Глава первая. Пришелец

Часть 1. Падение

Тьма была не просто отсутствием света. Она была субстанцией — плотной, холодной и влажной, она заполняла лёгкие, словно болотная вода. Первое, что осознал Джейкоб Элроди, была не боль, а именно эта тяжесть — физическая невозможность вдохнуть. Вторым был запах. Не смрад горелой солярки, кордита и афганской пыли, к которому он привык за последние восемь месяцев. Здесь пахло иначе: прелой листвой, торфяным дымом, мокрой шерстью и чем‑то древним, как сама земля.

Он открыл глаза. Или ему показалось, что открыл. Чернота никуда не делась. Инверсия вестибулярного аппарата подсказывала, что он лежит на спине, под углом. Каменистая поверхность впивалась в лопатки даже сквозь плотную ткань тактической куртки.

Падение.

Последнее, что он помнил, — ущелье провинции Гильменд. Вертолёт «Чёрный ястреб», тряска, тошнотворное чувство потери высоты, резкий рывок вбок, когда в борт врезалась граната РПГ. Крики экипажа на фоне вой сирены. А потом — дверь, разверзшаяся бездна, рывок в пустоту. Он успел сгруппироваться? Дёрнул кольцо запаски? Парашют — вещь капризная, на такой высоте он просто не успел бы раскрыться. Значит, он мёртв. Ад должен пахнуть серой, а не торфом.

Джейкоб Элроди, майор, командир отряда специального назначения «Призраки», тридцать девять лет, три боевых ранения, две нашивки за прыжки с парашютом и одна — «за ранение», — не верил в загробную жизнь. Он верил в калибр 5,56, в тактическую медицину и в надёжный «Глок‑17» в кобуре на бедре.

Рефлекторно рука дёрнулась к бедру. Пусто. Кобура была на месте, магазин на месте, но пистолета не было. Исчез и нож на поясе. Остались только пустые крепления. Кто‑то или что‑то его обыскало.

Паника — это роскошь, которую майор Элроди не мог себе позволить. Он заставил лёгкие работать, делая короткие, поверхностные вдохи, чтобы не закашляться. Он прислушался.

Ветер. Не вой турбин, а именно вой ветра. Протяжный, тоскливый, он гулял где‑то наверху, натыкаясь на преграды. Где‑то капала вода. И больше ничего. Ни гомона птиц, ни шума машин. Тишина, которая бывает только глубоко под землёй… или в прошлом.

Джейкоб сел. Голова взорвалась болью, перед глазами поплыли оранжевые круги. Он ощупал себя: рёбра целы, ключица цела, череп, кажется, тоже. Глубоких ран нет. Лёгкие работают, хотя в груди саднит — возможно, ушиб. Он провёл рукой по коротко стриженным волосам и нащупал липкую влагу на затылке. Рассечена кожа. Кровь уже начала подсыхать, значит, он пролежал здесь не один час.

Он находился в пещере. Свет просачивался сверху, откуда‑то из‑за нагромождения камней. Тусклый, серый, предрассветный. Джейкоб поднялся на ноги, пошатываясь. Адаптация к темноте заняла несколько минут. Он начал различать очертания: сырые стены, покрытые мхом, лужи на каменном полу. Это был не бункер и не грот — это была естественная полость, возможно, карстовая воронка или древнее культовое место.

Первая мысль: «Плен». Талибы не стали бы его обыскивать и бросать в пещере. Они бы отрезали голову на камеру. Русские? В Афганистане русских нет. Чья‑то частная военная компания? Зачем?

Вторая мысль: «Контузия». Если его выбросило из вертолёта, а парашют всё‑таки сработал частично, он мог приземлиться в глуши, потерять сознание и его обобрали местные. Тогда он где‑то в горах Гиндукуша. Но запах… запах был не тот. Здесь не пахло горькой полынью и сухой пылью. Здесь пахло осенью, гнилью и сыростью. Так пахнет только в Европе.

Джейкоб двинулся на свет. Каждый шаг отдавался эхом. Он карабкался по скользким камням, используя навыки скалолазания, отработанные в учебке. Через десять минут он выбрался наружу.

