Глаза на затылке.

У него было четыре глаза.

Два — как у всех, спереди. И ещё два — сзади.

Это не было ни мутацией, ни чудом, ни поводом для научной статьи. Однажды, когда он был ещё ребёнком, врач сказал матери, что «так бывает». И этого оказалось достаточно. Мир принял это объяснение без особого сопротивления.

Задние глаза не мешали. Они не выпирали, не пугали. Их даже не сразу замечали — располагались аккуратно, симметрично, словно эволюция заранее готовилась к такому варианту человека. Волосы он носил коротко, но с годами научился наклонять голову так, чтобы никто не задерживал взгляд дольше обычного.

Он видел одновременно вперёд и назад.

Не как в зеркало. Не как отражение.

Скорее как два разных настоящих, которые не совпадали. В быту это сначала казалось удобным. Он никогда не ронял и не терял ключи, потому что видел, как они падают. Никто не мог подкрасться сзади. В очередях он знал, кто раздражён, а кто готов начать разговор. Он видел, как люди делают вид, что не смотрят на него.

Задние глаза были менее детальными. Тот же врач сказал что у него на них близорукость. Минус два. С астигматизмом. Они не различали мелких черт лица, но отлично улавливали движения, паузы, сомнения. Иногда ему казалось, что именно ими он видит честнее.

Проблемы начались позже.

Он обнаружил странную вещь: люди, когда уходят, они меняются. Спереди он видел человека таким, каким тот хотел быть. Сзади — таким, каким он становился, едва поворачиваясь спиной. Это не были гримасы или нецензурные жесты. Нет.

Скорее смена полярности. Он стал замечать это в мелочах.

Коллега, уверенный и громкий, уходя, сжимал плечи.

Начальник, говоривший о перспективах, после разговора смотрел в пол.

Женщина, которая улыбалась ему в кафе, отходя, стирала эту улыбку так аккуратно, будто боялась оставить даже намек на нее.

Однажды он понял, что живёт в будущем и прошлом одновременно.

Передние глаза фиксировали намерения. Задние — последствия.

Когда он говорил фразу, задние глаза уже видели, как человек с этой фразой будет жить дальше. Не далеко — на несколько секунд, иногда минут. Этого хватало, чтобы испортить любой разговор. Поэтому он стал говорить меньше.

Самым сложным оказались зеркала. Зеркало показывало его лицо — только спереди.

Но он знал, что у его отражения есть продолжение. Иногда ему казалось, что он видит себя честнее именно задними глазами. Не выражение, а саму его суть. Не жизненную позицию, а то, что остаётся, когда никакая жизненная позиция больше не нужна.

Он стал реже смотреться в зеркало. Это не имело смысла — он всё равно себя видел.

Он пытался рассказать об этом. Психолог слушал внимательно, делал пометки, но смотрел только вперёд. Это было заметно.

— Вы интерпретируете, — сказал психолог. — Это не зрение, это метафора.

Он кивнул. Он всегда кивал и соглашался, когда не видел смысла спорить. Отец его говорил, спорят лишь глупцы и наглецы.

Задними глазами он заметил, как психолог, оставшись один, долго сидел неподвижно, прежде чем закрыть блокнот.

Со временем он понял, что люди чувствовали его особенность. Не знали — чувствовали. Говорили чуть больше, чем нужно. Будто боялись быть замеченными в момент, когда они уже не стараются казаться кем то еще.

Он стал неудобным. Не из-за внешности. Из-за своего присутствия.

Любовь оказалась невозможной. Он видел, как женщина смотрит на него — спереди.

И одновременно видел, как она уходит от него — ещё до того, как это происходило.

Он знал момент расставания раньше первого поцелуя. Не словами — ощущением. Это не делало его мудрее. Но более одиноким.

Однажды утром он заметил странное. Задние глаза стали показывать меньше.

Сначала он подумал, что устал. Потом — что это временно. Но нет. Картина сзади теряла чёткость. Люди будто оставались дольше. Уходили медленнее.

Он испугался. Впервые за много лет он шёл по улице и не знал, что происходит за его спиной. Это ощущалось как потеря равновесия. Как если бы мир перестал подтверждать сам себя. Он ловил себя на том, что оборачивается. Раньше он никогда этого не делал.

Через несколько недель задние глаза ослепли окончательно. Не физически. Они просто перестали показывать. Врач сказал, что «так тоже бывает». Мир снова нашел объяснение.

Он вышел из клиники и вдруг понял, что впервые за всю жизнь видит только то, что происходит. Не то, что случится. Люди вокруг стали неожиданно живыми. Не завершёнными. Он больше не знал, как каждый разговор закончится. И это оказалось странно… приятным.

Иногда, проходя мимо витрин, он ловил отражение своей головы и думал, что где-то там, под кожей, задние глаза всё ещё существуют. Просто закрыты. Как функция, от которой пока отказались. Он больше не видел, как люди уходят.

Но иногда, когда кто-то разворачивался к нему спиной, у него возникало слабое, почти забытое ощущение — будто мир на секунду становится честнее.

Он не знал, что хуже: видеть всё сразу или соглашаться жить только тем, что видит прямо перед собой. И, возможно, именно в этом и заключалась главная ошибка его конструкции.