Гитлер, Баксков и другие... Роман в пяти книгах

Гитлер, Баксков и другие…

(ахинестически-поэмическая эклект-стимпанк фэнтези)

Все персонажи вымышленные! Любое совпадение с реальными людьми — случайно.

Книга первая

— Имейте ввиду, — надеюсь, что в недалеком будущем буду иметь возможность встретить вас в Новой Швабии… — говорил Гитлер, слегка наклонившись к уху Сталина, казалось, слегка улыбавшегося, но внешне никак не прореагировавшего на предложение собеседника…

Было это перед Большой войной на территории Чехословакии, где они встречались в малоприметном замке на площади им. Б. Немцова. Встреча не привлекла внимания мировой прессы, потому как в «Зеленом театре» Праги выступали Дзидзиьё и политолог Мехеев, а в городском парке проходили собравшие горожан «Бандеровские чтения». Анж Дуда присутствовал на встрече наблюдателем от ОБСЕ, будучи всему тому непосредственным свидетелем. Стороны прибыли на стратегических стимпанк-дирижаблях. Сталин — со Власиком, а Гитлер — с пилотицей в сапогах и в кожаном ядовито-зеленого цвета лётном купальнике. Дуде, стоявшему поодаль Гитлера и свиты, летчица приглянулась. И, когда рейхсканцлер Германии отдалился от генералов беседовать со Сталиным, Дуда негромко, но со всей галантностью, полной приторной проникновенности в его бархатном голосе, предложил пилотице:

— А пойдемте-ка покажу вам Кагановича.

— Я предана кагану фюрера! — холодно ответила пилотица, презрительно сделав тонкие губы, чем обескуражила Дуду, у которого даже, казалось, и его пиджак из синего твида покраснел.

Поправив складки купальника, летчица направилась было к Гитлеру, но ее жестом остановил Рудольф, дав понять, что мешать фюреру именно сейчас — не следует: как раз решается судьба Польши. Оставшийся не у дел Дуда нервно засеменил к фуршетному столу и жадно набросился на келбас в подливке из хрена.

«Тоже мне ухажер, — подумала о нем пилотица, — хоть бы шнапса или пива попробовал. Жрет и не пьет! У такого не вредно будет страну забрать и поделить между рейхом и Россией. Такому не нужна никакая Польша». Поняв, что в данной ситуации Гесс ей не помощник, пилотица устремилась на стоянку искать личный дирижабль Геринга, помня, что там, внутри, был паровой аппарат прямой радиосвязи с фюрером, который сейчас увлеченно поведывал Сталину рецепт вегетарианской шавермы со спаржей — «По-берлински».

Несмотря на то что встреча проходила тайно, в обстановке повышенной секретности, все же материал «для репортажа» собирали дальновидно завербованные Абакумовым Ольга Скобеива под псевдонимом Урсула Пфайфер, одетая в форму эсэсовского фотографа, и ее будущий муж Евген Попав под именем Ганса Рихтера, помогавший сервировать и переодетый ради замкового колорита в шутовской костюм — фрак с колпаком. Первоначально советская развед-ставка планировала командировать на сбор информации по встрече товарищей Районного и Губерниева, до которых уже были доведены задания с адресами и явками, но в последний момент все поменялось: Д. Губерниева нашли не слишком спортивным и нестойким к крепким напиткам. У Б. Районного же была тугоподвижность указательного пальца, а пятизарядный перстень-револьвер, который специально для него на всякий непредвиденный случай изготовили в одной из секретных лабораторий, имел недостаточную силу убоя.

Ольга с «Лейкой» на груди явно проигрывала лощеному блеску модной пилотицы и, несколько ущербленная в самолюбии, пыталась придать себе уверенности, живописно ставя ступни своих ног — в положение свастики.

Встреча Гитлера со Сталиным своим чередом, мерно и без эксцессов проходила в интерьере чехословацкого замка, незаметно охраняемого бывшими в штатском людьми из СД и Гестапо.

…А в это время сквозь белые пузатые тучи по направлению из Рублевки в сторону Берлина летел неприметный обтянутый джинсовой тканью дирижабль с ЛГБТ-флажком на кабине, подвешенной ажурными креплениями к раздутой цвета индиго сигаре.

Одетая в модный мышиный комбинезон пассажирка джинсового дирижабля Ксения Сыпчак, склонившись над планшетом спешила подготовить подлежавший изъятию из интернета список компрометирующих ее роликов, о чем она хотела просить фюрера. Ведь было известно, что только фюрер и его великий рейх способны оплатить за весь мир «7-ю винду» и убрать из довоенного паронасосного инета компрометирующие ее, Ксению, ролики. В предстоящих переговорах с фюрером у дирижаблистки Ксении был в рукаве козырь! Кроме того, что она натренировалась перед зеркалом безукоризненно встрепывать руку в приветствии, она была уверена, что это ей идет как никому. Она имела нечто еще, что могла предложить Адольфу Алоизовичу взамен. Это были компроматные ролики на хватившую лишнего и ставшую разговорчивой на одной из пикантных вечеринок Настасью Валочкову. Откуда было знать наивной Ксении, что Гитлер находился не в Берлине, куда она направлялась, а на территории Чехословакии. Ее знакомые агенты Попавы-Скобеивы, с кем могла бы связаться проворная Ксюша, также были по известной причине не в Берлине и из Праги планировали сразу же на маломестной, почти миниатюрной подводной лодке качественной нидерландской ручной клепки отправиться в Албанию — на роспись.

Сталин с Гитлером заседали, деля Польшу, в пражском замке. Билли Гейц, озабоченный перенаселенностью планеты, отсчитывал наличные для передачи разработчикам вируса «горбатой анорексии», чистая свежесработанная в Бельгии вакцина от которой была ему привита накануне…

Ксения летела в Берлин. Анастасия разминалась перед тайной встречей с Николаем — восседала в шпагате на тихом безлюдном участке на трубе газопровода, идущего из России в Катар и оттуда дальше — в Соединенные Штаты. А тем временем младший лейтенант Путен наклеивал изображение панды на лобовое стекло своего сверкающего на солнце медноковаными боками, изрядно потрепанного в шпионских переделках «Ауриса».

Преданная Гитлеру пилотица Марта Брюгге не зарекомендовала себя злой, или доброй, или недотрогой. Неглупа и недурна собой, она в большинстве случаев — и на земле, и в небе — была способна возвышаться над ситуациями и принимать верные решения. Оставив фюрера делить Польшу, идя по незнакомым улочкам Праги, пилотица дышала полной грудью, наслаждаясь, сей раз жизнью — в особенности. Причиной тому были «сталинские соколы», недавно потрепавшие ее в небе Испании. В последнем бою один из них, приблизившись с тыла, повредил пропеллером хвост ее машины, надеясь, что, выпрыгнув с парашютами, они приземлятся вместе, и он уже на земле поступит с нею должным образом — два… или три раза. Но спускавшихся на парашютах враждующих пилотов, к счастью или к сожалению, разнесло на километры порывами ветра, и каждому из них собственным путем пришлось пробираться к своим. Скорее всего «ивану», притворявшемуся испанским ассом, повезло: пилотица неплохо стреляла из вальтера и блестяще могла метать сюрикены… Наконец, напротив одного из пивных подвальчиков пилотица заметила дирижабль своего экселенца. «Масса Геринг» — так Марта про себя величала своего прямого начальника, любившего с детства, как и Лейба Бронштейн, бросать в топку войны «живую силу».

…Сталин рассказывал Гитлеру свежий анекдот про издевательства Черчилля и Рузвельта над неким Шендыровичем. Красный агент Путен, сидя за рулем медно-«Ауриса», проносился мимо Констандина Эрнста, что мечтательно прогуливался с сыном депутатки Мезулинной по Большому Арбату. А блюстителю порядка Аваковду уже третью ночь являлся во сне Сашко Билый и, душевно заглядывая тому в глаза, спрашивал: «Арсене, а чого ти менi не купив краснодарського чаю?..»

***

При виде Марты два рослых эсэсовца, охранявшие дирижабль Геринга, чуть отойдя, индифферентно встали в пол-оборота к пилотице. Они знали о ее негласном праве — в любое время входить в кабину дирижабля командующего авиацией рейха. Многострадального Рейха, какой после обид, нанесенных маршалом Фошем, наконец, начинал вставать со своих посбитых колен — стремительно и победоносно. Пилотица простучала каблуками сапог по четырехступенчатой лесенке и оказалась внутри дирижабля. Марта набрала ей известную комбинацию цифр замка, и крышка паро-коммуникатора поднялась вверх, обеспечивая доступ пользователю.

Уксусно-спиртовые усилители клавиатуры срабатывали бесперебойно, и Марта, не обращая внимания на струи горячего пара, то и дело вырывавшегося между ее пальцев из множественных клапанов передатчика, многократно и настойчиво отстукивала своему фюреру депешу: «Срочно прекратите переговоры со Сталиным о разделе Польши тчк Официант русский шпион тчк». Парофонограмма должна была быть доставлена прямо в карманный приемник адъютанта Гитлера. Но Марта не могла и подумать, что разработанный лучшими умами рейха безотказный прибор фюрерового адъютанта майора Куртца был испорчен — заблаговременно был залит из кондитерского шприца вязким нигролом посредством умелых манипуляций официанта Ганса Рихтера, на деле бывшего русским агентом.

Евген, закончивший свою миссию, уже мчался на пароцикле, заранее припасенном для него за поленницей из дров для замковых каминов разведчицей-напарницей Ольгой. Под мясистым афедроном Евгена два сверкающих лаком лиственничных колеса его паромото в пронизанном сыростью воздухе весенней Праги нервно поскрипывали деревянными спицами.

Марта, расстроенная нерабочим состоянием приемника Куртца, покинула дирижабль массы Геринга. Идя уже в сумерках, она заметила: там и сям, а еще и вон там мелькала тень опытного держателя «дули в кармане» — Андрэаса Пальчевского. «Зачем этот Пальчевский нужен вообще? — думала про него Марта, — ведь столь же непотребен и излишне бездарно шумлив, как и эта русская певица, бывшая эмигрантка. Ведь не может этот Пальчевский ни победить вирус, ни убить одной пулей всех причастных к убийствам на Майдане». Любые эмигранты, не желающие оставаться на родине, были Марте весьма не милы. «…А, еще в мэры желает!» Сама Марта могла летать, истреблять… и еще — любить своего фюрера и курить ментоловые сигареты. Замахиваться на иные виды деятельности ей было несвойственно. «Зачем люди безответственно говорят о том, чего никогда не сделают? — размышляла Марта. — Вот что ему здесь надо, на стоянке дирижаблей?» Рука Марты непроизвольно потянулась к кобуре…

Среди белых пушистых туч, в небе над полями Советской России плыл корпоративный дирижабль серо-агрономического цвета. И пока Гитлер со Сталиным трудились над разделом Польши, Евген Попав давал, как говорится, копоти на пароцикле, удирая от гестаповских ищеек… И пока рука Марты тем временем тянулась к кобуре с вальтером… главный пассажир агрономического дирижабля Дерипаско сквозь наполненную водой полую линзу ревниво всматривался в бесконечные серебристые ковры из давших всходы стимп-озимых — богатых магнием алюминиевых огурцов, и витамином В17 — ЦАМовых помидоров.

***

Сделав кувырок и изящно приземлившись на ноги, Анастасия покинула хребет газовой трубы, на которой восседала в шпагате на протяжении беспощадно установленного ею для себя отрезка времени. Место для тренировки и медитации было выбрано не совсем удачно: время от времени внутри трубы шелестели какие-то твердые фракции, заставляя отвлекаться и вздрагивать во время медитации. Но все равно, будучи по жизни труженицей и здоровой оптимисткой, она чувствовала себя вполне готовой к пикантным ролевым играм с Николаем. «Да, надо будет не забыть слетать в Прагу, чтобы помочь Ксюше встретиться с Гитлером, я же ей обещала». — Вспомнила Настасья, уже садясь за руль перламутрового пароавтомобиля, подаренного ей одним из последних любовников — чересчур богатым и обожавшим «длинноногастеньких».

Никто бы и не подумал, что Баксков, никогда не державший в руках механизм сложнее и тяжелее варгана или микрофона, мог выделывать на своем фотонно-паровом дирижабле «мертвые петли» и крутить «восьмерки». Все началось с того, что однажды после выступления Николая в Дрезденской опере к нему подошел восхитившийся его легчайше-пренебрежительной манерой исполнения сам Вернер фон Браун и, выразив свое восхищение, преподнес ему в дар фотонный квантово-механический преобразователь на быстрых углеводах. Известный колоратурный сопран тут же отогнал свой дирижабль в сервис и попросил специалистов установить на него подаренный преобразователь Вернера. И тут началось — равных на земле и в небе Николаю почти не стало. Дирижабль Николая первым прыгал со светофоров, обгоняя всякие другие сверкающие разноцветной лакировкой аппараты известных фирм, что по маневренным и техническим характеристикам в сравнении с его «Таисией» на деле оказывались жалкими поделками. Удобно утонув в анатомическом сидении фирмы «Икея и внук Эдиты», Николай, шевеля ногами и держась за штурвал, привычно вел свой дирижабль, именно в сей момент — на тяге педальной. Этим он не столько экономил топливные паро-фотоны, сколько поддерживал физическую форму. Постоянно сверяясь с картой, Николай держал путь в направлении чешской деревушки Калиште — родины его любимого композитора — симфониста и песенника — Малера. Именно там должна была состояться его встреча с вожделенной, желанной и такой неповторимой и божественно-гуттаперчевой Настасьей. Николай и Анастасия — как и весь мир — не знали о временном бункере Гитлера, скрытно находящемся в тех местах и обустроенном на время переговоров о разделе Польши. Не знали они и о приказе, полученном пилотицей Мартой, — сбивать без предупреждения все дирижабли, на бортах которых не имеется секретной условной подсветки. Откуда простым практикующим артистическим натурам было знать о шпионских условностях жестокого, беспринципного, грязно-политического мира, который дуче и фюрер постепенно скатывали к явлению с еще небывалыми в стимпанк-мире последствиями?

Пальчевский, крепко любивший абсолютно всякую свою жизнь во всяческих ее проявлениях, гипертрофированно развитым своим шестым чувством почуяв опасность, неподвижно распластался на кабине дирижабля доктора Геббельса. Он помнил совет Берл Лазера, какой тот дал ему на одном из субботних празднеств: «Если вдруг что — замри и не шевелись!»

Всматриваясь в пространство между дирижаблями, Марта с вальтером наготове прошла мимо абсолютно недвижного, распластанного на стенке кабины Андреаса Пальчевского, слившегося, казалось, со всей неподвижной материей, что имела место быть на необъятной стоянке дирижаблей. Когда шаги Марты совсем затихли, Пальчевский зашевелился и верхними альвеолами легких осмелился вдохнуть немного воздуха.

***

Лже-Ганс Рихтер, блестяще проведший операцию по выведению из строя вражеского коммутационного имущества, заглушил свой паро-мото на перекрестке улиц Чапека и Ежа-с-бажен. Дымок от перегретых колес щекотал ему ноздри. Он думал о своей лже-Урсуле-Ольге, что на данный момент оставалась в самом логове врага. Оставалась в полном одиночестве. Но что поделать? Таковы суровые будни практикующего по контракту разведчика. Да ведь и Ольга-то сама виновата. Именно она беспрестанно клевала ему мозги: «Давай поработаем на Абакумова — и виллу на Кипре приобретем!». «И с кем теперь жить на этой вилле, если с Ольгой что случится?» — роились мысли в голове разведчика. Да и самому Евгену надо было выжить — весь город был наводнен ищейками Мюллера. Настанет день — и ему конец. Евген был не наивен — он знал, что его фото утром будет в городе на всех остановках пародилижансов. Весь внутренний мир в теле Евгена вдруг запаниковал от мыслей, что о нем не помнят, забыли! Он почувствовал, как сердце заполняется досадой на сидящее в Москве, в уютных кабинетах, золотопогонное начальство. От холода Евгена, который забыл снять с лацкана фрака бейдж с надписью «официант», бил озноб. Ко всему он чувствовал жуткий голод. Непрошенные капельки слезинок напрашивались вытечь из его глаз. Тело, мозг и желудок наверняка преданного начальством разведчика уже впадали в депрессию, …как вдруг послышались звуки несущегося по Ежа-с-бажен мощного паромобиля, уже прорезающего светом фар предутреннюю туманную серость улицы. Дверца автомобиля, едва сделавшего «полицейский» разворот, открылась как раз напротив трясущегося от холода агента Евгена, в голове которого тут же пронеслась мысль: «Вот и конец…». Но вместо пули в живот до агента Попава-Скобеива из открывшейся дверцы долетел уверенный и спокойный голос лейтенанта безопасности Путена: «Быстро сюда!». Прежде чем утопить в пол педаль пароакселератора, Путен сорвал с Евгенового фрака и бросил поверх опущенного стекла на влажную рыжую брусчатку — бейдж с надписью «официант».

Анж Дуда никак не мог забыть пилотицу, что было причиной его абсолютного, уже трехнедельного игнорирования спальни давно ему надоевшей кислой рыжей супруги, от которой пахло табаком — менее изысканным, чем от Марты. Он почему-то надеялся, что, когда Сталин и Гитлер поделят Польшу, Марта сразу его полюбит и, конечно же, прокатит в небе на своем 009-м «Хенкеле». Но Адольф Алоизович и Иосиф Виссарионович делить Польшу не торопились. Вторую неделю заседая в замке Чехословакии и отправив своих двойников создавать видимость присутствия на непосредственных рабочих местах в Рейхстаге и Кремле, они, настоящие стимпанкические Сталин и Гитлер принялись делить для начала Прибалтику. Прибалтийские земли должен был объехать на открытом паро-автомобиле обмерить и расчертить на условные зоны внедренный прибалтам Йохан Вайс, но ему особо не доверяли — ни Адольф, ни Иосиф. У каждого из них уже были свои разведданные, откровенно говорящие о том, что Даллес был неравнодушен к Вайсу и не раз дарил ему освежающий американский чуингам — блоками. Вайс, прикидываясь овечкой перед обоими «экселенцами», не знал, что энергичный и деятельный советский резидент лейтенант Путен уже дал более везучему, чем талантливому агенту Евгену Попаву-Скобеиву новое секретное задание. И оно состояло в том, чтобы независимо от Вайса сделать свои альтернативные замеры черноземных Прибалтийских земель и вывести средний размер еще не попавших в банки шпрот.