То, что он увидел, заставило его замереть на месте, вцепившись пальцами в мокрый камень.

Пустоши.

Они простирались до самого горизонта — бескрайнее море холмов, поросших жёсткой травой и вереском, который уже начал буреть. Небо нависало низкое, свинцовое, готовое пролиться дождём. Ветер бил в лицо с такой силой, что приходилось щуриться. Ни одного дерева. Ни одного столба. Ни единого следа цивилизации — ни проводов, ни дорог, ни домов. Только каменные изгороди, змеящиеся по склонам, как древние шрамы, и вдалеке, на вершине следующего холма — одинокое, корявое дерево, согнутое ветром.

Это был не Афганистан. Это был даже не Ближний Восток. Это была Англия. Или Шотландия. Где‑то на севере, где природа осталась такой же дикой, как тысячу лет назад.

Джейкоб опустился на колено, пытаясь переварить информацию. Его костюм — камуфляж MultiCam, наколенники, разгрузка — выглядел здесь чудовищно неуместно. Жетон на шее холодным металлом жёг кожу. Он снял его, повертел в пальцах: ELORDI, JACOB. 0–6. B POS.Американский жетон. В Англии. Без оружия. Без связи. Без документов.

Холод начал пробираться под одежду. Температура была около пяти-семи градусов тепла, и влажность делала своё дело. Если он не найдёт укрытие до наступления ночи, то умрёт от переохлаждения. Это была ирония, достойная плохого анекдота: пережить крушение вертолёта, чтобы замёрзнуть насмерть, как бездомный пёс в поле.

Он выбрал направление — туда, где, как ему показалось, дым поднимался из‑за холма. Серый, едва заметный на фоне туч. Это была его единственная надежда.

Часть 2. Порог

Дороги не было. Была тропа, протоптанная овцами. Джейкоб шёл уже около часа, проваливаясь ботинками в торфяную жижу, когда впереди, в низине, показалось строение. Это была не ферма в привычном понимании. Это была крепость.

Дом из грубого серого камня, двухэтажный, с маленькими окнами-бойницами и массивной дубовой дверью, окованной железом. Он стоял, вросший в землю, словно скала, которую ветер и время не могли сдвинуть с места. Рядом — несколько сараев и амбаров, сложенных из того же камня. Ни электричества, ни антенн. Над одной из труб вился тот самый дымок — жидкий, убогий, как будто топили сырыми дровами.

Джейкоб приблизился к воротам. Он чувствовал себя пришельцем. Он постучал. Точнее, ударил кулаком в дерево. Звук получился глухой, как удар в гроб.

За дверью послышался шорох, приглушённые голоса. Женские. Потом лязг засова. Дверь приоткрылась на пару дюймов, и в щель на него уставился глаз — карий, настороженный, обрамлённый сетью морщин.

— Кто таков? — спросил голос с таким густым йоркширским акцентом, что Джейкоб едва разобрал слова. — Чего надо?

Джейкоб на секунду замялся. Что он мог сказать? «Я солдат, разбился на вертолёте, дайте позвонить»? Он бы здесь сгодился разве что в сумасшедший дом.

— Я… путешественник, — сказал он, стараясь говорить чётко, но не слишком громко. — Заблудился. Мне нужна помощь.

Глаз осмотрел его с головы до ног, задержался на странной одежде, на короткой стрижке, на лице, покрытом трёхдневной щетиной. В глазу мелькнул страх, смешанный с недоверием.

— Путешественник? — переспросил голос. — В такой одёжке? Ты, парень, на беглого каторжника больше смахиваешь. Или на цыгана. Проваливай, здесь тебе не ночлежка.

Дверь начала закрываться. Джейкоб инстинктивно выставил ногу, уперевшись подошвой ботинка в косяк. Это была ошибка. За дверью послышался вскрик, женский визг, а затем звук падающего тела. Джейкоб услышал быстрые шаги и новый голос — молодой, звонкий, но с металлическими нотками.

