскачивающимся галопом, последовала за ним. Через секунду их не стало. Только сухие стебли качались.

— И что же потом, что вы сделали? — спросил я.

— Что сделал? Погнал овец дальше. А ночью, у костра, думал. И понял, почему мне не верили. Вы ищете страшного снежного человека. Но у нас-то он другой. Мелкий, противный… Может воровать кукурузу. Но даже у него может быть… друг. Или сторож. Или партнёр. Гиена на стреме стояла, пока он тырил. Чистая работа.

Леван помолчал, смотря на дымок своего очага, уплывающий в холодное небо.

— Я потом рассказывал. Учёным, что приезжали. Одни говорили: «Галлюцинация, мистер Леван, изоляция, высота». Другие, помоложе, глаза загорались: «Межвидовая кооперация! Невероятно!» Но доказательств нет. Только мои слова. И знание вот здесь.

Он ткнул пальцем в грудь, где билось старое, видавшее виды сердце.

— Тогда они ушли. Но я чувствую, они здесь. Алмасты, мазери (на кавказе есть название для обоих полов — алмасты — самка, мазери — самец)… и гиены. Не африканские, а наши, кавказские. Приспособились. И, может, это они умнее нас. Мы границы на картах рисуем, воюем за клочок земли. А они берут и живут. Вместе. И кукурузу воруют. Смешно?

Я выключил диктофон. Смешно не было. Было холодно и очень тихо. Гиены. Алмасты. Межвидовой союз. Это совершенно новая информация, после европейских ученых я первый кто ее услышал. Наверно где-то в синих сумерках ущелья, среди скал, где не ступала нога человека, возможно, действительно притаилась пара жёлтых, спокойных глаз. Спрятались, сторожат покой своего лохматого, суетливого друга, жующего в темноте старую кукурузу.