Глава 4: «Дорогой дневник»

Мой зверь ночами темными воет,
И голод вечный его гнетет.
Ни на миг не оставит в покое,
Душу и кости мои грызет.

Мои грязные, пошлые сути
Доверчиво внемлют его словам.
А коли нет — так пугает до жути,
Под истину маскирует обман.

И кто я на самом деле,
Если в груди моей зверь?
Как я могу себе верить
После стольких потерь?

Ежедневные записи в дневнике стали чем-то сродни исповеди. На разлинованных страницах, недоступных ни единой душе, я мог быть честным — в отличие от текстов для литературных журналов. С помощью дневника я общался с самим собой в прошлом, яснее понимал настоящее, а если повезет, то и в будущее мог заглянуть — ведь я склонен повторять ошибки.

Например, на странице «6 апреля» я могу узнать, каково же это было — устроиться в бар; как сильно я запинался на собеседовании, отвечая, что могу лишь наливать и пить — потому и стану отличным барменом. Пролистав несколько страниц назад, например, на «3 марта», я вспомню про первую ночь в одиночестве после того, как днем ранее ушел из неприютного отчего дома. Согласно моей руке, исписавшей целую страницу, всю ночь я лежал прохудившемся на красном ковре с тонким жестким ворсом и курил одну за другой, сладко мечтая об удивительной жизни, которая меня ждет. Взглянув теперь на эти строки, два года спустя, я понимаю, что курил безустали для того, чтобы хоть чем-то, хоть горьким дымом, заполнить дыру в груди и не вспоминать о паршивом прошлом.

Пролистав назад еще несколько десятков страниц, до двадцать седьмого ноября, я окажусь снежным вечером на центральной улице нашего города в ожидании черноволосой девушки по имени Мария — то было на следующий день после нашего знакомства. Я переминался с ноги на ногу уже с полчаса, ожидая Машу: «Опаздывает ли? Придет ли она? Если это судьба, которую я ждал восемнадцать лет, то и лишних полчаса подожду». Троллейбусы один за другим подъезжают к остановке — и в толпе, хлынувшей наружу, может оказаться она.

Спустившись на несколько строк я вижу, что мы гуляем по заснеженному парку, пьем кофе, она говорит о любимой скрипке, неудачной учебе в музыкальном училище, о нелюбимой работе, о деньгах, необходимых отцу. Пусть и изредка, но она улыбается, и сердце мое замирает. Всю ночь мы гуляем по ночному заснеженному городу и прощаемся лишь под утро. Следующий абзацы текста разобрать сложно — рука предательски дрожала, записывая дорогие сердцу строки. «Еще мгновение — и она выпорхнет из моих объятий и сядет такси. И вдруг, перестав смеяться над глупой моей шуткой, она встает на носочки, держась руками за мой воротник, закрывает глаза и прикасается губами к моим. Я запомнил ее ресницы: длинные, черные, на них ложится теплый свет фонарного столба. Мы прощаемся до невыносимо далекого завтра, и она садится в машину. Я бреду домой и верю, что встретил судьбу. В кармане лежит забытая Марией пачка Мальборо Голд».

В этих строках мне видится горький обман — быть может, от того, что я уже знаю правду. Глядя на прошлое из настоящего, я застрял в будущем, где тайно грежу о том, что она вернется. И в то же время, я дорожу этим уже ненавистным прошлым, этими считанными часами нашей встречи, как самым важным подарком судьбы и сокровищем, ради которого стоило жить. Я люблю и ненавижу, дорожу и силюсь забыть, проклинаю и боготворю — в одно и то же мгновение.

На следующий день в дневнике только одна запись: «Она не ответила на звонок». Следующие несколько страниц повторяют одно и то же: «И сегодня тоже». Дальше в дневнике пустота и следующая запись сделана спустя полгода: «Я ушел. Невыносимо жить дома еще и с этой ношей. Быть может, и не было никакой судьбы с этой девушкой — и все это я выдумал?.. Нет. Была, ведь, наконец, я живу один и никто надо мной не довлеет; я могу курить всю ночь напролет, и впереди, быть может, меня ждет удивительная жизнь».

Последний раз я перечитывал дневник перед ночной сменой — в день, когда весной пошел снег. Я читал про «удивительную жизнь, которая меня ждет», и боль в груди разгоралась с новой силой. Ничего удивительного не случилось — пьянство и скрипучая кровать, сигареты и беспечность, драный матрас и синяки под глазами. Два года уже минуло — боль утихла, но так и не ушла. «Пройдет ли эта тупая боль в груди хоть когда-нибудь? Девушка с табачного — не моя судьба, так зачем же я за ней гонюсь в своих грезах? Она ушла и все. Ушла. Боже, каких трудов стоит понять, что не нужен я здесь — значит в другом месте меня ждут».