— Мама, отойди!

Дверь распахнулась настежь. На пороге стояла девушка. На вид — лет двадцать, не больше. Светлые волосы цвета пшеницы, собранные в небрежный пучок, выбивались непослушными прядями. Лицо бледное, с острыми скулами и глазами такого глубокого и яркого голубого оттенка, что они казались почти нереальными — васильки на снегу. На ней было грубое шерстяное платье и передник, испачканный в муке. В руках она сжимала кочергу — тяжёлый железный прут, который держала как дубинку.

— Одно движение, и я размозжу тебе голову, — сказала она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая уверенность, что Джейкоб сразу понял: эта не будет визжать и падать в обморок. Эта ударит.

Он медленно, демонстративно медленно, убрал ногу от косяка и поднял руки ладонями вперёд.

— Я не причиню вам вреда, — сказал он. — Мне нужна помощь. Я не ел двое суток и, кажется, ударился головой.

Он не врал. Голова действительно раскалывалась, а в желудке было пусто уже давно — он не помнил, когда ел в последний раз перед вылетом.

Девушка не опускала кочергу. Её глаза скользнули по его лицу, по шее, по разгрузке с карманами, по тактическим ботинкам. Она явно пыталась классифицировать увиденное и не находила подходящей категории.

— Откуда ты? — спросила она. — Ты не здешний. И одет странно. Это мундир? Ты солдат?

— Да, — коротко ответил Джейкоб. — Солдат. Американский. Я… попал в аварию.

— Американский? — переспросила она с недоверием. — Где твоя часть? Где остальные?

— Я не знаю, — честно признался Джейкоб. — Я один.

Из‑за спины девушки выглянула та, первая — пожилая женщина с испуганным лицом.

— Марго, не подходи к нему, — зашептала она. — Он дурной. Глаза бешеные. Позови Джозефа, пусть он с ружьём придёт.

— Джозеф ушёл в деревню, мама, вернётся только к вечеру, — отрезала девушка, которую назвали Марго. Она не сводила глаз с Джейкоба. — Ты ранен? — спросила она уже у него.

— Голова, — Джейкоб осторожно коснулся затылка. — Кровь остановилась, но рану нужно промыть.

Марго, казалось, принимала решение. В её глазах боролись страх, любопытство и что‑то ещё — может быть, жалость, которую она пыталась подавить.

— Заходи, — сказала она наконец, опуская кочергу, но не выпуская её из рук. — Но учти: если сделаешь хоть одно резкое движение, я тебя этой штукой угощу. У меня рука не дрогнет.

Джейкоб кивнул и перешагнул порог.

Часть 3. Хозяйка

Внутри дом оказался таким же мрачным, как и снаружи. Низкие потолки с почерневшими балками, маленькие окна, пропускающие минимум света. Пол каменный, холодный, кое‑где прикрытый домоткаными половиками. В очаге, огромном, как жерло пещеры, горел огонь, но тепла он давал мало — большая часть улетала в трубу. Пахло дымом, варёной репой и сыростью.

Пожилая женщина — мать Марго — жалось к стене, провожая Джейкоба взглядом, полным ужаса. Марго жестом указала ему на скамью у очага.

— Садись. Сиди смирно.

Джейкоб подчинился. Он сел, вытянув ноги к огню, и с наслаждением почувствовал, как тепло начинает пробивать холод, въевшийся в кости. Марго ушла куда‑то вглубь дома и вернулась с миской тёплой воды и чистой тряпицей.

— Сними это, — она кивнула на его куртку и разгрузку.

Джейкоб медленно, стараясь не делать резких движений, отстегнул разгрузочный жилет и положил его рядом на лавку. Потом расстегнул куртку. Под ней оказалась простая футболка цвета хаки. Марго рассматривала его снаряжение с нескрываемым любопытством. Карманы, стропы, крепления — всё это было ей совершенно незнакомо.

Она встала у него за спиной и начала промывать рану. Пальцы у неё были прохладные, но прикосновения — осторожными и уверенными.

