Глава 6: «Куда пропадают девичьи улыбки?»

Чем наполнится моя душа, когда я смогу, наконец, отпустить тяготы и невзгоды далеких времен, которые я по нелепой привычке продолжаю носить за спиной?

Всю жизнь я ощущал себя псом, которого посадили на короткую цепь и сдавили шею тугим ошейником. Мир был однообразен и скучен: за высоким забором пес видел лишь облака, они плыли бесцельно и медленно, отбрасывая на землю мягкие тени. Лаял он громко, до хрипоты, до кашля — хоть бы кто услышал, но никто не приходил на помощь. Пес, бывало, пытался перемахнуть через забор, но короткая цепь одергивала обратно; он пытался ее перегрызть, но лишь ломал зубы. Тщетно пытался процарапать когтями сталь ограды, но только увечил лапы. Отчаявшись, пес залез в дальний темный угол и жалобно скулил; кровоточили зубы, ныли поломанные лапы, а душа, нежная его душа, могли лишь болеть.

За годом шел год.

Однажды, темной жуткой ночью пес проснулся от кошмара и вдруг увидел, что его лапы зажили, а зубы стали крепче — и пес начал грызть. Выл, но грыз цепь. Рычал от злости и боли, но царапал когтями забор. Ночами он выл от страха, но утром продолжал, снова и снова.

Однажды цепь поддалась — и звенья с металлическим звоном упали на землю; брешь в заборе стала достаточно широкой, что бы пес смог бы пролезть… Но пес замер. Запахи свободы, доносившиеся снаружи, уже не манили, а пугали. Цепи казалась родной, а темный холодный угол — местом, где ему суждено остаться. «Как же я могу жить без цепи, если всю жизнь я пытался ее порвать? — подумал пес. — Теперь я буду невольно искать новую цепь?» Пес застыл в смятении, не в силах сделать ни шага. «Да кто же я такой? — задумался пес. — Раб, добившийся свободы? Но зачем мне воля, если степень свободы измерялась цепью и клеткой — и теперь, когда их нет, что же мне делать?»

Привычка выгрызать себе жизнь заставила пса сделать кроткий шаг вперед, к бреши в заборе; трясясь от страха пес выбрался наружу. Привыкнув к яркому свету, пес обернулся назад, чтобы в последний раз взглянуть на свою тюрьму, но позади не оказалось ни забора, ни клетки — лишь картонная коробка и тоненькая нить, которую мог порвать и кутенок.

…

— Я тысячу раз представлял нашу встречу, но точно не так, — сказал я, усмехнувшись.

Мы спрятались от снега и людей в глубокой арке, похожей на пещеру, в которой ничего не страшно. Маша прикурила сигарету, и и трепещущий на ветру огонек на несколько мгновений осветил ее бледное лицо.

— Какой же она должна была быть? — взволновано спросила девушка.

Я глубоко затянулся, и почувствовал легкое головокружение — сказалась ночь на ногах и алкоголь.

— Прости, я хотел сказать совсем другое.

— Что же?

Из-за угла доносился едва различимый шум города: гудели редкие машины, от бетонных стен арки отражались звуки музыки. Темнота, алкоголь и удаленность от мира придавали смелости.

— Я напуган и зол, я не понимаю, чего мне ждать и что происходит… — я осекся на полуслове и подумал: «И зачем я все это говорю — есть ли кому-то дело до того, что у меня внутри?»

Девушка смотрела под ноги и молчала. Хотелось кричать — долго и громко. Наступила тишина; лишь изредка завывал ветер и шумели деревья.

— А давай, — вдруг заговорщически и весело сказала Маша, — представим, что встретились впервые! Меня зовут Мария, а тебя?

Я и не знал, что сердце может вместить в столько боли и столько радости. Мне показалось, что я разваливаюсь на миллионы частей — и в то же мгновение собираюсь наново. Посреди черной ночи, в которое погрузилось мое сердце, раздался всполох рассвета. Вместе с надеждой и теплыми чувствами поднялась и забытая боль, обуздать которую совсем никак не возможно — ей можно лишь дать быть и верить, что однажды она утихнет.

— Я не раз приходил в этот табачный магазин… У продавцов спрашивал, не знают ли они Машу — в ответ лишь качали головой, а я как умалишенный повторял: как же нет такой, двадцать девятого ноября была! Сколько сообщений оставил и звонков — и посчитать не смогу… Однажды вспомнил, что ты район свой упомянула — каждый переулок, каждую площадку обошел, дворы околачивал, как ненормальный; дорожки наизусть выучил. Друг мой только и твердил: «Ты как помешался, кинула она тебя и все», — а я отвечал: «Не бывает такого, не может так случиться. Наверняка, причина есть какая-то, надо попытаться найти!». Однажды подумал… Что опасения подтвердились и тебя не стало…

Я смотрел под ноги, наворачивались слезы; в луже отражался огонек сигареты — то загорался ярче, то становился едва различим.