«Главное, — думал лейтенант Путен, везя в багажнике «Ауриса» агента Попава-Скобеива, — чтобы Владимир Рудольфович Соловеев-Ульрихт не разбазарил бы одним воскресным вечером «истины, рожденные от споров». А точнее — некоторые ему известные обстоятельства, касающиеся операции по скрытным замерам чухонских земель Попавым-Скобеивым. Повидавший виды опытный спецслужбист лейтенант Путен как никто понимал, что ни в одном споре еще никогда не родилось ни единой истины. Просто кто-то из спорщиков ловчее навязывал свое мнение другим.

***

Настасья, обгоняя редкие пародилижансы, напористо давила на пароакселератор своего перламутрового каучукоколесного аппарата, с легкостью съедающего километры Чешско-Моравской возвышенности. Сделав значительный крюк ради запутывания следов которые, по ее мнению, должны были отслеживать настырные репортеры светской хроники, мнимый биограф Швейка, а на самом деле — сексуальная туристка, приближалась к условленному месту со стороны Моравске-Будеевице. Она несколько устала от верчения баранки и постоянного утомляющего слух посвистывания пара в механизмах аппарата, но знала, что скоро у нее будет время отдохнуть, а заодно и сперва насладится растяжкой перед вожделенным, полным сладких неожиданностей квестом. Паро-маршрутизатор на приборной блистающей позолотой доске показывал, что осталось проехать мост через речку — а там и уютная гостиница, которую через подставных лиц уже на протяжении последних полутора лет полностью оплачивал Бари. На мосту перед известным местечком оказался полицейский пост с внимательными людьми в форме, какие проверяли вереницу остановленных пародилижансов — интересовались больше пассажирами-мужчинами. Настасью пропустили без лишних формальностей, вероятно, отдав должное эксклюзивности ее аппарата, что напрочь исключила подозрительность полицейских. Еще пару поворотов — и, к остановившемуся у подъезда гостиницы паро-авто Настасьи предупредительно приближалась парковочная обслуга. «Я на месте! Теперь — отдых в предвкушении рая!..» — подумала Настасья пред тем, как снять очки и покинуть кабину утомленного дорогой остывающего паро-авто.

***

Через пару минут после прерывистого сигнала тревоги дежурная пилотица Марта Брюгге была в кабине своего «Хенкеля» и, запустив двигатель, уже выруливала на взлетку. Мощные паромембранные шумоуловители — одно из выдающихся инженерных достижений рейха — учуяли работу винтов неопознанного дирижабля за много километров до бесполетной зоны. Брикетно-урановый радар с совершенной паро-стрелочной индикацией безошибочно направлял самолет Марты навстречу летящему выше птиц дирижаблю Николая. Любимец вождя, обладатель самого золотого голоса паромеханической эпохи колоратурный сопран в полудреме, одевши наушники и включив автопилот, слушал пластинку с Каем Метовым и мечтательно поглядывал на мимо проплывающие облака.

Марта решила использовать пароогнемет и пулемет «спарку», стреляющий игольчатыми патронами, одновременно. Раздумывать было некогда: оператор паро-шумоуловителей немного зевнул, попив накануне шнапса в компании с крестьянками-чешками, и неопознанный дирижабль плыл уже почти над Калиште. Сделав круг над непрошеным гостем, Марта разобрала на его борту непонятные ей килирические знаки «Таисия». Выполняя свой недвусмысленный приказ, пилотица, зайдя сверху и с тыла и поймав в прицел кусок раздутой сигары, потянула на себя гашеточную ручку. Из носового пулемета эксклюзивного два ноля девятого «Хенкеля» в неопознанную раздутую сигару брызнули светящиеся пунктиры. Корпус огурцеобразного непрошенного воздушный гостя с непонятным для пилотицы названием почти в мгновение запылал малиновым пламенем. Уже беря обратный курс на свой аэродром, Марта заметила внизу едва освещенного светом догорающего дирижабля пилота, что спускался на аварийном паро-кевларовом шаре — также подарке Николаю от Вернера фон Брауна…

Марта не имела садистских наклонностей и не стала стрелять по парашютному шару, что спускался. Свой приказ она выполнила. На земле пилотом дирижабля-нарушителя пусть занимаются люди Мюллера из IV отдела РСХА.

Урсула Пфайфер — она же Ольга Скобеива — вторые сутки сидела в камышах в прохладных водах Влтавы. Утепленный водолазный костюм немного спасал от длительного соседства с холодной водой. После того как ее напарник и сожитель Ганс-Евген залил из кондитерского шприца дурно пахнущим нигролом приемник адъютанта Гитлера Куртца, Ольга по предусмотренному ходу операции сперва, запершись в туалете, переоделась трубочистом и, вылезши на втором этаже из камина, ушла через окно. Далее ей пришлось откопать в тайнике водолазный костюм и сидеть в воде, пока не успокоятся все агенты Мюллера со своими собаками и пока за ней не придет человек с красной удочкой. Человека не было третьи сутки. И с каждым часом ожидание становилось все томительнее. Редкие рыбаки, что появлялись на берегу реки время от времени, все были с обыкновенными неяркими удочками. Ко второй половине дня, что как раз наступила, рыбаки обычно исчезали. И только один упитанный настырный чех в натянутой почти на глаза гуцульской шляпе — все сидел и тупо не отрывал взора от поплавков своих снастей. Упоротый рыбак был помехой в осуществлении желания намерзшейся в воде Ольги хоть немного попрыгать на берегу, чтобы согреться. Но вот, рыбак в шляпе, не спеша поднялся с походного табурета, …потянулся… Стал, наконец, собирать свои снасти. Собрав все, он неожиданно, как фокусник, достал откуда-то красное удилище и воткнул его в прибрежный песок.

Рыбак на паро-мото с коляской — это был Владимир Рудольфович Соловеев-Ульрихт, выполнявший по приказу лейтенанта Путена свою миссию по переброске на родину агента Скобеивой, — бережно встроил в коляску своего паро-мото посиневшую от холода Ольгу. Затем накрыл пледом и на заранее приспособленные к боковинам коляски кронштейны приладил поверх Ольги площадку с пенопластовым, якобы запасным двигателем от своего же паро-мото. Ольга стала совсем невидна постороннему глазу. Пенопластовый же двигатель был специально изготовлен на заводе «Молот», в секретном отделе, с использованием новейшей паро-голографической технологии и визуально его невозможно было отличить он настоящего. Надевши шлем, паро-мотоциклист завел трехколесный аппарат и включил рычажок функции «теплая коляска». Почувствовав тепло, тело спасенной разведчицы расслабилось, и она скоро заснула полностью отрешенным от мира сном. …Приснился ей смущенно улыбающийся укрокреакр Вячеслав Николаич, одетый в красную косоворотку и шаровары. В руке его был большой деревянный пивной бокал в головном рельефе гоголевского Пацюка.

Выжимая педаль пароакселератора на полную, порядком уставший, но с чувством наполовину выполненного долга Владимир Соловеев-Ульрихт уверенно направлял свой паро-триал в сторону границы Венгерского королевства.

На подлете к аэродрому базирования Марта просверлила небо «двойной бочкой», давая понять всем, ее видевшим снизу, что задание выполнено. Посадив машину и будучи верной своей утрамбованной летными буднями привычке, пилотица достала из пачки пахнущую ментолом тонкую сигарету и, отодвинув фонарь, не снимая шлема, охотно затянулась. «Наверно заблудившегося на дирижабле поляка, что спускался на паро-шаро-парашюте, уже догрызают служебные собаки рьяных служак из гестапо», — подумала она. Марта нисколько не сожалела о своей атаке беззащитного гражданского «Таисия». Ведь фюрер, которому она была предана всей своей арийской душой истинно немецкой женщины, должен был быть предельно огражденным от всяческих рисков со стороны всех этих коммунистических красных, особенно, не дай гот, коварных польских, молдаванских или русских… В глубине души Марта, конечно, чувствовала, что она где-то, как-то местами поигрывает роли в этой жизни. Ведь когда она была вне роли, то допускала в себе сомнение в том, что Гитлер во всем мог быть лучше Шиллера или Гете. Наедине с собой лучшая пилотица рейха даже признавалась сама себе в том, что курит для удобства быть не во всем честной. Марта не знала, что корни ее сомнений — возможно, в ее полностью русском происхождении. Ее приемным родителям, немецким евреям, удалось, бросив в Заволжском разоренное гражданской войной небольшое хозяйство с овцами и зубным кабинетом, уехать с удочеренной полуторагодовалой русской девочкой в Германию. Но Марта этой правды не ведала. А из всего русского любила только модель самолета «Илья Муромец», висевшую под потолком в ее спальне, и еще, сама, не зная почему, русские романсы. Докурив сигарету, Марта ловко выбросила из кабины на крыло пару своих как натренированных, так и очаровательных ног и грациозно соскользнула на землю, предоставив машину техслужбам аэродрома. Ее боевое дежурство закончено. Сейчас — она сядет на свой двухколесный паро-мото, отмеченный на паро-тендере розово-фиолетовой свастикой, промчится через, такой загадочный, ночной лес… И окажется в своей уютной съемной квартирке с волнистыми бежевыми занавесками и шикарной белоснежной ванной.

***

Золотой голос Паросиловой эпохи колоратурный сопран Николай Баксков находился внутри прозрачно-кевларового — спасибо Вернеру фон Брауну — парашюто-шара, зависшего в верхушках высоких деревьев. Николай был в ступоре. Он никак не мог поверить, что самый до сих пор большой ужас в его жизни вроде как закончился. «Давно надо было сваливать из этой Рашки, захватив лучшие сценические костюмы! Свои, а то и смежного певщика Филиппа. Что за страна?! Не может построить для народа несгораемый дирижабль!» — в сердцах возмущался Николай, проявляя минутную слабость. Сейчас он даже совсем забыл, куда и зачем летел. В полной темноте он нащупал зеркальце с фонариком и, взглянув в него, ужаснулся! От пережитого страха его блондинистые волосы потемнели и стали цветом, точно, как борода у депутата Милонава. «Надеюсь, это временно», — в испуге предположил Николай, не в силах допустить мысль, что Милонав теперь сможет везде, где ни попадя, срывать часть его аплодисментов. Порывшись в карманах порядком порыжевший Николай нащупал прибор ночного видения на микро-паровой оптике и посмотрел вокруг… «О Го-осподи-и-и!» — впервые в жизни фальшиво пропел, а не проговорил любимец публики и вождя народов золотоголосый сопран. Он с ужасом увидел: до земли, где под ним зачем-то, едва различимые в полумраке, целой шеренгой целеустремленно пробежали какие-то господа с собаками, было не менее 20-ти метров!

Николай схватился за голову. «Люди с собаками… Наверное, деятельные члены Совета Федерации какого-нибудь Богемского или Моравского», — подумал про них Николай — резво скрылись из виду. Значит, кричать о помощи сквозь звуконепроницаемые стенки шара уже было бы глупо. С досады Николай стукнул кулаком по нехитрой приборной доске парашюто-шара. От удара откуда-то снизу ему прямо на ноги, упал спас-жилет, компактно упакованный в прорезиненную сумку. Удрученный досадной ситуацией Николай не сразу вспомнил про полиаморфный паро-шаро-спасательный жилет, подаренный ему на гастролях в Бразилии дедушкой Илона Моска. Множественные шары жилета, реагируя на препятствия изменением температуры в смеси гелия с парами текилы, соответственно, давлением внутренним и, соответственно, меняя свой размер, позволяли беспроблемно спускаться с деревьев любой высоты.

Из спиртного Марта изредка предпочитала лишь светлые вина. Однако за отсутствием таковых выпила с коллегами-пилотами Люфтваффе из свободной смены фужер-другой Баварского пива. Пропев в компании с ними пару куплетов «Хорста Веселя», Марта поспешно распрощалась с подвыпившими «ястребами Геринга» и, пока не начали рассказывать сальные анекдоты, направилась к своему паро-мото. И вот строенные фонари ее двухколесного, на паросиловой тяге «железного друга» уже освещают ей путь, мчащейся по лесной дороге сквозь стены из сосен в чешское местечко, к белоснежной ванне, бежевым занавескам и американскому патефону…

***

Николай Баксков не особо любил рисковать. Сидя в застрявшем на макушках деревьев парашютном шаре Илона Моска, он разгрызал последний сухарь аварийного пайка и шестой раз проверял надежность застежек-креплений надетого спасательного жилета. Звезды на небе тускнели и исчезали. А темнотищу внизу начинала постепенно вытеснять предутренняя туманная серость. Николай уже и привыкал к высоте. Он вспомнил, как пел на корпоративе НКВД, тайно устроенном — самим Николаем Ивановичем. Тогда он пел, стоя на балконных перилах, — а это было на предпоследнем этаже московской высотки! — А, вы смелы. — сказал ему тогда Ежов. — Я бы не смог стать на перила

— Что вы, вам ли по перилам ходить! Вы — щит и меч родины! Любимый вы наш народный комиссар! — Незамедлительно нашелся что ответить певщик. Ежов оценил тогда ту, как оказалось, легкую, своевременную и виртуозную лесть артиста. И поэтому колоратурный сопран не фигурировал в «деле врачей». Хотя следователями подшивались к делу сделанные скрытно фотографии Бакскова в моменты приобретения им у зубных докторов золотых заготовок под коронки. Любимец публики хотел тогда заказать себе золотой медальон — чтоб был потяжелее, чем у так и не полюбившего баскетбол певщика Керкорова. Вспомнив все это, Николай стал уже совсем не бояться, а то и презирать ее — высоту. Наконец, проверив все застежки жилета, Николай надел на голову пробковый шлем, поцеловал свой нательный стограммовый палладиевый крестик и, заглянув еще раз в инструкцию, нажал одновременно две кнопки на пародистанционном пульте. Круглый корпус шаропарашюта, разделившись на шесть лепестков, тут же выстрелил ими в стороны и вверх, открывая путь в нижнее пространство, и мгновенно обросший надутыми шарами пилот сгоревшего дирижабля стал, переваливаясь через толстые ветки деревьев, приближаться к земле. Хотя дедушка Иллона Моска, изобретший этот шаровый самоспасатель, и знал свое дело, но ленившийся проходить техосмотры, пересыпать тальком и менять хоть иногда текилу в самоспасателе Николай сам косвенно поспособствовал тому, что один шар вышел из строя. Уже у самой земли он, этот шар, раздулся до невероятных размеров, и, сидя на его верхушке, почти на трехметровой высоте, артист не знал, что предпринять дальше. Но он ничего и не предпринимал. Уставший и осознавший, что большие опасности позади, он просто заснул на мягкой амортизирующей поверхности раздутого предательского шара.

Ночь постепенно превращалась в раннее утро.

Гитлера, заключившего для себя, что Сталина при разделе Польши обмануть не удастся, мучила бессонница. Сталин, уверенный, что отхватит от Польши ее самый лакомый кусок — под дополнительный аэродром для своих «соколов» — спал спокойно. Ксения на своем дирижабле возвращалась на Рублевку, так и не увидевшись с фюрером, даже, несмотря на все усилия Настасьи, к которой был расположен Йозеф и почти все высшее командование рейха.

А управляющая движущимся на лесной дороге аппаратом пилотица ощущала прилив сил от окружающей ее просыпающейся весенней природы. Сейчас, на своем паро-мото, она полностью была самой собою и нисколько не играла никакой роли. Ей было как никогда хорошо. Она осознавала, что лучше ей может быть только в небе, в кабине ее истребительно-бомбардировочного «хенкеля».

«Нет, без остановки не обойтись», — почувствовала Марта и направила паробайк с лесной дороги по едва заметной тропинке прямо в лесную чащу. Выпитое в аэродромном буфете пиво, пройдясь в ее организме по кишечнику и кругам кровообращения, уже давно назойливо просилось наружу. Марта бросила на сидение перчатки, достала из секретного бардачка своего паробайка пару мягких салфеток, флягу с водой и, на ходу расстегивая молнии комбинезона, направилась в показавшееся ей удобным место под одной из небольших елей.

Марта ценила полностью принадлежавшие ей свободные минуты и после вынужденной остановки не спешила продолжить поездку. Она захотела выкурить сигарету и еще походить по хрустящей под ногами опавшей хвое, но вспомнила, что сигареты оставила механикам на аэродроме, — она догадывалась, что те к сигаретам из ее рук относятся как к артефактам.

Пройдясь еще немного в сторону от дороги, Марта вдруг увидела необычную картину. По огромному шару, почти на трехметровой высоте ползал человек в шлеме из пробки, вероятно, соображая, как ему добраться до земли.

Мгновенно оценив обстановку, Марта левой рукой вынула из кобуры вальтер и неслышно сняла с предохранителя. А правой — расстегнула левый наружный боковой карман комбинезона, где находилась сюрикенная обойма и, почти не размахиваясь, одним отработанным движением кисти резко метнула сверкнувший, словно молния, кусочек металла в раздутый шар. Из продырявленного шара с громким хлопком, шипением и свистом вырвался наружу гелий с парами текилы. Николай, накануне переевший от волнения из аварийного сухого пайка, ударившись пятой точкой о мшистую землю, икнул и пукнул почти одновременно. Невидимое текиловое облако, покинув пронзенный брошенным сюрикеном и сдувшийся парашюто-шар, стало обволакивать и Марту, подобралось к ее лицу… И легендарная некоторым образом уже при жизни пилотица Марта Брюгге, не избегавшая лобовых атак и прочих опасностей на своем истребительном бомбардировщике с победительной бело-черной свастикой на стабилизаторе, вдохнув паров текилы, выронила пистолет и свалилась наземь, словно скошенная травинка.