— Глубоко, но череп цел, — сказала она. — Тебе повезло.

— Повезло, — эхом отозвался Джейкоб. Он сидел, глядя в огонь и пытаясь собрать мысли в кучу. Вопросы роились в голове, но задавать их было рискованно. Он решил начать с самого простого.

— Какой сейчас год? — спросил он.

Рука Марго на мгновение замерла.

— Ты головой сильно ударился? — спросила она. — Год 1847-й от Рождества Христова. Октябрь месяц. А ты какой год помнишь?

Джейкоб закрыл глаза. 1847. Сто семьдесят семь лет назад. Он не был в Афганистане. Он вообще не был в своём времени. Он не верил в путешествия во времени, но реальность, в которой он сидел в доме с каменным полом, а девушка с кочергой промывала ему рану, была слишком убедительной для галлюцинации.

— Я помню другой год, — тихо сказал он. — Но, видимо, память подводит.

Марго закончила с раной и ловко перевязала ему голову тряпицей. Она обошла скамью и села напротив, на низкий табурет. Теперь она могла рассмотреть его лицо при свете огня. Он видел, как она изучает его: небритость, короткие волосы, странный разрез глаз, шрамы — один на скуле, второй над бровью.

— Ты солдат, — сказала она утвердительно. — Много воевал.

— Да, — кивнул Джейкоб.

— Где?

— Далеко. Ты не знаешь этих мест.

Марго усмехнулась — горько, невесело.

— Я кроме Гиммертонской долины и этих пустошей ничего не знаю, — сказала она. — Отец говорил, мир большой, но мне он видится только из этого окна.

Она кивнула на маленькое, затянутое паутиной окошко.

— Твой отец? — спросил Джейкоб.

— Умер, — коротко ответила Марго. — Полгода назад. Мать и я остались. Брат есть ещё, Хиндли, но он в Лондоне, учится. Домом правит Джозеф — старый слуга. Но он нас с матерью за людей не считает. Мы для него — обуза.

В её голосе не было жалости к себе. Только констатация факта. Джейкоб узнал этот тон. Так говорят люди, привыкшие выживать вопреки обстоятельствам.

— А ты, — Марго подалась вперёд, в её глазах загорелся нездоровый интерес. — Ты откуда взялся? В пустошах чужих не бывает. Здесь все друг друга знают. А ты… ты как с неба свалился.

— Вроде того, — усмехнулся Джейкоб. Он решил, что правда, какой бы невероятной она ни была, может вызвать только страх или недоверие. Нужна была легенда. — Я моряк. Корабль разбился у берега. Меня выбросило волной. Я шёл вдоль побережья, потом углубился в пустоши, заблудился.

— Моряк, — Марго окинула взглядом его одежду. — Странная у моряков форма. Я думала, они в тельняшках ходят и в бушлатах.

— Я с торгового судна, — нашёлся Джейкоб. — Не военный.

Марго, кажется, не поверила, но спорить не стала. В этот момент из тени выступила мать, неся в руках глиняную миску с чем‑то дымящимся. Она поставила её перед Джейкобом на лавку и отшатнулась, как от прокажённого.

— Ешь, — буркнула она. — А потом уходи. Нечего тебе здесь делать.

Джейкоб посмотрел в миску. Там была какая‑то похлёбка — вода, разваренная репа, кусочек сала. Для него, после армейских пайков, это казалось пищей богов. Он взял деревянную ложку и начал есть, стараясь не слишком торопиться, хотя организм требовал заглотить всё за минуту.

Марго наблюдала за ним. Она сидела неподвижно, подперев подбородок рукой, и смотрела, как он ест. В этом взгляде не было ни стеснения, ни кокетства. Это был взгляд исследователя, изучающего новый, невиданный вид.

— Ты останешься до вечера, — сказала она, когда Джейкоб доел и обтёр ложку краем рубахи. — Джозеф вернётся, он мужик здоровый и злой. Решит, что ты вор или разбойник. Может и пристрелить. У него ружьё есть.

— А ты? — спросил Джейкоб. — Ты не боишься меня?