— И вот ты здесь, спустя два года, прямо передо мной и говоришь "Привет, я Маша", — вдруг я почувствовал себя полным дураком. — Я счастлив тебя видеть, счастлив, что ты здорова. Как долго я ждал этого мгновения, грезил о нем, но теперь совсем ничего не понимаю и не представляю, что делать.

Маша молчала, понурив взгляд, и стиснула кулаки. Я только сейчас и обратил внимание, что она ниже меня почти на две головы; Из-под расстегнутого пальто видна тонкая шея и острые ключицы.

Вдруг мне сделалось невыносимо стыдно за себя: не время сейчас плакать, не тот час, чтобы кого-то винить — ведь она пришла. Каких трудов для нее это стоило? Я поправил пальто девушки и сказал, протянув руку:

— Рад знакомству, Маша, а я А., — мне сделалось очень весело и спокойно. — Знаешь, чем хорошо заняться в пять часов утра? Съесть хорошую пиццу!

Девушка едва заметно кивнула и прильнула к моей груди. Я расстегнул куртку и укрыл Марию. В груди трепетала весна, распускались цветы на земле, что казалась бесплодной.

Что ждет нас завтра? Что уж там завтра, ведь это так далеко — что будет через час? Тоже далековато. Что ждет нас прямо в это мгновение, где не важно ни прошлое — печальное, полное тревоги, ни будущее — загадочное, далекое. Ничего не важно, кроме этого мгновения, в котором не страшно и не больно, а мир вдруг стал простым и понятным.

Много это или мало — два года разлуки? Для меня они шли нестерпимо долго, каждый шаг давался с трудом и болью, которой не хватит сил описать, но сейчас это совсем не важно. Сможем ли мы смириться с тем, что два года назад мы были совсем другими людьми? Понравимся ли мы друг другу сейчас? Не знаю, и знать не хочу.

— Я так долго искала тебя, — прошептала Мария, — этим летом я увидела тебя в торговом центре: ты прошел прямо передо мной и даже не заметил. Я так испугалась, что слова вымолвить не могла. Ты шел девушкой — мы знакомы; в тот же день нашла ее в социальных сетях, а через затем и тебя. Ты счастливый на фотографиях, улыбаешься, я и решила тогда, что, похоже, у тебя все хорошо, и не за чем ворошить прошлое. Да и что бы я написала тебе: «Помнишь, мы полтора года назад с тобой гуляли, а потом у меня симкарту заблокировали — она на другого человека была оформлена»?

Сердце сжалось — я сразу понял, что речь о ее матери, которой не стало. А какими были эти два года для Марии? Была ли судьба к ней милостива? Смогла ли она выйти из шкафа, в котором пряталась? Схожие, должно быть, у нас судьбы.

В это мгновение я осознал, что совсем ничего о ней не знаю, кроме имени. Так что же тогда я искал, о чем я грезил эти два года? Кто этот человек, которого я представлял, засыпая? О какой женщине я мечтал изо-дня в день; кого пытался забыть и тщетно пытался найти? Мне стало жутко: «Неужели я все выдумал?». День за днем я выстраивал в воздушные замки, и по какому-то неведомому стечению обстоятельств фантазии вдруг стали реальностью — и теперь замок накренился и рушится, а я уцепился за край и вот-вот сорвусь с небес на землю.

Я годами грезил и искал человека, о котором совсем ничего не знаю… Но… Но ведь почему-то искал именно ее! Было ли это помешательством или провидением судьбы — я не знаю, возможно, и тем и тем; но ведь и это зачем-то было нужно. Не благодаря ли этому, наконец, я свободен?

Как теперь сложится наша жизнь? Что нас ждет? Как много я упустил, погруженный в прошлое — печальное, далекое, слово раскаты грома уходящей грозы; непростительно долго витал в фантазиях о будущем — таким страшным оно казалось, ненадежным, рыхлым, как вскопанная земля. Не год я так прожил, и не два — всю жизнь; пожалуй, всю свою жизнь посвятил ожиданию прошлого и страху перед будущим. Но напрасно ли я жил минувшие годы, если этот путь привел меня к тому, что есть сейчас?

Мария обняла меня и прижалась еще крепче. Я почувствовал на спине ее хрупкие руки. Что будет через мгновение — по-прежнему не знаю и по-прежнему знать не хочу, ведь единственно что сейчас важно: ее рука в моей.