***

— А в чем видит Герр Сталин конечный смысл «мирового пожара», раздуваемого вашими комиссарами? — вкрадчиво и вежливо вдруг поставил рейхсканцлер, как бы, не в тупик, советского вождя, вперив в него свой гипнотический взгляд.

Сталин не заснул под медиумическим взором фюрера. Он, Сталин, неспешно помял в руках трубку и сказал:

— В вашем гэрманском фашизмэ, кромэ крыка, дэмонстратывнасти и заявляэмай агрэссыи, нэт ваабщэ ныкакова смисла!

Гитлер ничего не ответил, но ему польстило, что Сталин сказал «вашем германском фашизме». Германского фашизма еще не было, и Адольф только успел взять три урока фашизма у Бенито Муссолини — дистанционно, по паротелевизионному приемнику.

Стоит сказать, что Сталин и Гитлер на долгих переговорах по разделу Польши сдружились и уже стали иной раз понимать друг друга почти без слов. Этому в достаточной степени поспособствовал и казус с Генадьем Зигановым, который, взявшись неизвестно откуда, проколесил мимо беседовавших мирно вождей, да прямо перед ними — в кабине старого чумазого паровозика с большой красной звездой на выпуклом паровозном лбу. Такие явления неудивительны в эпоху стимпанка, легко пронизывающего все измерения. Паровозик остановился, окатил клубами белого пара стоявших ближе всех Риббентропа, Молотова и всю двустороннюю свиту из генералов. Высунувшись из кабины паровоза, Генадь Ондрейвич провозгласил, как всегда, дело. Генадь Ондрейвич — это было известно всем — всегда говорил дело. И он воззвал: «Плодитесь, размножайтесь, заселяйтесь где хотите! Но только на виду у правительства народного доверия, которому народ разрешает распродавать недра, облигации и паро-циркониевые гаджеты! И не дай бог, чтобы вы притесняли коммунистов Пенсильвании или поигрывали в либерастические игры! Уж мы, коммунисты, будьте уверены, отыщем деньги за распроданные неизвестно куда наши советские недра! Наш пенсионный фонд единым строем выступает за военное сотрудничество СССР и Германии!». При этих последних словах у едва не прослезившегося Гитлера возникло желание обнять Сталина. Но вегетарьянски уважая протокол, фюрер только незаметно и с чувством коротко, рывком схватил и пожал левую руку собеседника. Паровоз, непонятно как приехавший при полном присутствии полнейшего отсутствия рельсов, дав свисток, резво умчался. …Видимо, на поиск денег, вырученных за проданные недра.

— Что есть «гаджет», о котором говорил этот взволнованный человек в паровозной будке? — спросил Гитлер, наклонившись к уху Сталина.

Советский вождь коротко мотнул головой и пожал плечами, дав понять, что тоже не знает, что есть «гаджет». Но про себя Сталин о Гитлере подумал: «Гад же ты!».

Марте, на некоторое время заснувшей от паров текилы, приснился один из прекраснейших моментов ее раннего детства. Она с родителями на пляже озера Штоссензее. Плещется в теплых его водах, видит плавающих у самого берега маленьких, юрких, шевелящих плавниками рыбок, а в небе — радостно голосящих, кружащихся чаек.

***

Пришедший окончательно в себя и испытавший удовлетворение от благополучного спуска с неба и с дерева, на каком застрял, Баксков достал из кармана зеркальце и с радостью отметил, что «милонавская» рыжесть с него спала. Он снова — о счастье! — тот же прежний любимец публики — неподражаемо поющий блондин! Николай, глядясь в зеркальце и поправив челку, вдохновеннейше, совершенно бесплатно и даже не за аплодисменты, неожиданно для самого себя вдруг посреди утреннего леса запел:

«Ивушка зеленая,

Над водой склоненная,

Ты скажи, скажи не тая,

Где любовь моя…».

…От громкого пения сознание Марты трансформировалось из сновиденческих миражей с теплыми водами детства в действительность, и она приняла сидячее положение. …Какой-то светлый парень в обрывках от шароспасательного устройства удивительно приятным голосом пел на непонятном языке песню, берущую за душу…Вдруг Баксков заметил сидящую Марту, уже подобравшую свой вальтер и на него направившую. От такой неожиданности сопран, любимец вождя, резко перешел на исполнение тирольской песни… и стал глохнуть, как патефон, истощивший энергию пружины. Марта не могла не отметить, что некой своей творческой вдохновленностью и добродушием, написанными на его лице, поющий парень выгодно отличался от всех самодовольных зазнаек из Люфтваффе.

«Жаль, что он не фюрер», — подумала Марта. По истлевшим ошметкам «Таисия», кое-где валявшимся, Марта догадалась, что перед ней пилот сожженного ею же неизвестного дирижабля.

— Мадам, мадам! — запричитал Баксков, не зная чешского. — Я не маньяк! …Карел Готт! Йозеф Швейк! Ян Гус! Отченаш Яношек! Хинди-Руси бхай бхай!..

Ствол пистолета стал опускаться. Марта почувствовала, что этот бесхитростный парень чем-то ее притягивает, словно некий магнит.

— Какой непонятный язык! — досадливо и чуть слышно произнесла сама себе Марта по-немецки.

И тут, имевший острый и утонченный слух Баксков, который выучил немецкий раньше, чем русский — по немецко-турецкому разговорнику (разговорник бабушка подкладывала под низкую подушку ребенка в коляске), — воспрял!

— Фрау! Фрау, нихт шиссен! Не стреляйте! — заговорил он на вполне понятном немецком. — Я потерпевший крушение дирижабля путешествующий несчастный русский артист, выигравший в корпоративное лото сексуальный тур…

Здесь вдруг он осекся, опомнившись, что сказал лишнее очень красивой женщине с бесстрашным, не умевшим не нравиться лицом.

— Вот так сюрприз! — сказала Марта, пряча в кобуру пистолет. — Я думала, что плохой немецкий здесь знает только Анж Дуда. Но Анж — мне не нравится. По-моему, он обыкновенный политический манипулятор и торгаш, готовый продать земли Польши, а заодно и Украины. Прошу прощения, если вас напугала.

— Что вы, какие пустяки!

Вдруг вспорхнув, Баксков сорвал на ходу пролесок и через секунду коленопреклоненный стоял около сидящей на засохшем мху Марты, картинно и верноподданнически протягивая ей цветок.

— Самой очаровательной девушке Чехословакии! — сопроводил Баксков дарительный жест пришедшей на ум своей записной речевкой.

Поблагодарив, Марта воткнула пролесок торчать в кармашке с сюрикенной обоймой и, представившись в ответ «таинственной лесной феей», выразила искреннее сожаление о потере Николаем своего воздушного судна. Николай, схватив руку собеседницы, прильнул к ней поцелуем (совсем как не так давно к руке своей подруги Настасьи на Мальдивах, где настойчиво и нередко в этом упражнялся) и, глядя отнюдь не скромно в глаза Марты, зачем-то истово поклялся:

— Я незамедлительно приобрету новейший, современный несгораемый дирижабль на более совершенной паро-фотонной тяге и назову его «Таинственная незнакомка»! — скороговоркой протараторил артист, забыв, что квантово-механического преобразователя на быстрых углеводах, подаренного фон Брауном, больше нет. Сгорел вместе с его дирижаблем и набором пластинок с оперными ариями и «Каем Метовым».

— Слишком длинно. Назовите проще — «Марта», — загадочно улыбнувшись, предложила пилотица.

Конечно, Марта не могла не предложить доставить на своем паробайке к гостинице вволю настрадавшегося русского сопрана, его же — секс-туриста. Но Баксков уже не хотел в гостиницу. Он хотел подольше побыть с очаровательной пилотицей, какая ему нравилась так же сильно, как и Анжу Дуде. А возможно, что и больше. Он, Николай Баксков, уже значительно меньше думал о таких бесконечных и умеющих иногда пламенеть ногах Настасьи, с которой у него как раз программа в рамках романтичного, полного приятных неожиданностей адюльт-тура на чехословацкой земле.

Вместе с Мартой они пошли под руку по лесной тропинке. Долго шли молча. Сопран не знал, что сказать. Да и говорить не хотелось. Душа Николая пела. Он забыл про усталость и чувствовал себя на подъеме. И откуда только брались силы?

— Слышите? Птичка поет! — вдруг сказала, приостановившись, Марта.

— Я сегодня эгоист! Слышу только исключительно себя и свое бьющееся сердце! — отвечал зачарованный пилотицей сопран.

— Эгоизм — это плохо — сказала Марта. — Любить только себя — некрасиво и бесплодно!

— Разве мы, люди, знаем, что есть эгоизм? Мы просто чувствуем нечто внутри нас, что заставляет с чем-то считаться, к чему-то прислушиваться, — Парировал сбитый пилот.

— Эгоизм есть жадность, зависть и агрессия, — просто сказала Марта.

— Фихте? — уверенно предположил Баксков, прочитавший в отрочестве всего Шопенгауэра и Фейербаха с Кантом.

— Нет, это я нашла в немецком издании «Словаря разумений слов» Палыча. Здорово, правда? Мы, немцы… то есть чехи, — опомнившись, исправилась тут же Марта, — предпочитаем, чтобы все — по полочкам.

Баксков почуял в Марте интеллектуалку-ведунью, и у него пусто засосало под ложечкой.

— Когда сосет под ложечкой — произнесла вдруг Марта, — это в человеке возбуждается гордыня. Такое бывает, когда самооценка индивидуума недостаточна и требуется подпитка похвалой со стороны.

— Гордыня, эгоизм… Не понимаю разницы, — задумчиво сдавленным голосом проговорил сопран.

— Вот из эгоизма и получается гордыня, когда к жадности, зависти и агрессии в человеке добавляется страх не оправдать ожидания окружающих.

Николай был ошарашен философскими психологизмами умной Марты. Ему на мгновение показалось, что он уже не сможет запеть — никогда. Баксков не знал, что умствования Марты были подсказкой некоему российскому режиссеру, понаставившему фильмов и теперь осмысливавшему прожитое, пока его брат на фоне мирового коллапса изгонял из страны бесов-юристов. Такое бывает в наполненной паром эпохе стимпанка — элементальная передача информации на скрещении временных измерений.

Николай с Мартой вышли на опушку леса. Пред их взором открылся прекрасный вид на лежащий в низине раскидистый чешский городок, дымящий пароконденсаторами, что накапливали энергию для очередного рывка в чехословацко-немецкий паро-прогресс.

— Что у вас в России весна в этом году холодная? — спросила Марта.

— Холодная… но долгожданная, — чуть задумавшись, отвечал Николай, с благоговением и мурашками в спине прикрывая своей пятерней тыльную сторону ладони своей удивительной спутницы.

Марта погрустнела. Задумалась: «Бедные танкисты фюрера. Они будут мерзнуть по утрам в своих холодных чехословацких танках, в которых нет отопления. Надо будет не забыть сказать об этом Рудольфу, чтобы он обязательно передал это Адольфу!». Оригинальный, созданный в единственном экземпляре ее истребительный бомбардировщик «Хенкель 009» в отличие от чехословацких танков был оборудован паронагревательным кондиционером с паро-интеллектуальной авторегулировкой новейшей системы «Умный самолет». Самой же главной изюминкой для Марты в пилотской кабине было наличие встроенного патефона с паро-прижимным адаптером, не прекращающим воспроизведение даже на самых крутых виражах.

Пройдясь чуть вниз по склону, по наезженной дороге, идущей вдоль опушки, Марта и Николай наткнулись на оставленный на обочине паробайк пилотицы. Надо сказать, что Николай с того времени, как заимел себе дирижабль, технику полюбил, и он хотел попросить Марту, чтобы дала ему порулить ее массивным паробайком, с розово-фиолетовыми свастиками на сверкающем никелем бензобаке. Однако, подумав о возможности обнимать обтянутую кожей талию Марты в предстоящей их совместной поездке, будучи на месте пассажирском, тут же оставил эту идею. Марта включила запыхтевший парогенератор своего передвижного средства, предложила усаживаться Бакскову, а сама засмотрелась на экран планшета, встроенного на приборной доске паробайка и понажимала на нем кнопки. Николай усаживался на заднее сидение, думая о том, что самое лучшее в мире — это ехать, крепко держась за талию Марты. «Как поедем — буду петь! Ехать и петь!» — решил сопран Баксков.

Но только Марта, взявшись за руль, перебросила ногу через сиденье, как по обеим сторонам могучего технологичного паробайка снизу на паро-гидравлическом механизме выползли поручни с удобными ручками для пассажира, напрочь убившие необходимость прикасаться к водителю для подстраховки во время движения.

***

Владимир Рудольфович Соловеев-Ульрихт удачно доставил Ольгу, куда ему и было приказано развед-ставкой — в секретный санаторий для работников КГБ и внешней разведки, расположенный в соснах под Мункачем. Владимир, сдавший с рук на руки агента Ольгу принявшим ее товарищам из арендованного у надежных венгров санатория, еще полдня циркулем неуклюже передвигался на широко расставленных ногах — от того, что провел много времени в паро-мотоциклетном седле. Многие прохожие его шарахались, потому что был похож на Робокопа, боровшегося с собой, чтобы на ходу — прямо в штаны — не отправить естественную надобность.

Ганс Рихтер, красный разведчик, т. е. Евген Попав-Скобеив, дерзко и рискованно завезенный лейтенантом Путеным в Прибалтийские земли, успешно легализовался. Ему пришлось облачиться в легенду «спекулянта «Рижским бальзамом». К спекулянтам полиция была не столь внимательна, как к честным труженикам консервных заводов и рыбакам, небрежно отмеченным печатью пролетарского происхождения. Так что Евген, стремительно легализовавшись, уже тайно вершил по заданию Путена свою новую разведывательную миссию — замерял шпроты, еще не попавшие в банки, и измерял прибалтийские целинные земли. Передвигаться ему приходилось на велосипеде с раскладным землемерным циркулем в бардачке и пистолетом под мышкой. Евген не любил оружие. Но на пистолете под мышкой настоял этот требовательный и придирчивый лейтенант с голубым металлическим блеском в глазах. Велосипед Евгену тоже не очень нравился. Но другого выхода, чтоб не привлекать излишне внимание, не было. Страна Прибалтика, или Чухония, как ее называли во встающей с колен Германии, была в эпоху довоенного стимпанка слаборазвита, и из продвинутых транспортных средств едва ли насчитывала три-четыре сотни на всю страну небольших воздушных шаров на педальной тяге. Любой самодвижущийся механизм в Чухонии привлекал много внимания.

— Ну, что ж, Валдисович, — сказал ему тогда понимающе лейтенант Путен, доставая из багажника паро-авто велосипед, — хоть икроножные подкачаешь.

Принимая за седло подержанный велик, агент Попав-Скобеив ревниво косился на сверкающий лакировкой и хромом мощный и комфортный паромобиль лейтенанта Путена, которым тот неизвестно почему владел — скорее всего, явно не по рангу. Проведший сутки за рулем, невыспавшийся лейтенант — на секунду пожалел агента, забрасываемого в одиночестве в чужую страну, где уже частично орудовала беспощадная рейхсполиция. Путен хотел сказать Евгену на прощание, что обязательно через два месяца устроит ему двухчасовое свидание с его будущей женой и соратницей Ольгой, которую с удовольствием доставит сам — лично. Но все же, прежде чем уехать, чтобы не расхолаживать агента перед заданием, только и сказал:

— Местная валюта — корпус велосипедной фары. Ампула с цианистым — не забудь — каблук левого ботинка. Прощай.

Красный паромобиль с Путеным взревел и тут же взмыл вперед по трассе, выпуская белый пар из шести глушителей. Агент Попав-Скобеив, или Тынис Канчельскис, как теперь его звали по легенде, еще долго стоял, опираясь на велосипед, и глядел вслед исчезающему вдали паромобилю «старшего».

Валерьян Викторович сидел в светло-бежевом пиджаке в кабине фиолетового паровоза, у которого спереди были большие широко раскрытые глаза с ресницами. Паровоз тащил за собой открытый вагон-кабриолет с веселыми людьми. Самый веселый-развеселый в вагоне был абрикосовоглазый толстяк Леонид Быковатов. Он певуче декламировал под баян, на котором сам же себе аккомпанировал:

«Пякен — он не бульбосракен!

Не бла-блашный идиот!

Потому что не городит,

Где не надо, огород.

Пякен скажет: «Не русня,

Вы же — подпиндосные!»

Мы ответим: «Это да,

В год невисокосный, нах!»

Пякен скажет: «Ква-ква-ква!»

Мы ответим: «Пук-пук-пук,

На дворе «трава-дрова» —

Нам — пиндос, маланцам, — друг!»

Леонида сменил некий подвыпивший молодой казах в очках (как потом выяснили спецслужбы Сталина — студент второго курса Литинститута), он спел под балалайку:

«Но зачем нам Пякена нашим резидентом?

Мы хотим Аваковда видеть президентом!

Нам зеленый президент — слишком презеленый.

А Аваковд — хитрожоп, чертом прикопченый.

Он шустер и дальногляд, не всегда в истерике.

Может дело развернуть лишь лицом к Америке.

Пякен — правильный пацан, выше пидераства,

Он бы смог Аваковду стать джедаем братства…»

— Что за непонятная порнографическая ерунда? — возмутился Гитлер, обращаясь к Сталину. — Эта какофония не из нашего времени!

Сталин с трудом приподнял левую ладонь. Сказал тут же подбежавшему к нему Власику:

— Пазавитэ, пусть Гурджиев с этым разбэроцца. Что-та из будущева тут, панымаиш, внэдрылась.