Марго посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд у неё был тяжёлый, немигающий.

— Боюсь, — сказала она честно. — Ты опасный. Я это вижу. Но ты ранен и голоден. И если бы хотел нас убить или ограбить, сделал бы это уже. Не стал бы проситься. Такие, как ты, не просятся — они берут.

Она встала.

— Посиди тут, у огня. Я пойду, управлюсь по хозяйству. Если Джозеф придёт раньше, я тебя предупрежу.

Она ушла, уведя за собой мать. Джейкоб остался один в большой, сумрачной комнате. Он сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как реальность ускользает от него. 1847 год. Англия. Пустоши. Он попал в прошлое. Это было невозможно, безумно, но это было. И где‑то там, в 2024‑м, остались его война, его долг, его жизнь. Остался вертолёт, который, наверное, рухнул в ущелье, и его ребята…

Он заставил себя не думать об этом. Сейчас нужно было выжить. Оценить обстановку. Найти способ вернуться — если это вообще возможно. А пока — сидеть у огня, греться и ждать, что скажет эта странная девушка со светлыми волосами и васильковыми глазами, которая посмотрела на него, как на загадку, которую нужно разгадать.

Часть 4. Джозеф

Вечер опустился на пустоши внезапно, как удар гильотины. Серое небо почернело, ветер усилился и теперь выл за стенами так, будто стая голодных волков окружила дом. Джейкоб задремал у очага, положив голову на сложенные руки, но сон его был чуток — привычка, выработанная годами в горячих точках. Он проснулся от звука шагов за дверью. Тяжёлых, уверенных.

Дверь распахнулась, впустив клуб холодного воздуха и запах мокрой овчины. На пороге стоял мужик лет пятидесяти, коренастый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, и маленькими злыми глазками. На плече у него висело допотопное одноствольное ружьё — кремнёвка, судя по виду. За ним, пытаясь заглянуть через плечо, виднелась испуганная физиономия матери Марго.

Это и был Джозеф.

Он увидел Джейкоба, и его лицо налилось кровью.

— Ах ты, чертово отродье! — заорал он, снимая ружьё с плеча. — Я тебя! Я тебя сейчас!

Джейкоб медленно поднялся со скамьи, держа руки на виду. Опыт подсказывал: любое резкое движение — и старик выстрелит. А ружьё хоть и старое, но на таком расстоянии промахнуться трудно.

— Джозеф, стой! — Марго выскочила из‑за угла и встала между Джейкобом и стариком. — Не стреляй! Он раненый!

— Раненый?! — взревел Джозеф. — Да он разбойник! Глянь на него — вырядился как пугало, морда бандитская! Я такого зверя за версту чую! А ну, пошёл вон, пока я тебе кишки не выпустил!

— Он моряк! — Марго не отступала. — Корабль разбился. Он еле ноги унёс. Я ему голову перевязала. Он уйдёт утром, я сказала.

— Утром?! — Джозеф сплюнул на пол. — Никаких утром! Сейчас же гони его в шею, пока я грех на душу не взял! Хиндли вернётся, он мне спасибо скажет, что я дом от бродяг очистил!

При упоминании Хиндли Марго вздрогнула, но с места не сдвинулась.

— Хиндли ещё не вернулся, — сказала она тихо, но твёрдо. — А пока я здесь хозяйка. И я сказала — он останется до утра.

Джозеф на мгновение опешил. Видимо, такой дерзости от девчонки он не ожидал. Он перевёл взгляд с Марго на Джейкоба, и в его маленьких глазках мелькнуло что‑то похожее на расчёт.

— А, — протянул он с гадкой усмешкой. — Я понял. Понял, шельма. Тебе, видать, скучно одной‑то. Мать старая, не компания. Вот ты и пригрела бродяжку. А ну, брысь с дороги!

Он попытался оттолкнуть Марго свободной рукой, но та вцепилась в его рукав мёртвой хваткой.

— Джозеф, не смей!