И вот, сегодня все как всегда, ночная смена. Уборщица-Людка с канистрой, сотни бокалов натертых, напарник Рома, официантки глазки строят, «левак» с пьяным гостями, караоке-ведущий во всю глотку орет «рюмку водки», стук каблуков на танцполе, мерцание разноцветных огней, дым сигарет. Битый час я ношусь без остановки: то с шейкером, то с горящей самбукой, то выпиваю с кем-то.

Порой курю дешевые сигареты и смотрю на небо, задаваясь бесчисленными вопросами: «Что же такое любовь? Могла ли она случиться за вечер? Любовь ли — когда любит один?». Такие минуты раздумий редки. Обычно мы курим вместе с какой-нибудь официанткой; я флиртую с ней бесстыдно, даже если она не свободна; мне без разноцы, отвечает взаимностью или нет, одного мы возраста или старше меня на десять лет — я и сам уже не понимаю, зачем поступаю так низко; по привычке, вероятно, и с подспудной надеждой, что найду в ком-то замену. Все человеческое, доброе, все мысли о своем месте в этом мире, о доброте, уважении — все исчезло ко всем чертям, осталось за бортом, как балласт, которые мешает придаться забвению.

Я посмотрел на часы: четыре утра. Что же, если моя судьба — влачить жалкую жизнь, то сполна ей сполна отдамся. «Рома, и что ты встал, бездельник, налей — у нас рюмки пустые стоят. Арина! Эй! Арина! Иди к нам, выпей с нами! Я тебе стихи прочитаю! Какие? Есенина, конечно: "Пей со мной, паршивая сука!" И чего же ты смеешься? Ладно! Будем! Хорошо пошла! Арина, дай занюхаю твоими волосами! Как вкусно ты пахнешь? Что за запах? Пельмени? Чего же ты смеешься?».

В груди щемит тоска по жизни, которую я никогда не жил, но о которой откуда-то знаю. К дьяволу все эти фантазии, нет и не будет никакого просвета! «Арина, пойдешь с нами в караоке? Как стесняешься? Не переживай, ты со мной, я о тебе позабочусь!» Благодарно и влюбленно она смотрит на того, кто совсем не заслуживает этого, на лгуна, обманщика, мерзавца. Ну и что! Буду жить так. Пусть так. И ничего, и ничего мне больше не нужно: вагина очередная, водки холодной, сигарет пачка, тетрадка да ручка; оставшись один горько заплачу болью, которую ношу, и ненадолго мне станет легче, и появится надежда на что-то лучшее. Нет… Лучше бы она не появлялась. «Рома! Чего ты застыл, опять с Людкой флиртуешь, так она тебе не даст — она мужа напоить собирается синькой из канистры». Раздался смех, едкий и колючий — мой. «Рома, а у тебя подружка есть? Надо и тебе тоже найти — мы же в караоке пойдем. Давай официантку Элю позовем! Эля! Иди к нам, мы тебе тоже налили». Эля уже давно ждет приглашения и идет с радостью, оставив в одиночестве нудного караоке-ведущего Пашу, который тайно в нее влюблен — об этом знаю лишь я. Музыкант притих за караоке-машиной. Мне становится тошно, слишком уже. «Паша! Давай тоже к нам! Все вместе пойдем! Ну что? У всех бокалы полные? Будем же!» Я выпиваю залпом стакан водки, под руки меня держат Арина и Эля. Хочется убежать домой и упасть на ковер с красным ворсом и курить в потолок, пока не кончатся сигареты, а потом вскрыть новую пачку и вновь закурить. «Ну пора собираться, почти всех гостей прогнали, все ушли?».

В баре пусто — лишь пара забулдыг подпирают стену, просят налить. «Что за звук? Дверь открылась, слышите? Кого еще в четыре утра принесло, мы уже закрываемся! Эля, Арина, кто бы там ни пришел, гоните его к черту, бар закрыт, нам в караоке пора». Дверь в конце зала, метрах в десяти от стойки. Сквозь полутьму вижу женский силуэт, отчего-то он кажется знакомым. Почему-то запахло сигаретами Мальборо Голд. Свет софитов осветил позднюю гостью и она, испугавшись яркой вспышки , прикрыла глаза рукой и едва заметно улыбнулась. Сердце забилось чаще. Девушка оглянулась по сторонам, поправила черные волосы и сделала шаг в сторону барной стойки. «А улыбка ее все так же прекрасна», — подумал я, и волна чувств пронеслась по всему телу.