Глазастый паровоз, наморщил брови, пошевелил глазами-фарами и испуганно исчез, неожиданно и резво сиганув в бок вместе с открытым вагоном-кабриолетом. «…Он, Авака, всех обул, агрессивноватый, и запущенный им пул — «борода из ваты…» — затихающе доносилось блеяние студента-очкарика — уже из полурастворенного в нигде глазастого паровоза. Куда их вез Валерьян Батькович и где должен был быть отцеплен вагон с проедателями средств, выделяемых на «права человека» — так и осталось навсегда невыясненным.

— Резонансная точка в сакральной геометрии, — монотонно вещал Гурджиев, — оказала влияние на шишковидные железы, связующиеся с эпифизами в процессе распознания временных флуктуаций, что, вероятно, явили большим полушариям зрительно-звуковые пазлы из будущего, что особенно характерно для эклектической фотоноидально-перверсивной петли эпохи развитого стимпанка…

— Ладно, потом расскажешь, а то Гитлер этот, панымаешь, услышит и пэредаст все Ротшильду, — несколько нервно перебил Сталин Гурджиева.

У Сталина с Гитлером пока никак не получалось поделить честно Прибалтику, и они пошли к фуршетному столу, который сервировали семь совершенно голых официанток под бдительным контролем гестаповских наблюдателей. Аналитики из 6-го отдела РСХАА сделали надлежащие выводы, после того как красные шпионы испортили неприятно пахнущим нигролом дорогостоящую вещь, принадлежавшую адъютанту фюрера — полковнику Куртцу.

***

В Калиште Марта притормозила паробайк — прямо у входа в гостиницу «Альбац». Эргономичные подлокотники ушли вниз-внутрь, давая Николаю возможность покинуть удобное сидение паромото.

Как же ему не хотелось расставаться с Мартой. Как не хотелось…

— Мы увидимся?.. Я хотел бы отблагодарить вас за оказанную мне помощь! — произнес сопран, с надеждой протягивая обе руки навстречу Марте. Но Марта даже не собиралась заглушать двигатель своего паромото.

— Нет, милейший, — был неожиданный для Николая прохладный ответ Марты сквозь цыканье пара вхолостую работающего двигателя паробайка. — У меня эту неделю много дел… на молочной ферме. А свой новый дирижабль, который собираетесь приобрести, назовите лучше «Настасья».

Паробайк Марты взревел, рванул вперед по улице и скоро скрылся в потоке пародилижансов. «Золотой голос» Стимпанк-эпохи Николай Баксков еще с полминуты стоял с протянутыми руками, ничего не понимая и не веря в такое нелогичное завершение своего, казалось бы, многообещающего увлечения. А дело было в том, что пилотица, зная самые секретные пароли паронасосного рейхонета, связалась с помощью паропланшета с соответствующим отделом ведомства Мюллера и получила всю информацию о цели пребывания в Чехословакии путешествующего русского колоратурного сопрана. Получив информацию, Марта в момент прозрела. Когда она на ходу посматривала в экран планшета, то чуть не съехала на обочину, увидев, что вытворял на Мальдивах сопран с этой длинноногой Настасьей… Теперь Марте о новом знакомом стало известно все — все его привычки и наклонности. Ей стало известно и имя его любимого кота, и даже самая необузданная страстишка сопрана — непременно собирать зрительских букетов хоть на один, но больше, чем смежный певщик Филипп.

— Ведьма… Матерая чехословацкая ведьмища… — прошептали губы все еще стоящего с протянутыми руками Николая.

В этот момент у него было чувство, как будто бы он при полном зале на сцене «Метрополитен-оперы» вдохновенно исполнял «Я цыганский баро-о-н, у меня много же-е-н!», и на слове «жен» ему некто, подосланный конкурентом мерзавец, подкравшись сзади, вдруг ткнул в рот яблоко… да еще и кислейшее…

«Вот же облом! Обло-ом… И откуда она знает про Настасью? Непостижимо!» — не переставал удивляться разочарованный в лучших надеждах сопран, поднимаясь в номер, кстати, заказанный, как выяснилось, для него Мартой.

Когда усталый и расслабленный Баксков полулежал в ванне с бокалом «М-м Клико» в руке, его эротические мысли вокруг неких ландшафтов тела Настасьи навязчиво отвлекались образом Марты. В этой женщине для Николая таилась какая-то мощная и неотвязная трансцендентная притягательность.

***

Лейтенат Путен под видом путешествующего по Чехословакии бюргера, якобы между делом интересующегося чешскими рецептами производства безалкогольного пива, сидел за столом одного из Пражских кабачков и думал о своей скромной роли в предстоящих судьбах мира. Абакумов в их последнюю встречу говорил ему об уверенности Сталина в том, что промышленность Германии в назревающей Большой войне будет во многом опираться на чехословацкий промышленный паровой комплекс, и поэтому назрела задача построения здесь разветвленной и сильной агентурной сети. Задача была непростая, учитывая то обстоятельство, что более-менее профессиональные агенты Скобеивы из игры вышли. Ольга после выполнения сложного задания набиралась сил в Мункачском ведомственном санатории. Ее муж Евген был переброшен в Прибалтику. А подающий надежды параллельный резидент Соловеев-Ульрихт давно просился в отставку, напирая на, беременную четвертым ребенком жену и накопившиеся по субботам пропуски в синагогу, за какие его нещадно корил тамошний злой ребе. Хоть сам лейтенант был, можно сказать, железным и работоспособным, но и ему требовалась пауза, для выработки дальнейших планов. Но в этом шумном кабачке один подвыпивший грузный крестьянин-чех уже четвертый раз подряд заказывал музыкантам песню про «Ежа с бажен», что путало мысли и мешало сосредоточиться. После второго бокала у лейтенанта Путена появилось желание бросить музыкантам пачку подотчетных крон и заказать им десятикратно исполнить «Полковнику никто не пишет». Потом показать толстяку кукиш и уйти. Но бывалый вышколенный разведчик отогнал от себя эту мысль и стал раздумывать о том, каким образом ему возможно будет привлечь к дальнейшей работе Александра Соловеева-Ульрихта, на воспитание которого были затрачены значительные средства и усилия. Соловеев-Ульрихт должен был в преддверии надвигающейся Большой войны противодействовать Геббельсовской пропаганде Третьего рейха. Но чтобы эффективного пропагандиста не переманили троцкисты и не продали Германии, он был отправлен, для отвлечения внимания, — учиться в Институт Сплавов со сталью. Специалистов по сплавам на заводах — чешских и Форда — у Третьего, встающего с колен рейха — было в достатке.

На очередное заседание по разделу Прибалтики Сталин и Гитлер в сопровождении своих свит помпезно вошли из двух разных узких одностворчатых дверей замка и направились на свои протокольные места. Шел четвертый день переговоров, и на повестке стоял важный вопрос — кому достанется Рига с подземными озерами духов Дзинтарас, какие Гитлер видел сырьем, идущим на изготовления мыла для солдат рейха, а Сталин — сырьем для топлива будущих реактивных минометов. Оба — и Сталин, и Гитлер — не собирались уступать и готовы были до конца отстаивать интересы своих милитаризирующихся экономик. Напряжение росло. Это было видно по сдержанному и напряженному перешептыванию генералов с обеих сторон. Первым обстановку разрядил советский вождь. Наклонившись вперед, чтобы лучше видеть фюрера, которого загораживал Гесс, стоящий по правую руку от своего кумира… Сталин, обращаясь к Гитлеру, сказал:

— А ыспэки-ка ты мне, Гитлэр, калабок!

Гитлер ничего не мог понять из перевода, какой выдал его суперинтеллектуальный паро-рефрижераторный карманный переводчик.

— Вас ист даст — kolobok?! — вскипел фюрер, не терпевший всяких непоняток. — В то время, когда весь немецкий народ трудится на благо Германии и наши подводные лодки приближаются к берегам Арктики! И в это славное время я вынужден слушать коммунистические бредни Спиридона Коленкорова!

— Какого Спиридона?! — вдруг злобно взрычал Сталин, громко бряцнув трубкой о ручку кресла. Власик встревоженно прикоснулся к запасному пистолету, который он при входе не сдал, как полагалось, а, втянув живот, сунул за пояс.

— Успокойтесь, господа! — с обезоруживающей улыбкой, делая дружелюбные жесты руками, примирительно и уверенно заговорил Рудольф Гесс.

— Мой фюрер! Герр Сталин! Расслабьтесь, битте! Это же стимпанк! Стимпанк, где все позволено и все может иметь место, и где мы — не мы, и, как говорят в Украине, где хорошая земля — «моя хата скраю»… И это все, господа, благодаря всепобеждающей силе пара и — о майн гот! — богу нанотехнологий Чубайсису!

Начало переговоров по разделу подземных прибалтийских пахучих озер скомкалось. Гитлер со Сталиным выдохнули и привычно пошли к фуршетному столу, где Гудериан и Манштейн уже вылавливали себе на закуску пальцами из банки бычков в томате. В сегодняшнем фуршете была очередь господствовать кухне русской, и поскольку день был четверг, стало быть, был «рыбный». После команды «Вольно!», поданной Власиком, к фуршетному столу стали приближаться наперевес с уставными ложками и генералы РККА.

Сила пара, уступив место внутреннему сгоранию, свой потенциал не раскрыла. Стимпанк остался существовать где-то в параллельной реальности. Там он, стимпанк, и развивается по сей день во всем бесконечном совершенствовании разнообразий паровых установок. Сегодняшние паробайки, набрав по прямой скорость, норовят отрываться от земли. Стимпанк-дилижансы парят над землей на паро-воздушных подушках, чуть помедленнее нынешних «Сапсанов» и «Синкасэнов». В сегодняшнем мире стимпанка, представьте себе, даже дверцы на холодильнике закрываются миниатюрным паросиловым механизмом. Нашедшие в развитом стимпанке самое широкое применение парокомпрессорные кофемолки, дилдо и парокластерные мониторы пользуются невероятным спросом. Недальние, но дальновидные предки Илона Моска, используя сложный семисотцентнерный паровой пресс, уже штампуют в своих необъятных подземных апартаментах горы высокотехнологических индивидуальных ошейников для тотального контроля над человечеством. «Пар — наше все!» — скандируют прихожане в храмах стимпанк-эпохи…

***

Николай Баксков отоспался, отъелся устрицами и слегка отпился легким первосортным шампанским. Из окон его номера стало доноситься частое пение — по утрам сопран тренировал связки, распевался. Умудренный жизнью и сексуальным опытом хозяин отеля — некто Бари — после покупки здания под гостиницу заказал в рамы некоторых номеров для пущей звукоизоляции аж по четыре стекла. Но не помогало. И под окном номера Николая прохожие горожане, любопытствуя, останавливались и задирали головы, слушая великолепное пение сопрана. Поющий Николай часто думал о встреченной им в лесу управлявшей паробайком необычной таинственной красивой чешке… А, может, и словачке… с именем Марта, которая каким-то мистическим образом прознала о существовании в его жизни длинноногой сексуальной партнерши Настасьи. Досада…

«С Настасьей, конечно, встречусь, ведь условия лотереи никуда не денутся, — решил поднабравшийся либидо в отдыхе и изысканном гостиничном меню Баксков. — Но свой новый дирижабль назову, конечно, «Марта». Лучшие стимпанк-дирижабли производились в Голландии, но коммерсанты-поляки шустро торговали ими и в Польше, где Николай, сделав остановку, запросто мог приобрести новый современный летательный аппарат. Потом же, можно попросить в письме Вернера фон Брауна прислать ему взамен сгоревшего вместе с дирижаблем еще один квантово-механический преобразователь на быстрых углеводах. Вернер достаточно самолюбив для того, чтобы позволить дедушке Илона Маска дарить вместо него ему, Бакскову, фотонный преобразователь на быстрых фелкон-углеводах. И тогда… Полная возможность шалить в ближних слоях атмосферы! Обгонять тихоходов и показывать им «козу» или «палец»!

«Сатана там правит ба-ал,

Там правит бал!!!

Люди гибнут за мета-алл,

Да за металл!»

— оптимистично напел, ерничая перед самим собой, Николай, стараясь изобразить громогласнее и побасовитее Федора Шаляпина…

Вошедший в номер на цыпочках, чтобы не мешать пению, посыльный положил на стол большую коробку и сверху конверт с изображением на печати мало кому понятного лэйбла секс-лотереи — клубничного плода в схематично-невнятных очертаниях женских губ.

Надо сказать, что эта тайно созданная и сразу ставшая популярной среди артистической элиты эпохи стимпанка лотерея не сразу позволяла выиграть себе встречу с желанным партнером в предпочитаемом для обоих месте. Условия лотереи менялись, пока не усовершенствовались, став такими, чтобы всех устраивали. Поначалу у многих приобретавших билет были накладки. С Николаем тоже была история, где он зря потратился на билет, который забрал у него время и принес только разочарование. Непонятным образом случилось так, что, когда в номере Стокгольмской гостиницы Николай, будучи прихваченным веревкой за кисти рук к спинке кровати, ожидал свою выигранную в купленный билет некую Лолиту, к нему в номер вошел совершенно другой человек. Вошел Гогэн Сонцев в костюме Сержа Зверива, который тоже был удивлен, так как ожидал увидеть в постели жену- известного на всю стимпанк-эпоху- юмориста Евгения… То есть совершенно другого обнаженного человека! Тогда Николай в ужасе, вмиг оторвавшись от «наручников», сбежал, сверкнув перед Сонцевым незагорелым голым задом. У Гогэна же с тех пор глаза на всю дальнейшую жизнь так и остались круглыми и удивленными.

Николай начал с коробки — нетерпеливо открыл и обнаружил там лохматый и козлообразный, словно карнавальный, костюм сатира с ногами-копытами и почему-то с когтями на передних конечностях. В сопроводительном письме было указано время и место. Николаю костюм был не очень по нраву, но всем условиям реализации тура надо было следовать. Он облачился в лохматое одеяние, оказавшееся ему стопроцентно по размеру. Неожиданно для себя в костюме Сатира показался сам себе таким сексуальным, что даже почувствовал некоторое возбуждение. Баксков пошевелил когтями, какими зачем-то нелогично заканчивались перчатки-руки Сатира. Единственное, что было несколько неудобно, — ходить на больших громко стучащих платформах-копытах.

Но вот — время. Туристу настала пора спуститься этажом ниже и найти комнату под номером «69» — так было указана в послании, что было в конверте.

Бари нравилось его хобби — помогать иной раз пуще жизни секса жаждущим. Будучи неузнаваем, в широких панталонах и в маске Пьеро он заботливо и даже с нежностью завязал на голой талии Настасьи кожаный шнурок, к какому сзади был прикреплен длинный шлейф из зеленой парчи. Взглянув на шлейф внимательнее, можно было в нем рассмотреть трехметровый русалочий хвост с продольно вшитой застежкой-молнией посредине. Хвост был изделием не из дешевых. И, кстати, от большого любителя секс-лотереи маэстро Юлдашкина, на заказ им изготовленный… Когда Пьеро, продевая кисти рук Настасьи в розовые пушистые наручники, случайно затронул тыльной стороной своей ладони основание голой Настасьиной груди, по ее телу пробежала резкая, полная неудержимой приятности дрожь. Жаркая волна дрожи скатилась вниз и в сладко ноющем ожидании затаилась где-то чуть ниже талии… Закончив приготовления к предстоящему апофеозу сексуального тура, выигранного «анонимно» выбравшими друг друга фигурантами в лотерею, Пьеро удалился, плотно прикрыв за собой боковую дверь.