Джейкоб молча наблюдал за этой сценой. Он видел, как старик заносит руку, чтобы ударить девушку. И что‑то внутри него — то самое, что заставляло его прикрывать товарищей в бою и не бросать раненых, — сработало раньше, чем разум успел включиться.

Он шагнул вперёд, перехватил руку Джозефа, занесённую для удара, и сжал её чуть сильнее, чем следовало.

— Не надо, — сказал он спокойно. — Она права. Я уйду утром. А сейчас сядь и остынь.

Джозеф взвыл от боли — хватка у майора Элроди была железная. Ружьё выпало из его ослабевших пальцев и с грохотом покатилось по каменному полу. Марго отскочила в сторону, глядя на Джейкоба круглыми глазами. Мать за спиной Джозефа истерично взвизгнула.

Джейкоб отпустил руку старика. Тот отшатнулся, потирая запястье, и посмотрел на Джейкоба с ненавистью и страхом.

— Ты… ты… — забормотал он. — Я полицию позову! Я констебля приведу! Тебя повесят, разбойник!

— Зови, — пожал плечами Джейкоб. — Я ничего не украл, никого не убил. Меня приютили из милости. Что скажет констебль?

Джозеф побагровел, открыл рот, чтобы выдать очередную тираду, но в этот момент снаружи донёсся звук, от которого у Джейкоба кровь застыла в жилах.

Топот копыт. Много. И голоса. Крики.

Джозеф забыл про Джейкоба и бросился к двери. Марго подбежала к окну и выглянула наружу.

— Там люди, — сказала она побелевшими губами. — Много. Всадники. С факелами.

Джейкоб подошёл к ней и посмотрел в окно. По склону холма к дому двигалась толпа человек в двадцать. Кто верхом, кто пешком. В руках у многих были дубинки, вилы, топоры. Факелы чадили в сыром воздухе, отбрасывая пляшущие тени на мокрую траву.

— Это наши, из деревни, — прошептала Марго. — Джозеф их привёл? Но он только пришёл…

— Он мог их встретить по дороге и натравить, — сказал Джейкоб, мгновенно оценивая ситуацию. Он был загнан в угол. Без оружия, в чужой стране, в чужом веке. Его убьют, если не объяснится. Или даже если объяснится.

— Марго, — сказал он. — Спрячьтесь. И мать спрячьте. Я сам разберусь.

— Ты не выйдешь, — она схватила его за руку. — Они же убьют!

— Нет, — Джейкоб покачал головой. — Убивать они меня будут, если я буду сидеть здесь, как крыса в ловушке. Я выйду и поговорю.

Он высвободил руку и направился к двери. Сзади слышался торжествующий крик Джозефа: «Сюда! Сюда! Он здесь, антихрист!»

Джейкоб вышел под дождь.

Часть 5. Хищник

Холодный дождь сек лицо. Толпа собралась во дворе перед домом. Человек двадцать мужиков — злых, пьяных, перепуганных. Они ждали зрелища, жертвы, развлечения. В свете факелов их лица казались масками из кошмара.

Джейкоб остановился на пороге, держа руки на виду. Он был выше большинства из них, шире в плечах. Но это не имело значения — против вил и топоров, против численности, один человек не воин. Если только этот человек не обучен убивать самыми разными способами.

— Вот он! — заорал Джозеф, выскакивая вперёд и тыча пальцем в Джейкоба. — Я говорил! Чужаков в наших местах не бывает! Это он скотину режет по ночам! Это он овец утащил!

Джейкоб не знал, про каких овец идёт речь, но понял: его сделали козлом отпущения. Местные проблемы, нераскрытые преступления — всё повесили на чужака. Удобно.

Из толпы вышел здоровенный детина с дубиной, перевитой железными полосами. Видимо, главный.

— Ты кто таков? — рявкнул он. — Откуда взялся?

— Моряк, — спокойно ответил Джейкоб. — Кораблекрушение. Иду в ближайший порт.

— Врёшь! — заорал кто‑то из толпы. — Нет тут моряков! Откуда ты, говори, или башку проломим!