На большом паро-кластерном экране, что засветился перед глазами Настасьи, никак нельзя было не смотреть на сочную эротику, местами переходящую в откровенные и искусно подобранные, распаляющие по возрастающей желание порно-кадры. Временами экран затухал и становился большущим зеркалом, в котором Настасья любовалась своими, слегка перетянутыми розовой веревкой, обнаженными грудями. Обе ее ноги также были схвачены за щиколотки тем же розовым вервием и растянуты в стороны. Концы веревок узлами были завязаны на торчащих прямо из пола кусках черных металлических швеллеров. Чувствовалось, что мастер веревочных дел Бари обладал безукоризненным пониманием самой тонкой сути «клубничных» БДСМ-нюансов…

Организм Настасьи имел свойство возбуждаться не мгновенно и каждый раз по-разному, ну и понятно, что - в зависимости, разумеется, от силы чувства к партнеру. Но сегодня она себя не узнавала. Острая жажда невероятной силы возникла вдруг в ней самым взрывным образом. Сердце Настасьи, колотясь медленным молотом, швыряло порции разгоряченной крови к налившимся соскам, губам — большим и малым, — в самое интимное дальше… Обхватив руками в пушистых наручниках кожаные ручки-подлокотники, свисающие сверху на цепях, она судорожно перебирала по ним пальцами, глядя с завистью на предающихся чувственным манипуляциям гетер, что были на экране…

Войдя в 69-й номер, Николай увидел перед собой обнаженную спину Настасьи, а дальше в экране-зеркале — вздернутые соски перетянутых розовым вервием грудей и изнывающие желанием, зовущие глаза хорошо знакомого лица. Живая упругая спина Настасьи переходила в русалочий хвост с молнией. Пара напряженных ног, расставленных от хвоста в стороны, и углекислотный туман, стелющийся по полу, подчеркивали характерный для стимпанк-барокко эротизм. Шерсть на костюме Сатира встала дыбом. От близкой перспективы когтить сексуально воспаленное спортивное тело длинноногой дивы Баксков внутренне завибрировал… Громыхая копытами, рогатый и лохматый Сатир устремился к обнаженной спине и впился губами и зубом между лопаток Настасьи, тотчас от такой ожидаемой, но неожиданности издавшей непроизвольный вскрик. Левая рука сопрана неумолимо наползала кото-сатирьими когтями на основание перевязанной Настасьиной груди. Правая — рванула бегунок застежки русалочьего хвоста, ладонью наткнулась на жаждущий воздействий живой и теплый увлажнившийся рельеф… Настасья с круглыми глазами и раскрытым ртом замерла на вдохе… Сопран соскользнул коленями на смятую парчу хвоста и когтевыми пятернями жадно схватился за упругие загорелые ягодицы… Вверху, под потолком, слышно заскрипели сковывавшие руки и ноги Настасьи цепи. Это подсматривавший в глазок Бари-Пьеро, закатив рукава, стал вращать ручку смонтированного в чердачной подсобке корабельного брашпиля. Намотавшиеся на барабан цепи, натянулись, оторвали Настасью от пола, и она в полугоризонтальном положении повисла в воздухе, раскачиваясь и ударяясь промежностью прямо о сектор бикини Николая…

На этом возбужденные партнеры — они же похотливые счастливчики секс-туристы — единодушно вынесли смертный приговор предварительным ласкам. Процесс, многократно описанный в примитивных, а то и совсем в никчемных и пошлых в, отличие от нашей, книжицах, наподобие авторства какого-нибудь Эммарсана, набирал обороты…

Но нам-то — зачем оставаться в этом благоухающем изысканным пороком 69-м номере и слушать раздирающие душу сладострастные всхлипы Настасьи и жеребцовые порыкивания взголодавшего по женским прелестям фрикционирующего Николая? Мы же не пресловутые эротоманы или сексисты какие-нибудь, а приличные граждане — нормальный, законопослушный электорат, поддерживающий самую большую партию самой прекрасной страны! Мы, благонравные читатели, лучше перенесемся в тот самый чешский замок, где длятся непростые переговоры между Сталиным и Гитлером по разделу Прибалтики и уже — и части Северной Африки. Не помешает нам возвратиться и к умеющей рассуждать, пребывать в одиночестве и осмысливать перспективы рейха аристократке германского духа — пилотице Марте Брюгге. Пора проведать и советского аса зарубежной разведки — находчивого и бесстрашного лейтенанта Путена…

Марта задумчиво полулежала в теплой чугунной ванне на львиных лапах с бокалом шампанского в руке. Она задумалась об истоках своей то ли грусти, то ли печали… Понимая, что ей нравится… или больше, чем нравится… сопран, как оказалось русский, да еще и любимый артист их Вождя, она не знала, как ей поступать дальше. Делая из бокала глотки пузырящегося напитка, Марта почувствовала неутолимое желание видеть его — еще и еще. Видеть, даже, несмотря на параллельное существование в его жизни этой длинноногой и гуттаперчевой Настасьи. Марта сделала очередной глоток и, прикрыв глаза, стала вспоминать лицо и волшебный голос мужчины-красавца с сожженного ею дирижабля… Резкое треньканье телефона полуправительственной связи прервало грезы пилотицы. Звонил оберштурмфюрер-эсэсовец — начальник взвода охраны правительственных дирижаблей рейха.

— Валькирия, это Герман Лютц! Тут этот небритый парень, что хочет в мэры, снова трется у дирижабля доктора Геббельса. Что прикажете с ним делать?

— Убейте его, — равнодушно ответила Марта и почти положила трубку, …но в последний момент поднесла все же к уху и позвала:

— Лютц, вы здесь? Слышите меня?!

— Так точно! Слышу, Валькирия!

— Вообще… …Не надо, отставить. — сказала Марта. — Дайте ему уйти. Вижу, он уже стал понимать, что его окастрюленная американцами страна идет не туда.

Опечаленная пилотица поймала себя на том, что сделалась не в меру сентиментальной. Все из-за этого Nikolaya, сладкоголосого блондина… с таким безукоризненным ликом арийца…

На очередной раунд переговоров Иосифа Сталина — усталого от этих самых переговоров по разделу Польши и всяких других маленьких гордых, а то и глупых, а то и совсем несуразных стимпанкических стран — внесли в паланкине четыре генерала.

— Осторожнее, товарищ Сталин! Вперед, пожалуйста! — Клим погрозил кулаком Буденному и генералам, что неумело заносили паланкин и, поставив, не оттянули назад, оставив некоторое время нетерпеливо сверкнувшего глазами вождя стоять между деревянных ручек неофициального первенца советского малолитражного стимпанк-автопрома.

Не менее усталый от тягучих переговоров Гитлер, чтобы доказать преимущества вегетарьянства, вошел в замок, поддерживаемый Гессом и Кейтелем, своим ходом. В руке Гитлера был бумажный куль с испеченным колобком для Сталина. Все-таки испек! Хотел испечь не сам — просил Мартина. Но тот сослался на занятость — мол, обсчитывал партийные средства. Тогда фюрер попросил Геринга. Тот, в свою очередь стал вызванивать Валькирию — такой позывной был у пилотицы Марты Брюгге, — но она была на задании — перехватывала обнаглевший дирижабль-нарушитель, как потом выяснилось, советского сопрана. Да и не сильна была Марта в кулинарии, а особенно в выпечке. Стряпня и кухня были далеки от Марты — она хорошо разбиралась лишь в коктейлях и сортах шоколада. Гитлер, довольно перепачкавшись мукой, испек колобок сам и предвкушал удовольствие увидеть у Сталина в глазах страх быть отравленным. «Предложит ли мне попробовать первому?» — размышлял Гитлер.

Надо сказать, что перед Большой войной человечество не ведало, что Земля — плоская, что ядерные взрывы средневековья — нечестно и предательски придвинули к России Арктический шельф. Тогда еще не было обнародовано, что СССР начал вторую мировую, вероломно напав на мирно евшую брюкву и скромно пившую пиво, встающую с мазаных зеленкою колен миролюбивую Германию. Тогда еще коварный Сталин не успел обмануть Гитлера, США, Польшу и Черчилля вместе со всей Европой. В силу этих обстоятельств Гитлер со Сталиным общались, как говорится, будя «на дружеской ноге».

В этот раз на советско-германских переговорах на фуршетном столе главенствовала кухня немецкая — толстые сардельки с квашеной капустой и бесчисленные бокалы золотистого Баварского. Вероятно, в силу этого факта Гитлер чувствовал себя хозяином положения. Он начал первым длинную речь, как только Сталин примостил зад на предназначенный для него английский стул, а ассистенты и помощники советского вождя включили тумблер механизма радио-парового синхронного переводчика.

— Уважаемый Герр Сталин! Все присутствующие! — начал Адольф. — Еще совсем недавно, когда многие потеряли смелость, отступили, пошли на компромиссы, не сломить было только меня. Я поднял знамя многострадальной Германии! Дух свершений вселен в немецких граждан! Победоносно развевающийся стяг нового рейха еще увереннее, чем прежде, ведет германский народ в светлое завтра! Мне — такому же бескорыстному, я знаю, как и вы, герр Сталин, скромному предводителю штурмовых отрядов коричневорубашечников — удалось воззвать к жизни древний дух нибелунгов и сплотить немецкий народ! Великое германское возрождение наступило! Как канцлер нового рейха и глава национал-социалистической партии возрожденной Германии позволю себе заверить вас, герр Сталин, что наши идеи фашизма близки вашим идеям коммунизма! Одинаково неисчислимые перенесенные бедствия наших народов роднят и наши народы! Многочисленные поселения наших соотечественников в России честно работают на вашу страну! Бескорыстно данные Германией деньги на революцию помогли ее свершению! Немецкий коротконогий труженик-еврей Маркс дал знамя равенства и единства предводителям вашей невиданной по масштабам созиданий революции, сплотившей простой народ и преобразившей часть мира! Мы — представители двух могучих держав — не случайно встретились здесь, на гостеприимной моравской земле, чтобы по праву сильного поделить между нашими странами Польшу, а затем, надеюсь и уверен, и весь остальной мир! Я сердечно благодарю, герр Сталин, дуче фашистов Италии Бенито Муссолини, тайно передающего вам большой привет и выражающего решимость вместе с частями дивизии Антонеску осуществить научную экспедицию: мирно, с вашего позволения войти в ваш советский восточно-украинский город Ворошиловград, чтобы обрести там, в этом, как всем известно, эзотерическом центре мира, последний артефакт, так необходимый будущему рейха! Уверен, герр Сталин, наша великая цель станет общей! Мы будем отдавать все силы нашему совместному движению, как это умеем делать мы — и только мы с вами! От имени и по поручению всех членов нашей многочисленной партии национал-социалистов приглашаю вас, герр Сталин, вместе с нами двигаться к несомненному триумфу идеи нашего совместного фашизма во всем мире! Нам — и только нам с вами — дано священное право справедливо установить и поддерживать мировой порядок!

Фюрер закончил говорить под дружные, продолжительно не смолкавшие аплодисменты своих генералов. Сталин сделал рукой знак Власику, и тот, незамедлительно склонившись, с готовностью приблизил ухо к вождю.

— Выдыш, как апладыруют. Ат души апладыруют! Нэ ат страха. Завыдна, слюший…

Сталин досадливо отмахнулся рукой от Власика. Генерал понял, что может выпрямиться…

После окончательно смолкнувших аплодисментов немецкого генералитета слово взял Сталин. Заговорил не вставая:

— Гражданын Гытлер! Всэ ынастранные госты этого гастэприимнава чэхаславацкава замка! Нэсматря на наш крэпкий дрюжьба с Гэрманиэй…

…Непредсказуемые, прямо-таки беспощадно неисповедимые пути эпохи катаклизмического стимпанка от критической перенаполненности этой самой эпохи паром крутнули на миг вразнобой колеса пространства и времени, не позволив советскому вождю продолжить свою ответную речь. По полу замка между Сталиным и Гитлером с их свитами с треском пробежала трещина. Замок, разделившись на две половины, разъехался в стороны, а из пылящихся глубин неумолимо расползающейся трещины скорее вылетела, чем выехала, Ксения Сыпчак в кибитке на салазках, запряженной тремя чудовищно гигантскими омарами и шестью такой же огромности крабами. Омары и крабы реактивно потянули кибитку Ксении куда-то вверх и в сторону, видимо, в некий земной рай, где нет плохих дорог, бесплатной медицины, попрошаек, бомжей и путающихся под ногами ветеранов… И где все не умеющие есть омаров сидят в тюрьме с видом на море и плетут из ротанга для ее, Ксении, нужд пляжные коврики и шлепки. За плетельщиками шлепок, чтобы не курили травку и не спились, зорко присматривают надежные люди Гила Бейтса, Бермана Трефа и подруга рыжего Чубайсиса Авдотья Смирная в кожаных сапогах и с больно бьющей плеткой в не по-женски увесистой и цепкой руке…

Сразу после минутного, но на редкость мощного стимпанкического времятрясения пожилой Брежнев за трибуной, на минуту отвлечась от написанного, вместо Сталина продолжил речь на развалинах чешского замка. Он говорил: «…Куда же вы убежали, наши пионерки, наша смена дорогая?». Как видно, больше не узрев убежавшую смену, обратился снова к шпаргалке и размеренно продолжил: «…Нам война была не нужна, но, когда она началась, главным театром военных действий стал советско-германский фронт. Неувядаемую славу советскому оружию принесли разгром армии захватчиков под Москвой, оборона Ленинграда, героическая Сталинградская эпопея, битва за Кавказ, грандиозная схватка на Курско-Орловской дуге, Корсунь-Шевченковская операция, победоносный штурм Берлина и другие битвы, что войдут в историю войн. Это чтобы помнили, ястребы». И отхлебнув из бутылки, из которой Голованавальный когда-то, возможно, выпьет, разбавленный героином «Новичок», снова зачитал по бумаге:

— Наша армия — армия мира, не имеющая других целей, кроме обеспечения безопасности народов. Нынешнее положение на международной арене, дорогие товарищи, предъявляет высокие требования к деятельности органов государственной безопасности, партийной закалке, знаниям и стилю работы чекистов. Наши силовики работают оперативно, на высоком профессиональном уровне, строго придерживаясь положений Конституции и норм стимп-советского общежития. Своей беспримерной работой Комитет МГБезопасности и лично товарищ Пасичник с присущей ему несокрушимостью морального духа и верой в победу неустанно призывают: не плюя и не блюя на минские соглашения, реализовывать программу по уничтожению разницы между паро-таксистами, колхозниками, зажиточным кулачьем и нуворишами Луганщины, всемерно укрепляя просвещенный абсолютизм Республики, периодически подтверждаемый демократическими методами ротации в высших властных структурах!

Выждав окончание взрыва бурных аплодисментов, выступающий закончил речь призывом: «Каждому гражданину — по достойному количеству вакцины в зависимости от запросов его нерушимого советского парофундаментального иммунитета!».

Пахнущий серой сизый дым уже развеивался, и наступала присущая изменяемой природе стимпанка очередная сменная действительность. От выступавшего на митинге Брежнева остался только уплывающий в небное никуда дирижабль, принадлежавший одному из альтернативных политических течений. С дирижаблевого брюха свисал оплаченный вскладчину партиями некоего Кургеняна и Старикова-Ютубкена агитационный плакат: «Коль привился ты, скотина, про тебя споет Яцина!». Советские люди параллельных стимп-времен, как и все чехословаки, знали: Яцина может материть не хуже баяниста Кольки со Стаханова. Или известного певщика Шнуррова, который, вакцинировавшись, смог переобуться в ах какого расталантливого стимпанк-журналиста, твердо стоящего на крепких лабутенах альтернативного сухо-парофундаментализма.

Когда пахнущий серой сизый дым развеялся совершенно, Сталин, уверенно сидя на английском стуле, спокойно заканчивал свою речь. Никакого стимпанкического времятрясения словно бы и не было.

— Вашу нацистскую Германию — говорил Сталин, — винуждают начинать войну и паделить с нами, савэцкими, вэсь мир. Европа винуждена будэт помогать Гэрмании и служить ей — честно и бэззавэтно. Мой друг и товарищ Гитлэр уже годы назад дальновыдно подпысал англо-гэрманское соглашениэ, которое уже являэтся катэгорыческым, притом двусторонним, нарушениэм Вэрсальского дакавора. Нам известны планы по скоростному пэрэоборудованию в бомбардыровщики нэкоторых модэлэй нэмецких самолетов. Располагая данными нашей внэшней развэдки, ми увэрены в скором захвате Гэрманией Судет, в чем ее, как ми прэдполагаем, поддэржат Франция и британские банки. На фоне такого обострэния международной обстановки мы, Савэцский Союз во главэ со мной, просым только отдат нам часть Польши вместе с Варшавой, Сопотом, Быдгощем и Анжем Дудой, чтобы сделать ему срочный укол от бешенствоумия. Нэ буду скрыват, чито намэреваюсь также просыт свой Централный Комитет едыногласно одобрыть мое прэдложениэ по нэотложной вакцинации в будущем от слабоумобешенствия и прэзыдентов некоторых Чухонских государств.

Сталин сделал было едва заметный кивок, давая понять, что закончил. Но вдруг, развернувшись к рейхсканцлеру, от чего сразу же смолкли аплодисменты советского генеральского ареопага, продолжил:

— Савсэм забыл. Адольф, таракой! Спасыба тэбэ за калабок, да! Хароший такой калабок. У мэня в Крэмлэ такие хачапури гатовят, чито язик можна праглатыт. Я тэбе, Алоизавыч, захвачу две штуки в твой Новый Швабыя, папробуишь, слюшай, хачапури, да!

Гитлер разулыбался и закивал, желая потрафить советскому вождю. Он, вегетарьянец, вряд ли бы ел предлагаемое Сталиным коммунистическое блюдо, тем более что уже знал о существовании на всякий случай лаборатории ядов в Советской стране.

***

После жаркого свидания с Баксковым Настасья заторопилась в обратный путь, на родину — в Советскую Россию. Она как женщина с развитой интуицией тогда, в гостинице Бари, будучи растянутой цепями на сексуальное заклание партнеру, почувствовала, что Николай не так замкнут на ней, как на Мальдивах. Некое чутье безошибочно ей подсказывало, что между ними уже стоит другая женщина. Настасья не могла не почувствовать, что с нею в тот раз самым коварным образом было только тело сопрана. Душой же он витал где-то далеко… Но Баксков не особенно и лгал. Он сам тогда еще не знал, где в настоящий момент место его души. Укладывая чемодан, Настасья наткнулась на пару лохматых радужных фитнес-гетров. Тех самых, что там, в мальдивском бунгало показались сопрану на его плечах оригинальными и возбуждающими. Тогда сама Настасья так все обставила, что на ее лодыжках в самый интимный момент их отношений были эти лохматые гетры. И все получилось, как она и хотела: эстет-сопран был в восторге от лохматых лодыжек, то и дело взлетающих в такт его сладострастным подвижкам… Но истинное назначение этих гетр по замыслу самой Настасьи было маскировать изуродованные изнуряющими танцевальными десятилетиями ступни. Проведя на прощание ласкающими шерстинками по щеке, Настасья, еще до того, как две слезинки докатились по ее щекам к носогубным складкам, бросила обе гетры в мусорное ведро.

«Что есть любовь? Какая она? В чем ее признаки?» — писала Марта в своем альбоме с фотографиями нимф, принцев и рисунками пронзенных стрелами сердечек, когда ей было пятнадцать. С тех пор с нею не случилось в жизни события, что могло бы в более-менее полной мере дать ответы на эти вопросы. Но вот этот русский сопран Баксков, которого она едва не лишила жизни в небе над Моравией… Марта чувствовала, как ее душа все больше и больше лишается покоя. Вместо спокойной сладости сигаретного дыма и уверенно стабильной любви к самолетному штурвалу и фюреру в душе Марты несколько дней и даже ночью несмолкающе звучала 3-я часть «Лета» из «Времен года» Вивальди. «Не это ли те самые признаки любви?» — стала невольно задумываться Марта. Она и трепетно желала, и боялась встречи с Баксковым. Но самое главное — она знала, что эта встреча — впереди, она обязательно будет.

— Ведь нельзя же спокойно существовать физически и дальше, не узнав, как он ко мне относится, — вдруг неожиданно для себя проговорила вслух Марта… и вдруг почувствовала, как кровь прилила к щекам…

Вполне возможно, что эстет Баксков и мог бы когда-нибудь потом полюбить натруженные ступни Настасьи и в соответствующей обстановке самозабвенно или бережно осыпать их поцелуями. Но, видно, не судьба была нынешними — весной и летом подобному случиться. Настасья для пресыщенного телесной похотью сопрана вмиг стала тем самым «чемоданом без ручки», к которому в данный момент ему не хотелось ни приближаться, ни тем более брать и тащить. А вот мысли о Марте лишали его покоя. Ходя из угла в угол своего номера, сопран возбужденно перебирал возможные варианты поисков едва знакомой ему женщины. Николай чувствовал, что по отношению к Марте в нем зреет нечто большее, чем желание падения очередной любовной крепости или чем просто влечение. Как же найти в этом городе эту очаровательную амазонку, о которой он почти ничего не знает?

— Ты же золотой голос Советской власти! Излюбленный сопран вождя… У тебя ведь образование и большой опыт в туризме по странам… да и опыт в секс-туризме… Ты же можешь, придумай же что-нибудь! — говорил Басков сам себе. — Действовать-действовать-действовать! Ведь надо все предпринять во имя любви!

И тут Николая внезапно осенило! Он взял свой большой паромобильник, попросил чехословацкую телефонистку связать его с транснациональной пароячеистой телефонной станцией. Почти не колеблясь, назвал телефонистке номер Ежова, для которого когда-то пел на корпоративе НКВД. Николай Иванович отличался хорошей памятью, а также и благодарностью — только не к врагам народа. Папка с делом сопрана пылилась в его столе почти пустая. Стало быть, Баксков врагом народа пока у него не числился.

— Сейчас с вами будет говорить… — послышался в трубке женский голос, но его тут же перебил другой — приторно сладкий и знакомый: — Здравствуйте, здравствуйте, мой тезка! Не надо говорить, где вы находитесь, — все знаю, все контролирую, это мой долг! Говорите, чем же обязан я вашему вниманию к моей скромной особе?

Баксков, пожелав здоровья, успехов в труде и долгой леты тезке, заикаясь, объяснил суть личной просьбы.

— А как же… Ах, да… Ладно… — понимающий Ежов не стал углубляться в перемену предпочтений сопрана, любимца вождя, и пообещал для скорейшего решения вопроса неотложно побеспокоить целую цепочку компетентных, специально обученных лиц.

В немноголюдном кабачке, затерявшемся на окраинной улочке краснокрышей Праги, за самым неприметным столиком с бокалом золотистого пива Путен задумчиво костяшками пальцев подстукивал в такт доносившейся из музыкального автомата песне «Полковнику никто не пишет». Лейтенант, точнее, уже капитан — три часа назад он на Пражском Главтелепаро получил шифрованную парофонограмму, где сообщалось о присвоении ему очередного звания, — позволил себе относительно непродолжительную паузу в работе; Владимир не преминул хоть как-то отпраздновать свое повышение. Это именно он, хоть и с некоторой степенью осознаваемого риска, но опустил в музыкальный автомат монету. «…Полковника никто-о не жде-о-от!..» — доносилось из автомата. И как раз в этом месте неожиданное легкое прикосновение к плечу заставило вздрогнуть глотнувшего пива и слушавшего любимый хит расслабившегося разведчика. Неслышно подошедший к Путену кабатчик, извинившись, вежливо просил пройти в парофонную кабину. Уже не лейтенант, а может, уже и будущий майор, несколько удивился, но, поблагодарив, прошел в кабинку и взял трубку. Он ожидал и даже не сомневался, что будут поздравлять с присвоением очередного звания и само-собой торопить с разработкой внедрения Соловеева-Ульрихта на американское телевидение. Однако, прислонив к уху трубку, новоиспеченный капитан Советской секретной службы услыхал условную фразу, произнесенную напряженным резким голосом: «Срочно нужен ключ на 46!». Это значило, что не было времени даже вернуться к столику и допить прохладный золотистый напиток. Путен устремился к своему мощному и уже перекрашенному в «мокрый асфальт» пароавто, чтобы там, на месте, посредством встроенного паропланшета узнать о подробностях предстоящей операции. Срочное задание заключалось в том, что Путену по пути из Праги в Калиште предстояло отыскать закладку с пародроном, с помощью которого отследить некий движущийся с секретного аэродрома объект, сфотографировать конечное место прибытия этого объекта, изъять пленку со снимком. Поражал немыслимо сжатый срок, в течение которого отснятая пленка должна быть уже в тайнике, которым пользуется резидент из посольства. По кодовому слову, встретившемуся в описании нюансов в задании, капитану Путену было ясно: эта сама по себе несложная, но срочная операция, оказывается, на контроле в самых высших инстанциях. Это обстоятельство мобилизовало весьма, и капитан рванул с места, дав на всю паро-газу. Через 37 минут капитан Путен в живописном ущелье уже программировал маршрутизатор пародрона, который он извлек из тайника в скалистом овраге, отвалив для этого большой мшистый валун, двигавшийся на хорошо замаскированных подшипниках.

Ежов в общении был мягким, но в делах — дисциплинированным, последовательным и не имел привычки откладывать на потом то, что можно было сделать сразу же. Он тут же позвонил Димону Быкаву — и операция «Помочь блондину» завертелась. Быкав набрал Алега Ликманава, тот — Летвинович Марину, та набрала Сендееву Наталию, та — Слоповского, тот дальше — Свонидзе Колю, тот — Бельжо Андрея, тот — Орхангельского, тот дальше — Гозмона Леню, тот — Гербир Алу, та дальше — Лабкова Пашу, тот — Монхайт Аннушку, та — Куччерскую Майку, та — Лазариву Татьяну, та дальше — Ларену Ксенью, та — Ройзмона Жеку… И дальше незамедлительно с легкой руки Николая Ивановича так и пошло по цепочке: Лошакс Андрэ — Прохарава Ирэна — Слонем Маша — Парфенав Лео — Шихмон Ирэна — Пгенис Саша — Ясен Евг. — Ширвинт Мих. — Павловске Хлеп — Адхельгауз Иосиф — Шендырович Витяй — Ветухновска Олина — Долен Антон — Вишневецка Марина — Гельмон Алекс — Рубинштайн Лев — Мерзоев Влад — Сыпчак Ксения — Филипп — ну и, наконец, Прима Дона, которая тут же по паротелеграфу связалась с Моше Даяном (не удивляйтесь — в стимпанке по паровой связи можно связаться и с Ксерксом, и Македонским), а тот, Даян, — с Нетанниагху, который пообещал воздействовать на Абакумова при условии, что мансардное стекло на даче «гоняющего бесов» Андронового брата не далее как в ближайшую пятницу будет гарантировано разбито.

Наконец! Вот оно — счастье! Не прошли и сутки, как к Бакскову в номер настойчиво постучал посольский дипкурьер. Николай бегло расписался за доставку и тут же набросился на серый, в трех сургучных печатях конверт. В конверте была паро-фотографическая карточка дома с номером и названием улицы. Дом, в котором Марта снимала уютные комнаты. Баксков, не забыв шепнуть «Спасибо, тезка!», прижал фото к губам. Глаза его сверкали фиолетовым блеском нагло оперяющейся надежды.

— В жилах закипает кровь! Люди гибнут за любовь! За любо-о-овь!!! — спонтанно и громко пропел сопран безукоризненно прорезавшимся голосом.

Надувшийся от обиды на Марту Анж Дуда не мог забыть ее и из-за этого же никак не мог сконцентрироваться на своей неотложной задаче более интенсивного подталкивания Гитлера к Мюнхенскому сговору. Анж Дуда разрывался надвое: с одной стороны — он хотел Марту, с другой — земли Тешинской Силезии. Марте после ее знакомства с Баксковым назойливый Дуда стал особенно противен. Она упорно тренировалась в произношении предназначенной для него отшивательной фразы. «Холэра ясна! Идь ко вшистским дзяблам!» — с каждым разом все выразительнее стала повторять она у зеркала на нелюбимом языке своего фюрера.

Гитарист-аккомпаниатор, которого не без труда в незнакомом городе разыскал и нанял Баксков, пропил приличный задаток щедрого русского сопрана и не явился на встречу. Раздосадованный этим обстоятельством Баксков шел к дому Марты один, не чуя под собой земли и с пересыхающим от волнения горлом. «Неужели, — думал он, — даже не выйдет на балкон?» В глубине души он верил, что, когда запоет, она не сможет не выйти. Но переутомленный ожиданием и схваченный за горло страстью, стремящейся к определенно большему, чем страсть, он еще даже не знал и не думал, что именно будет петь, не имея аккомпанемента. Подходя к самому дому, Николай хватился, что забыл на заднем сидении подвезшего его пародилижанса букетик фиалок. Не зная зачем, сопран спонтанно сбоку пешеходной брусчатки, по какой шел, сорвал в палисаднике желтый одуванчик и зажал в руке.

После дежурства на аэродроме Марта проснулась поздно. Но, как всегда, прямо перед черно-белым парофото фюрера, что висело напротив в рамке на стене, делала у себя в комнате под паромагнитофонную музыку незатейливый комплекс своих обязательных упражнений. Вдруг прямо под своим балконом она услышала на незнакомом, но уже как бы и несколько знакомом ей языке завораживающее пение. Удивленная Марта от неожиданности нажала на паромагнитофоне кнопку «Запись» вместо «Стоп». Баксков импровизировал — пел а капелла. Пел, что подсказывало сердце и что вспоминал изнуренный бессонницей мозг. Пилотица замерла от неожиданности. Ее сердце затрепетало. Слушая волшебный голос Бакскова, Марта чувствовала, что это диалог с нею… И только с нею! Слушая, она понимала, что эта длинноногая гуттаперчевая Настасья между ними уже не стоит ни капельки… Воспаленный любовной страстью мозг сопрана чудесным образом вспоминал отрывки из когда-то им прочитанного и услышанного.

— В израненной душе моей — живой печальный призрак прежних дней. О, я несчастлив! О, когда б я мог забыть, что незабвенно женский взор — причина моих слез, безумств, тревог! О! Я влюбленный, помогай мне, бог! Коль нет ответа чувствам, то пить не буду даже пиво пльзеньское! Я небеса молю: мне дайте звон свой да спрятать в мягкое — в Мартино, в женское… — вдохновенно изощрялся Баксков на русском, которого Марта нисколько не понимала. Вокруг исполнителя уже собирались завороженные пением прохожие…

Хоть Марта и не владела русским, но ее умевшая тонко чувствовать натура не смогла не принять глубоко в себя всю мощь лирического пресса, заключенную в проснувшихся чувствах, в исполнительском мастерстве и голосе сопрана. В следующее мгновение от избытка чувств пилотица испытала эмоциональное потрясение. У Марты впервые в жизни от такого закружилась голова. Она потеряла под собой опору и ухватилась за занавеску. Словно как от пьянящей карусели, улыбаясь навстречу любви, Марта под чарующее пение сползала по занавеске в сладостную бездну… Сидя на полу и переваривая совсем неведомые и неожиданные «признаки любви», Марта еще долго приходила в равновесное состояние…

На балкон Марта так и не вышла. Как истинная женщина она умела любить ушами. Она не видела, как Баксков, не реагируя на аплодисменты случайных зевак-слушателей, еще немного постоял под балконом и понуро побрел прочь, таща в руке, как гирю, одуванчик со сломанным стеблем…

Свойственные природе эпохи стимпанка взаимодиффузные сплавления пространственно-временных флуктуаций, что отличаются непредсказуемостью, имеют свойство мгновенно размножать материальные предметы, тут же телепортируя их в другие — параллельные — миры. Иногда такие флуктуационные сшибки удваивают не только отдельные объекты растительного и животного мира, но также и создания, составляющие двуногую часть мировой биомассы. Притом, как из разумных, так и совсем безумных ее, двуногой биомассы, представителей. В результате последствий такого природного стимпанкического катаклизма гитлеров и многих других созданий из числа двуногих млекопитающих стало по двое. Один Гитлер курил и часто играл в шахматы, а ненастоящий — производное флуктуационной сшибки, двойник, то есть, — тот, улучив подходящий момент, застрелил однажды свою собаку, а потом и себя. А нынче самый настоящий Адольф, ведший в чехословацком замке переговоры по разделу Польши, аппетитно покуривая вейп, густо пахнущий вестфальским черносливом, объявил Сталину шах, передвинув белого офицера. Играли не просто так — ставкой в игре была Варшава с пригородами. Гитлер, после того как Сталин вызвал его на социалистическое соревнование по разделу мира, стал нервничать и больше курить свою воду. Сталин, переложив в левую руку пустую трубку, столкнул с доски офицера своим черным конем, какого несколько увлеченный Гитлер, оказывается, не заметил…

— Не ссы, Алоизович, будет и тебе доля от Польши! — дружелюбно произнес удовлетворенный выигрышем Сталин, видя, что Гитлер не в настроении.

Власик, глядевший через закрытую застекленную боковую дверь в бинокль на шахматную доску, обернулся к стоящим позади него генералам и показал им большой палец. Генералы радостно, как дети, запрыгали, хлопая одновременно в ладоши, пару раз подпрыгнул даже Буденный, особо отличавшийся от всех остальных высших военных чинов неспешностью в принятии решений и действиях невоенного характера.

***

«Зачем тебе никчемные мозги и тухлые вены этих лживых, непостоянных, недалеких созданий, непонимающих всей шедевральности твоего непревзойденного исполнительского искусства?» — интригующе нашептывали Николаю прямо в ухо невидимые уста Князя мира сего, уловившего Бакскова на сиюминутной обиженности на судьбу, лишенную любви ответной, или обиженности на просто гадскую невезуху. «Плюнь на глупых баб, Николай. А они все глупые. Ведь „звон свой“ можно спрятать и в не менее приятные и более тесные укромности мужественных… хотя бы защитников европейской демократии, — бубнил расстроенному Бакскову прямо в мозг, некогда подвергнутый небесному остракизму многознающий Соблазнитель. — Посмотри, как молод, обаятелен и готов к подвигу Белецкий… А, как чарующе мил Гилетей… И он, скажу тебе, прямо из Лондона может решать и финансовые проблемы, тебе даже не придется писать заявление на выплату „коронавирусной“ субсидии!»

Но Баксков не захотел названных ему стимпанкическим Сотоной «героев». Он думал о Марте. Надежда в нем теплилась, хоть сердце сопрана от любви и несбывшегося свидания было исполнено печалью.

А в это время, мало задумывающийся о последствиях в эфире им сказанного простафицер Игорян Стрилкофф выбирал для себя линию поведения, попутно укрепляя тыл и левый фланг, чтобы, избежав ответки, самым легитимным образом эффектно пальнуть из астральной «Акации» по бункеру некоего ему неприятного Обнулейтманберга, откуда тот нещадно холил своих олигархов, забывая о чаяниях простых народов Америки и Европы.

…В это же время Следственный комитет подписывал ордер на задержание Глашатая «Нового социализма». А Колька-баянист с Донбасса, растягивая на Старом Арбате баянные меха, дико напевал на извращенный мотив «Я люблю тебя, жизнь»:

«…Майдан откалампоцабродил,

Обутый пиндосством страны.

Майданы вертаются к мамке

И будут там также трудны…»

— приходилось слушать прохожим, разносящееся в пространстве московской улицы.

В уютном пивном кабачке на окраине Праги уже знакомый Путену официант от неожиданности округлил глаза. Капитан Путен, то есть бюргер-автопаротурист из Германии Ганс Бользен, попросил его принести не пиво, как всегда, а водки. Капитан Путен и в самом деле был не то, чтобы вне себя, но весьма и весьма зол. Причиной этому была только что полученная из его засекреченных надежных источников информация; ему удалось узнать цель архисрочного задания, из-за какого пришлось на время отвлечься от важной миссии внедрения Соловеева-Ульрихта на американское телевидение. Из-за внезапно возникшей необходимости фотографировать жилище сопрановой пассии он пропустил важную встречу с чешской любовницей самого начальника отдела кадров «СИНЭЭН». «Что они там, с ума все посходили?! — возмущался про себя Путен, хлопнув, не закусывая, две — почти подряд — рюмки. — Словно кто-то в Наркомате разведки перевернул все с ног на голову. Это же надо! Пойти на поводу у распущенности какого-то артиста! Ради чего?! Если об этом прознает Николай Иванович или, не дай бог, товарищ Сталин… всем достанется! Да и я могу поплатиться…» Капитан налил и тут же, накатив ее — третью рюмку, додумал грустную фразу: «…не только карьерой. К тому же поддержка на государственных уровнях низменных устремлений отдельных индивидуумов противоречит принципам Эпохи Могущественного Стимпанка и может привести к катаклизму — взаимодиффузной сшибке природных флуктуаций».

Путен чувствовал накопившуюся за последнее время усталость и поэтому дал себе разрешение захмелеть. Напряжение в голове потихоньку отступало. Капитан прикрыл глаза и запел. Запел мысленно, не шевеля губами:

«Спят курганы темные,

Солнцем опаленные,

и туманы белые…

…Как же теперь объяснить этой Гражине, что не смог прийти на встречу? Какой же изыскать предлог для — встречи следующей?»

С неких пор, будучи глубоко законспирирован на чужбине, Путен научился думать параллельно мелодиям, которые иногда беззвучно напевал в своей голове.

«…Девушки пригожие, на б…й похожие…» — песня в голове капитана резко замерла на полуслове. Он никак не мог вспомнить оригинальный текст. Путен помассировал виски, но настоящий текст песни так и не вспомнил. Чтобы не привлекать к себе внимания, попросил официанта принести бокал пива и зразы.