Толпа загудела, начала наступать. Джейкоб видел эти глаза. Глаза людей, которые уже решили, что он виновен, и которым просто нужно подтверждение. Психология толпы одинакова в любом веке.

Он сделал шаг вперёд, навстречу детине с дубиной. Тот опешил — жертва не должна была идти навстречу.

— Слушай меня внимательно, — сказал Джейкоб, глядя детине в глаза. Голос его был тих, но в нём звучала такая сталь, что толпа на мгновение притихла. — Я не трогал вашу скотину. Я не вор. Я солдат. И если кто‑то из вас сделает хоть одно движение в мою сторону, я ему руку сломаю. А потом ногу. А потом позвонки. Вопросы есть?

На мгновение повисла тишина. Потом детина с дубиной засмеялся — натужно, нервно.

— Слыхали? — крикнул он своим. — Он нам руки ломать будет! Один против всех! Да мы тебя…

Он не договорил. Джейкоб ударил первым. Нога в ботинке взметнулась вверх и врезалась детине в колено сбоку. Хрустнуло громко, даже дождь не заглушил. Детина взвыл и рухнул наземь, выронив дубину. Джейкоб подхватил дубину на лету и, не останавливаясь, двинулся в толпу.

То, что произошло дальше, заняло не больше минуты. Джейкоб не дрался — он работал. Как на тренировках, как в бою. Дубина в его руках пела, выбивая оружие из рук, ломая ключицы, сворачивая челюсти. Он двигался быстро, уходя от ударов, используя инерцию противников против них самих. Один мужик замахнулся вилами — Джейкоб ушёл в сторону, рванул вилы на себя, выдернул их из рук и оглушил мужика древком по голове. Другой попытался ударить топором — Джейкоб блокировал удар дубиной, тут же ткнул противника кулаком в горло и добавил коленом в пах.

Толпа дрогнула. Крики боли смешались с криками ужаса. Люди падали, хрипели, отползали. Кто‑то бросился бежать, увлекая за собой остальных. Через полторы минуты во дворе остались только корчащиеся на земле тела, несколько факелов, воткнутых в грязь, и Джейкоб, стоящий посреди этого побоища с дубиной в руке, тяжело дыша.

Дождь смывал кровь с его лица.

В дверях дома стояла Марго. Она видела всё. Её лицо было белее мела, но в глазах горел тот самый огонь — смесь ужаса и восхищения. Она смотрела на него не как на монстра, а как на… бога войны. Языческого, страшного, но бога.

— Боже мой, — прошептала она.

Джейкоб бросил дубину и подошёл к ней. Он был весь в грязи и чужой крови, но в его глазах не было торжества — только усталость.

— Я же просил тебя спрятаться, — сказал он.

— Я не могла, — ответила она, не сводя с него глаз. — Кто ты?

— Я же сказал. Солдат.

— Солдаты так не дерутся, — покачала головой Марго. — Солдаты стреляют из ружей и маршируют строем. Ты дрался как… как дикий зверь. Как волк.

Она помолчала, переводя дыхание.

— Ты останешься, — сказала она вдруг. — Не до утра. Ты останешься здесь. Я так хочу.

Джейкоб посмотрел на неё сверху вниз. Невысокая, хрупкая, но с железным стержнем внутри. Дочь пустошей, дикарка, готовая принять хищника в своё логово.

— Твой брат? — спросил он. — Хиндли? Он не будет рад.

— Хиндли не скоро вернётся, — Марго усмехнулась уголками губ. — А когда вернётся… посмотрим. Я здесь хозяйка.

Она повернулась и пошла в дом. Джейкоб, помедлив мгновение, последовал за ней. За его спиной дождь заливал факелы, и пустоши погружались во тьму.

Где‑то вдали, над холмами, прокатился раскат грома. Или это был взрыв. Или эхо от падения вертолёта в другом времени. Джейкоб уже не знал. Он знал только одно: он здесь. И эта девушка с васильковыми глазами — единственная, кто может стать либо его спасением, либо его погибелью.

От автора

«Я не могу жить без жизни моей! Не могу жить без моей души!»