«Я водя-яной, я водяно-ой… — звучала очередная песня в голове отдающегося отдыху сполна лже-Ганса Бользена, для виду ковырявшего вилкой в зразе. — Эх, жизнь моя — мочалка! Да ну ее в болото…» Очередная песня застряла. Капитан с легкой тревогой подумал о том, что уже второй раз за вечер забывается правильное слово в тексте. Путен не помнил, чтобы такое с ним случалось. Он обычно прокручивал в голове песни, которые знал назубок.

«Да бог с ним, с правильным текстом, — решил Путен. — Раз уж позволил себе расслабиться, то пусть расслабляются все извилины». На всякий случай прикрывшись страницей «Лидове новины», капитан влил в себя, или опять же «хлопнул», как в таких случаях обычно говаривалось в скромных застольных кулуарах его ведомства, четвертую рюмку. Пригубил бокал с золотистым напитком. На родном языке посреди чужестранного кабацкого гомона в его голове продолжило звучать: «…И в забой направился парень молодой».

«Бр-р-р-р! Не дай бог!» При воспоминании о забое у капитана по спине пробежали мурашки… Ему однажды, в ходе давней операции по выявлению тайника-закладки диссидентской литературы, тоже пришлось спускаться пару раз в шахту… Тогда в спешном порядке — за два дня — младший лейтенант Путен был проконсультирован, натренирован и просвещен по всем тонкостям проходческой науки. В то давнее время одна из бригад «Никанор-Старой» должна была закончить свой встречный план, но накануне у семи проходчиков после посещения ими буфета случилась жутчайшая диарея. Путен подвернулся как шахтер-отпускник со стажем, согласившийся ударно поработать в смене за два ящика водки… Лейтенант нашел и тайник, и его хозяина-бандеровца. На поверхность вышел замусоленным чертом с синяком под глазом, непрестанно кашляя и проклиная на все лады консультанта, забывшего сказать, что пользоваться в стволе и забое респираторами — западло.

«…На работу славную, на дела хорошие…» — капитан, или Ганс Бользен, успев прикрыться «Лидове новинами», зевнул, одолевала сонливость. С тех пор капитан Путен не любил Донбасс. Он любил место, где проводил свой ежегодный отпуск, где было ласковое море, берег в гладких камешках и намоленный его ведомством бар со всегда прохладным неразведенным «Жигулевским». Он, капитан Путен, любил Крым.

***

— Прости, мой фюрер… — виновато произнесла Марта почти через плечо портрету, висящему на стене в ее комнате, чувствуя, что русский артист полностью завладел ее сердцем.

«О, майн гот! Пошли мне скорее случай его увидеть снова и дай сил быть достойной при встрече». Марта уже не тянулась к сигаретам. Постоянно чувствовать в себе боль любви было более желанным, чем вкус дыма. Напрасно прыщавые парни-механики на аэродроме ждали очередной возможности раскурить остатки сигарет из ее пачки. И Марта совершенно забыла, что хотела сказать Гессу о чехословацких танках, в которых может быть холодно танкистам рейха, если вдруг боевые действия будут вестись в зонах низких температур. Проснувшаяся любовь к Бакскову щемила под сердцем, не отпуская девушку ни на минуту. Светлый образ сопрана вел за собой Марту в сверкающую даль, обещающую нежность и где-то там счастье на двоих — большое и бесконечное. Казалось, сладостной бездне, в которую затягивало самую знатную и очаровательную пилотицу рейха Марту Брюгге, пределов не было.

Под балконом сопрана собирались зеваки в надежде услышать его волшебный голос. Но напрасно. Теперь с балкона Бакскова как по утрам, так и по вечерам изливалась лишь гробовая тишина. А что же Баксков? Сопран грустил. А может, даже депрессировал. Или, не лучше того, фрустрировал. И в его уме впервые рождались поэтические строки, полные самоуничижения:

«Зачем?.. Зачем я полюбил

Под сводом чешских пивоварен?

Ведь я не Тимоти… Не Гуфф,

Не Ломоносов, не Гагарин…

Мое призванье — голосить.

Частотами по перепонкам

Бездельных граждан ублажить,

Поя надрывнее и громко…

Ей не дано меня любить.

Ей пофигу мое искусство…

Зачем? Зачем я полюбил?

Ведь жил, летая, ел же вкусно…

Но расплескал себя зачем?..

Стал пуст и нелюбим вот ею…

Вне дирижабля и ни с чем…

Без Марты

Мерзну и

Хирею…»

Сопран обхватил голову руками и зарыдал от обиды и неразделенности своей любви. От того, что изо всех сил старался, но так и не смог покорить целомудренную Марту…

Гитлеру и Сталину порядком надоело тереть указками и карандашами карту мира, виртуально деля Польшу и другие страны. И они решили свернуть истощившее себя на чехословацкой земле переговорное мероприятие. Стали прощаться.

— Имейте в виду, — негромко и змееобразно прошипел на ухо Адольф — партнеру-Иосифу, — наш предполагаемый союзник — Япония — имеет сильнейший на сегодня флот.

— А ты, Адольф, не забывай, что Россия не имеет границ! — процитировал Сталин вроде как, наверное, Ленина…

Просидев, запершись в номере с наглухо задернутыми занавесками, и проплакав почти сутки, Баксков, обнимая пустую из-под шампанского бутылку, засыпал, сидя в кресле. Перед тем как заснуть, сочинял стих, который утром почти совсем не будет помнить:

«…Я Гог! И тут же я Магог!

Я черная дыра! Я бог!

Не стану я ежовых слушать!

А буду Марту я пеструшить,

Входя — и спереди, и сзади…

Отдайся, Марта, бога ради!

Присядь в мой парокабрильет,

Начни-ка нежный мне процесс…»

…Женившийся вчера на Настасье Баксков вышел из дома купить давно приглянувшуюся секс-игрушку, но, севши не в тот трамвай, заблудился. Выпив со случайными знакомцами алкогольный суррогат, он ослеп и потерял память. Терпя лишения и проклиная судьбу, долго ходил он по чешским городам и местечкам в тщетном ожидании возвращения памяти. Несчастная молодая его половина, гуттаперчевая Настасья, от нервного расстройства утешилась с соседом-пивоваром, опозорив убитых горем родителей сопрана. Надежда стала покидать «золотой голос» социалистической стимпанк-эпохи, который в ночлежке малодушно открыл на ощупь краны газовых горелок… Но талантливого певца спасла от верной погибели и полюбила до умопомрачения пролетавшая мимо на дирижабле красавица Ксения Сыпчак. Ксения всегда боялась сгореть на работе, и ее дирижабль поэтому был укомплектован тройным комплектом огнетушителей и датчиков, в том числе и газоанализаторных. Она умело спикировала своим дирижаблем на индицирующую газом ночлежку. Поставив на автопилот зависший аппарат, бросила вниз веревочную лестницу, проникнув через окно, добралась к газовой плите и, мелькая в окне мышиным комбинезоном, расторопно перекрыла газ и растворила окна. Баксков был спасен. Они поженились. У Ксении были трудные роды, и все домохозяйки за нее переживали. Любящая Бакскова до умопомрачения Ксения подарила супругу барабан, он стал упорно музицировать и скоро завыступал с концертами. Однажды, будучи на гастролях в Германии, он исполнял концерт Дворжака №2 си минор, опус 104 — его слушала Марта Брюгге, которая прослезилась, интуитивно узнав в барабанных трелях что-то до боли такое свое, такое щемяще родное… Непостижимо движимая таинственной неведомой силой, Марта пробралась за кулисы поблагодарить слепого барабанщика за проникновенное исполнение Дворжакова шедевра. Узнав, больше по голосу, когда-то сбитого ею над Моравией секс-туриста, Марта тут же упала без чувств. К Бакскову от пережитого стресса вдруг вернулись память и зрение. Он прильнул к Марте… Рамон Абромович (известный стимпанк-олеарх) протиснулся за кулисы и предложил влюбленной паре прокататься на своей яхте до острова Таити. А сестра Михаила Прохарова, тоже стимпанк-олеарха, также присутствовавшая на концерте, пообещала ежеквартально покупать ему новые палочки для его барабана. А доктор Геббельс, кто тоже был на концерте, посоветовал влюбленным не поливать пельмени уксусом и пользоваться только лучшими немецкими силиконовыми наполнителями для кошачьих туалетов. Сорос, посмотрев по паротелевизору на влюбленных, прослезился и зарекся давать денежные средства на «оранжевые» революции. Тэрэза Мэй в телефонном разговоре с бывшим президентом Дмитрием Анатольичем выразила опасение, что влюбленная пара — Баксков и Брюгге — может быть отравлена газом «Новичок» и посоветовала, чтобы влюбленные спали, не снимая противогазов… Даже Мишико, лечивший гангрену колена от ногтей росс. президента, послал из реанимации по паровой почте привет и поздравления Марте и Николаю. …Сталин тоже интересовался, спрашивал Власика: «Пачиму давно нэ слишна как па радио пает этот, панымаишь, залатой голас сапран?».

***

Ночами в позднем отрочестве Скобеивой иногда снились эротические сны, в которых она, якобы имея в соответствующем месте достоинство мужское, пыталась пристроить оное в свою подругу-одноклассницу по десятому классу с разведуклоном — гиперактивную миниатюрную брюнетку с часто поблескивающими на занятиях от желания секса чернющими глазами. Ольга с детства ощущала в себе маскулинное начало и, мечтая, бывало, представляла себя в разных ситуациях мужчиной. Но здоровая обстановка неприятия «пидробезумия» в Советской стране и воспитание не позволяли ей соскочить с гендерно правильной колеи, наезженной крепкими образцовыми семьями старых большевиков.

Отдохнув и набравшись сил в санатории КГБ, агент Скобеива не задумываясь согласилась на предложенное ей очередное задание. Ей предстояло под видом влюбленного романтичного юноши соблазнить и завербовать часто бывавшую в Чехословакии немецкую пилотицу Марту Брюгге. Ольга уже неделю добросовестно принимала эксклюзивные разноцветные тайские таблетки для уменьшения груди и понижения тембра голоса. Ее будущий муж Евген, расписаться с которым пока не позволяли обстоятельства, выполнял задание в Прибалтике и в ходе операции должен был поспособствовать ее доставке снова в Чехословакию. Дальше люди резидента — капитана Путена — устраивают «немого юношу» Ольгу на аэродром помощником метеоролога. Это и есть то место, где с наибольшей вероятностью можно встретить переполненную ценной информацией о высших чинах рейха — пилотицу Марту Брюгге.

Проходя по смеричковым и платанным аллеям ведомственного санатория, Ольга мысленно готовила себя к предстоящей работе и прощалась, как со старыми знакомыми, с большими деревьями, с которыми подружилась. Здесь в одиночестве Ольге не составляло труда погружаться глубоко в себя. В тени почти безлюдных аллей ей хорошо думалось. Она думала о своем в меру ею любимом и порядочном муже. Думала о том, как скажет ему в преддверии одного интимного вечера выученную ею на здешнем местном языке фразу. Фраза была следующей: «Любов — цэ такэ глыбокэ почуття, як у колодязи». Ведь ничего странного не было в том, что дальновидные евреи Мункача, которым каббала заранее предсказала передачу в будущем сего городка Закарпатской области Украины, заранее выучили украинский и стали терпеливо ожидать времен, когда евреи будут становиться президентами Украины. Жаль, конечно, что предел самолюбивых мечтаний ее Евгена заканчивался желанием иметь стабильную выше средней зарплату и в дальнейшем добиться от кипрских властей разрешения охотиться на акул с лодки с револьвером под патрон Флобера. Однако Ольга только думала, что до конца знает своего будущего муженька; у скрытного Евгена была еще одна мечта: однажды переплюнуть в агентурной работе по годовым показателям агента Соловеева-Ульрихта. Амбиции же Ольги простирались далеко за рамки мечтаний о собственном семейном бунгало на Кипрском побережье. Ольга с самого детства ощущала себя способной на большой поступок. С раннего детства в девочке различными обстоятельствами оттачивались лидерские качества, и она была заводилой в компаниях из мальчишек. Под ее руководством в шестилетнем возрасте кандидаты в октябрята привязывали ниточки к ножкам трутней и носились с ними между дачных участков, надували через соломинки лягушек и прищипывали пустые консервные банки к хвостам дачных собак и кошек. Учась в первом классе средней школы, Ольга чаще всех срывала уроки, смело засовывая шпильку для волос в электрическую розетку. Все эти шалости остались далеко — в туманном детстве. Сегодня Ольга чувствовала: кажется, время для начала больших поступков настало!

Сталин повторил раздраженно и немыслимо гулко: «Так пачиму нэ слишна, как пает залатой голас?!».

Баксков, мгновенно проснувшись и судорожно хватая воздух, подскочил на кровати. Приходя в себя после сна, он заулыбался, осознавая, — о счастье! — что — Сталин-то далеко! Что он, Баксков, совсем не женат на Настасье и не выступал с барабаном на концертах. И Рамон Абромович не приглашал его проехаться на яхте до Таити… «Приснится же невесть что, — дивился сопран. — Что же это такое? Ведь после таких снов буду, чего доброго, теперь и бояться засыпать». Окончательно освободившись из объятий Морфея и вспомнив Марту, Николай загрустил на длинную дистанцию. «Ну почему?! Почему она, женщина, так бесчувственна?! — терзался он вопросом, раскатывая за грудиной свои страдания. — Зачем мне признание публики, почет и слава без ее любви? О, я несчастен! Это, видимо, мне за то, что, иной раз, делал несчастливыми других, будучи не в силах оставлять их хоть с частичкой любви своей». Еще недавно Николай никак не ожидал от себя такой влюбчивости. Совсем не думал, что будет способен так безмерно страдать… «Зубная боль на его сердце» становилась только сильнее…

При всех своих амбициях Ольга была патриотична и самолюбива. И она не понимала, как Советское правительство и товарищ Сталин могут так вяло и немощно реагировать на плевки и пинки со стороны гитлеровской Германии — лишь «озабоченностями». Ольга, в достаточной степени владевшая языкознанием, не любила словоблудия. Особенно ее коробило то, что Кормчий Страны Советов называл гитлеровскую Германию «партнером». Агент Скобеива была уверена, что лидерам сильных стран не стоит заигрывать друг с другом, ведь к заигрывающим ничего, кроме презрения, не испытываешь. «Как бы Сталин не предал Донбасс — сердце России», — раздумывала набравшаяся сил в тени аллей ведомственного санатория Ольга. Она полагала нормальным, когда сильного лидера боятся или уважают, и опасалась, что Гитлер не будет бояться Сталина, — тогда может возникнуть перспектива нападения германской военной машины на ее страну. «Как бы совсем не сгнила любящая западных партнеров кремлевская верхушка, — размышляла Ольга. — И куда смотрит этот староста Калинин?.. Почему об этом не пишет Бабель и не ставит спектакли Михоэлс и Кирилл Серебринников?.. Как бы эти западные „партнеры“ не стали бы для Кремля ближе Донбасса… Не оказался ли наш лидер из числа людей, не выходящих из олигархического бюджета? Возможно ли это терпеть и дальше? Решено. Сама буду баллотироваться в Генеральные». Умевшая мыслить аналитически, агент Скобеива давно пришла к выводу о совершенной бесполезности околополитических разговоров в паротелевизионных экранах. Ведь даже если в ток-шоу на экране опытными политологами проведена исчерпывающая диагностика политического момента и намечены наиболее оптимальные, казалось бы, варианты преодоления политического тупика, то в реальности будет совсем по-другому. «По-другому» оттого, что всемогущий Глав-стимпБог уже получил нужную информацию из голов и уст говорящих с парокластерных экранов и повторно воплощать ее в действительности ему уже нет смысла. Это то, чего никак не могли понять зажравшиеся прихлебатели Кормчего, которые, блюдя свои имущественные интересы, все больше способствовали превращению страны в стоячее болото. Кроме Кормчего, конкурентов себе Ольга не видела. Компартия прогнивает — в последнее время только словоблудит и предает народ. Осталось только, извернувшись змейкой (а такие навыки, почерпнутые в разведшколе, у Ольги, само собой, имелись) и пользуясь умением просачиваться через границы, избежать до ближайших выборов возможных репрессий. С предельной ясностью для себя Ольга заключила, что война за паропрогресс на Окраинских территориях может быть выиграна только Генеральным Президентом развитой стимпанк-эпохи… «Только мной! — решила Ольга. — Вот во имя чего я и приложу все силы». Ольга обладала почти мужским аналитическим складом ума, и поэтому ей был понятен весь смысл предательских подковерных баталий в кремлевских коридорах. Она не могла допустить, чтобы подпольное олигархическое окружение Кормчего, для которого германские, итальянские и испанские фашисты и все западные партнеры ближе социализма и русского Донбасса, подставляло «отца народа» под презрительные плевки безоговорочно офашиствляемого Запада. Понятно, что у Ольги накопились серьезные претензии и к Кормчему, ведь она была непоколебима в своей убежденности, что Головища развитой советской пароэпохи должна и обязана иметь врагов, каких следует истреблять всем средствами. «А нынешняя Головища что-то тупит. Надо ее, Головищу, попросить всем контингентом мыслящих секретных агентов, чтобы выпила, что ли, добровольно цикуту. Или сделала сама себе смертельную инъекцию. Пусть даже в ущерб военно-промышленному комплексу страны — самую дорогостоящую, на основе баснословно дорогущих колумбийских галлюциногенных грибов… Зачем нам старый капитализм с богатеями-мироедами?» — поставила в своих раздумьях жирную точку отбившаяся от воспитавшей и вскормившей ее руки Комиссариата разведки агент Скобеива. Надо только принять меры, чтобы Соловеев-Ульрихт оставался вне контингента мыслящих секретных агентов с горящими сердцами — уж слишком он приблизился к всевластному кооперативу, предающему «сердце России».

— Я вам, озабоченным своими «озабоченностями», покажу кузькину мать! Лузеры-мироеды! Ни на что не способные… — ругала кого-то Ольга, громко топая, уже не в тени роскошных аллей, а по деревянному полу своего номера в ведомственном санатории.

Марта старалась не встречаться взглядом с портретом Гитлера в своей комнате. Ей было немного совестно или не по себе оттого, что все содержание ее вызревшего чувства вмиг перенаправилось на волшебно поющего сопрана — как оказалось, русского парня с таким неповторимо арийским лицом. Все существо Марты ежеминутно переполнялось неизбывным, сладостным томлением. Жизнь ее фонтанировала возрастающей любовью к Николаю. Вместо пачки с сигаретами на ее столике или в ее руке чаще стал наблюдаться маленький томик Гейне, а из патефона изливались серьезные арии из опер. «Интересно, каковы его мысли относительно меня? Умеет ли вообще любить? Питает ли ко мне то же, что и я к нему? Любит ли так, как я?» — варились в голове Марты мысли, пробравшиеся в мозг из учащенно бьющегося в ее груди сердца… Влюбленная пилотица втайне надеялась и почти была уверена, что тоже любит. Приходил же петь под ее балкон…

Параллельная существованию жизней в других мирах, жизнь в стимпанкической эпохе была весьма богата на разнообразную неординарность политических событий. Чехословакия, на чьей территории, не привлекая внимания, встречались руководители развитых держав, не была исключением.

Предварительно поделив на закончившихся переговорах между Германией и СССР Польшу и Прибалтику, на летном поле, заполненном готовыми к отлету дирижаблями, Гитлер и Сталин прощались. Проделав большой переговорный процесс, руководители стран были в готовности одновременно отбыть по своим направлениям в свои страны.

В двух шагах за Гитлером стоял улыбающийся Рудольф Гесс, за Сталиным — Власик.

— Надеюсь, как и договорились, не будете чинить препятствий моей экспедиции в Ворошиловград за важным для нас, германцев, артефактом, — просительно заговорил о наболевшем фюрер.

— Уверен, что и вы серьезно отнесетесь к заключению в перспективе нашего пакта, — было ответом вождя советского.

— Преданный у тебя генерал — сказал, кивнув на Власика, Гитлер, тряся на прощание руку Сталина.

— А твой, видно, знает толк в мужской дружбе. Веселый. Такого никогда не повесят, —как бы доброжелательно пошутил Сталин.

На этом большие руководители разошлись и скоро поднимались —каждый в кабину своего дирижабля.

Дирижаблей было так много, что мелькавший там и сям Андреас Пальчевский затруднялся в выборе объектов, на какие направлять свой эксклюзивной склепки, в шпионском варианте сработанный, само-паронаводящийся — «ФЭД».

Мелькая там и сям между гитлеровскими и сталинскими дирижаблями, что готовились к отлету, и непрестанно щелкая затвором своего фотоагрегата, Пальчевский совсем не заметил большое природное стимпанкическое явление, смерчеобразно происходящее вдали за его спиной. А явление было достойно того, чтобы запечатлеться хотя бы на фотобумаге… Из трещины в овраге на опушке леса курилась вьющаяся к облакам дымка, которая, расширяясь и уплотняясь, стала материализовываться в похожую то ли на на змею, то ли на ствол пальмы, воспаряющую ввысь конструкцию из знакомых стимпанкических лиц. В самом низу, подобно джинну из бутылки, дымком вился долговязый мыслитель Лексей Голованавальный, из немеряно раскрывшегося рта которого высунулось по пояс такое же змееобразное существо, похожее на гражданина Билковского, а из его, Билковского, раскоряченной пасти высунулась, виясь и шипя, Евгеша Ольбац, которая, расширяясь к голове, выпустила из своего раскрытого рта Косьянова Михуэла, изо рта которого выплюнулся по пояс Троицке Артёмий… Под облаками змея заканчивалась головой Адогадова Рустама, который по пояс высовывался из раскрытой пасти-рта Кашена Олежа, заглоченного по пояс Лотыненой Иулией, к которой была прицеплена цепочка еще из 67-ми таких же полупроглоченных так называемых стимпанкических единогрантцев фолькс-стимпанкической национальности… И вдруг откуда ни возьмись тут же явилась еще одна змея (или змей) с лицом Леона Гозмона, торчащего из растянутой пасти Нивзорава, который наполовину вылез из раскрытой пасти Нотеллы Болтянской… В натруженных ручках Нотеллы имелся большой американский шприц, который она передала Нивзораву, а тот — Леону Гозмону, и когда змея с лицом Леона приблизилась к змее с лицом Адогамова, то Гозмон впрыснул содержимое шприца прямо в лоснящийся живот Лиона Быкава, бывшего где-то в средине змеи, выползшей из трещины в Моравской земле.

Змея из трещины некоторое время спиралеобразно повращалась, словно раздумывая, и потом, сорвавшись с вертикальной орбиты, вся камарилья в виде торчащих из раскрытых ртов друг друга грантствующих челообразных, извиваясь, задвигалась куда-то в сторону Хабаровска. И когда она скрылась из виду, из трещины, откуда она, змея, стартовала, высунулась голова Винстона Черчилля. Голова премьера, выдохнув сигарный дым и внимательно осмотревшись вокруг, скрылась в трещине. Место, где только что был разлом в почве, тут же как ни в чем не бывало затянулось травяным покровом…

Запахнувшись в халат, Николай Баксков вышел на балкон второго этажа, что был в номере его гостиницы. Любовь к Марте больно, сладко и ноюще царапалась в его груди, не утихая. Он давно не пел — ни в номере, ни на балконе, — и поэтому никаких зевак под балконом, отделенным от дороги булыжным тротуаром, не было. Внизу под весенним солнцем сновали прохожие и по дороге шелестели пародилижансы, реже — паромобили, двух- и трехколесные паромото. Николай был вял, угрюм и печален. И он тупо и нерадостно взирал со своего гостиничного балкона на витрины пражских забегаловок. После очередной бессонной ночи заснувший под утро в номере гостиницы Николай проснулся лишь перед самым полуднем. Любовная рана, родившая бесконечную обиду на жизнь в общем и на Марту в частности, хорошему сну сопрана, как по нему было видно, не способствовала. «Пойти купить новый дирижабль и все забыть! — подумал сопран. — Движение в воздушном пространстве и добрые облака неужели не затянут мою любовную рану, возместив отсутствие рядом этой чудесной и жестокой, умеющей управлять паробайком чехословацкой феи?»

Вдруг сердце сопрана ни с того ни с сего громко заколотилось. Он увидел, как внизу по дороге, обгоняя паромобили и лавируя между пародилижансами, приближался знакомый паробайк… с розовыми свастиками на паротендере… Боже мой! Да это же она! Марта! Баксков подался вперед, сжав до синевы в ладонях балконные перила… Он едва не упал, чуть не перевалившись через них!

Паробайк Марты вдруг замедлил скорость. Объехав стоящий прямо под балконом сопрана пародилижанс, аккуратно взгромоздился на брусчатку тротуара и прямо под балконом застыл. Сердце сопрана замерло. Из-под шлема сквозь очки, чуть запрокинув голову, на него смотрела она, Марта!.. Баксков хотел запеть или даже закричать во всю мощь своих легких: «Марта, не уходи!», но почему-то, еле шевеля губами, сдавленно и совсем невнятно лишь прохрипел: «Феликс, котик…». Марта вынула из кармана небольшой предмет и бросила Бакскову. Ее паробайк затем громче заурчал и, как говорят в Чехословакии, «ударив по газам», наездница скрылась в потоке паромобилей. Проводив Марту горящим взглядом, Николай посмотрел на ключ с биркой, упавший к его ногам. Наклонился, поднял его… Сопран не сразу сообразил, что на бирке с этими ключами был вензель дома, где снимала комнаты Марта. Дома, под балконом которого он пел, как никогда в жизни, а она… не вышла. Держа в ладонях, сделанных лодочкой, словно беззащитного птенца, ключ, пораженный случившимся Баксков осторожно крался с балкона в свой номер.

Спустя пару часов Николай проводил вызванного в номер парикмахера, принял душ и надолго поселил на своем лице легкую несмываемую улыбку. Сорок семь минут, примеряясь у зеркала, он надевал белый костюм и туфли с галошами. Наконец, одевшись, поправил узел галстука и, бережно положив во внутренний карман пиджака заветный ключ, через всю Прагу пошел пешком к дому Марты. По пути высматривал в цветочных лавках букет из самых дорогих. Николай заставлял себя не спешить. Он словно хотел продлить удовольствие ожидания встречи с Мартой. Встречи, которой он ждал… совсем не так, как с Настасьей. Настасья — это Настасья… А Марта! Это разумнейшая и обаятельнейшая женственная глыба! Это ого-го какая мучительница его, сопрановых, нервов! Это его любовь ненаглядная и разгорающаяся!

Уже позади остался прошаганный им Карлов мост, Гуситская улица, где в одной из цветочных лавок он выбрал огромный букет алых роз… Баксков, казалось, на всю жизнь запомнил добытый трудами ведомства Николая Ивановича и переданный ему в конверте адрес. Но через двести-триста шагов он все равно то и дело останавливался, вынимал из кармана заветный листок и с трепетом перечитывал: «Словацкобродская, 17».

В самом конце Гуситской из ливневой решетки вдруг с шипением повалил густой пар. Это чехословацкий танковый завод, начав форсировать производство и не успев освоить национальные сырьевые энергетические мощности, спускал излишки пара в никуда, провоцируя природные стимпанкические явления. Как следствие нерачительного использования производственного парового запаса, явления не замедлили явиться тут же. Пар из решетки принял облик небритого Гаррикаспа, который судорожно и громко, под крещендо джазовой какофонии, непрерывно визжал и изрыгал из себя какие-то ненависти и недовольства. Наполненные местью кому-то и за что-то, его колючие глаза метали молнии. Словно ошпаренный издержками чехословацких паропроизводств, в виде горячего пара, он, Гаррикасп, хрипло и нервно выкрикивал какую-то несуразицу.

— Не слушайте меня! Я сошел с ума от игры в Го! Поэтому… слушайте!.. — разобрал идущий к дому Марты Николай. — К чему отягощаться фактами, когда можно декларировать вину России, ведь известно, что Россия состоит из плохих парней, делающих миру гадости. Ведь это знает любой в мире недообразованный, окастрюленный дурачок! Правильным будет советским сталинским войскам войти не только в Минск, но и в Киев с последующим закрытием в оном американского посольства и полного запрета на площадные скакания! Шахматной наукой со всей достоверностью доказано: когда гражданин скачет — он уже не гражданин, а дурак-дураком! Следует также вернуть России Клайпеду и Аляску! Незамедлительно уничтожить надводный и подводный флот Лиги Наций и нанести по Пентагону удар ограниченным количеством килотонн! Именно сейчас назрела острая шашечная необходимость полететь американцам на Луну и оттуда заявить миру об увольнении всех, кто не верит в версию гибели «Боинга»! Требую срочно соединить меня с Гитлером, Трампом, Франко и президентом Чехословакии! Я им буду диктовать свою шахматную волю!.. Нам предстоит приветствовать самые мудрые усилия кремлевской власти по запихиванию Донбасса — сердца России — в Западные территории!

Наполненный любовью Баксков, ничего не понимавший и не хотевший понимать в тонкостях мало ему понятной глобальной стимпанкической политики, нырнул в переулок, дабы обойти вылезшее из ливневки, природное стимпанкическое пароявление, неожиданно помешавшее ему приближаться в направлении дома Марты. В этот момент он не задумывался о том, как демонстрация Гаррикаспа повлияет на развод Примы Доны и Галкена и особенно на его, сопрана, все возрастающее в последнее время желание отправиться на Донбасс, чтобы спеть, наконец, на вершине террикона свою любимую песню. Он давно и втайне желал затмить славу выступившей с концертом в Луганске отважной Бьянки. Николай поймал себя на том, что совершенно отвлекся от мыслей о Марте и, вероятно, поэтому заблудился во дворах…

Владимир Рудольфович Соловеев-Ульрихт, разрывая грудью, блестящей двумя рядами пуговиц комбинезона, ветер, на своем паробайке с коляской в маскировочном пенопластовом двигателе ощущал себя глубоко законспирированным в стане врага тройным агентом. Вынужденный вращаться в тесном окружении политических недругов, Владимир уже не доверял никому, кроме своей мамы. Он прозорливо догадывался, что «контора» усилиями резидента капитана Путена весьма напористо и неотвязно тщится внедрить его на американское телевидение. Однако у амбициозного агента в последнее время появились несколько иные планы, отличные от планов начальства в отношении его предстоящей разведдеятельности. Дело было в том, что вследствие волнений в Картофании агент Соловеев-Ульрихт, изловчившись определенным образом, смог бы занять должность повыше, чем даже занимал резидент капитан Путен. Накопивший и переработавший в своей радиорубке огромную массу сведений, Владимир доподлинно знал, каким единственно образом ему и только ему возможно будет восстановить пошатнувшийся порядок на земле Белокартошенной. Не заметив в зеркале заднего вида ничего подозрительного, Владимир Рудольфович резко съехал на обочину, нырнул в посадку, выключил зажигание парогенератора. Паробайк, совершенно незаметный с дороги, застыл в придорожных зарослях. Пару минут выждав и осмотревшись вокруг, Владимир достал из-под пенопластового двигателя передатчик и стал, пользуясь портативным паропереводчиком на белокартофанный, отстукивать паротелеграмму в Картофанную Республику. Начал без обиняков, просто и недвусмысленно: «Лукошенка, табе піz*а! Сам видишь, как империалистический враг жмет тебя со всех сторон!..». Далее Владимир убедительно, без лишних слов изложил свой многократно выверенный безукоризненный план полного освобождения от либерастического попадалова и полного вставания Белой Картофании с колючих колен все более охреневающего, коварного и загнивающего Запада. Согласно этому плану президент Картофании должен был привсенародно сломать об колено клюшку, сбрить усы, показать гражданам страны маму своего ребенка и, главное, в срочном порядке предоставить ему, Владимиру Рудольфовичу, гражданство Республики. Самым главным условием — или даже ультимативным требованием — Соловеева-Ульрихта было обеспечение его участия в выборах президента Стимпанкической Социалистической Белокартофании. В случае несогласия строптивого диктатора, крепко держащегося за свое кресло, с предложением Владимира свою роль «убеждателя» должен был сыграть тот самый «пистолет с глушителем», на котором были сохранены отпечатки пальцев неких, возможно, известных диктатору фигурантов. Шпионская судьба была благосклонна к Владимиру Рудольфычу — пистолет-улика был раздобыт им по невероятно счастливой случайности. Агент развед-ставки Соловеев-Ульрихт считал своим долгом приложить все усилия, чтобы ни в коем случае не допустить возникновения на земле Белокартофанной марионеточного режима, призванного разучить белокартофанчан готовить золотистые поджаристые драники, что так ему нравились.

Напетляв с полкилометра по переулкам, Баксков вышел к той самой ливневке, откуда еще недавно взвивался ругаться небритый Гаррикасп как аномальное следствие перепроизводства промышленного пара чехословацкими заводами. Явление Гаррикаспа исчерпало себя; от пышущего злобой игрока в Го не осталось и следа. Надо сказать, что в Эпоху Стимпанка в Чехословакии, повсеместно изобилующей миражными катаклизмами, привыкшие к таким явлениям граждане носили с собой пароэлектрические пульверизаторы, заправленные антикатаклизмическим составом. Стоило прохожему брызнуть на явление-катаклизм из канализации какого-нибудь, скажем, рыжего американского, папуасского или африканского президента, как тот сразу же исчезал, став обыкновенными атомами водорода. Подпольные заводы Соединенных Штатов обладали монополией на такие пульверизаторы, и стоили они немало. Бакскову надо было экономить деньги на новый дирижабль в несгораемой пропитке, и поэтому он такой пульверизатор не приобрел. Да и влюбленный по уши в Марту он уже не боялся ни упасть с балкона, ни привидений гаррикаспов, ни бесноватых автокефальных экзархов, внезапно выныривающих из канализаций в моменты стимпанкических катаклизмов.

Николай чем больше приближался к дому Марты, тем больше словно не чуял ног. Он даже местами как бы начинал немножко парить над многопиворождающей Чешской землей, грешной рождением задумчивого Кафки, способного закошмарить мозг любопытным читателям со знанием дела бо́льшим, чем тайком от жены пьющий сливовую наливку скабрезный Палыч.

В высочайшей миссии Адольфа Гитлера Йозеф Геббельс никогда не сомневался. Он нутром ощущал значительность фигуры фюрера, когда тот был рядом. Йозеф нисколько не фальшивил и не лукавил, делая сравнения Гитлера с Лениным всегда в пользу Гитлера. Такие преданные члены НСДАП, как Гесс, Геббельс и многие другие, своей безоглядной преданностью взращивали и укрепляли в Гитлере веру в его мессианство как для Германии, так и для всего мира. Адольф Гитлер, предварительно поделивший со Сталиным пока Европу, знал, что его миссия не только в том, чтобы строить автобаны и проектировать подземные и подледные города ради всеобъемлющего прогресса непобедимой немецкой нации, которой суждено возглавить твердую поступь в Светлое Завтра. Гитлер ощущал себя будущим вершителем закона на земле, отрубающим мечом Нибелунгов головы ленивым рабам, кто будут медлить обслуживать мыслительные процессы арийских гениев. Более всего Гитлеру хотелось отрубить мечом Нибелунгов голову Сталину. Но Сталин словно сам весь был из железа, и его бронепоезда и краснозвездные дирижабли были сплочены и достаточно сильны. Адольф Алоизович все больше понимал, что самым большим препятствием на пути арийской нации к ее безоговорочной избранности может быть не Черчилль или Рузвельт, а именно он — Сталин со своими непревзойденными стимп-совразведчиками.

Конец первой книги.

17.09.2020

г. Алчевск