Глаза урагана. Маленькие истории

Нельзя спать.

Эжени щиплет себя за предплечье и сглатывает слёзный ком в горле.

Энис наконец-то спокойно сопит на руках, сквозь сон мусоля край её кружевного платка с вышитым вензелем. Наверное, последнее, что у Эжени осталось от дома. Наверное, единственное, что есть достаточно чистого в этой конуре, чтоб позволить Энису сунуть в рот.

У Эниса режется зуб. Когда это случилось впервые, Эжени казалось, она вот-вот сойдёт с ума. А усталый лекарь с глубокими тенями под глазами, которого она выдернула из дома посреди ночи, смотрел так, будто уже сошла. Оказывается, это нормально. Да, жар, но совсем небольшой. Да, постоянно плачет, что поделать. Видите же – всё время тянет пальцы в рот, это просто зубы. Они у всех детей режутся.

На взгляд Эжени, ничего нормального в ситуации не было. Эжени смутно помнила, как зубы менялись у неё – последний лет двенадцать назад – и таким кошмаром это как будто бы не сопровождалось. Эжени ещё и охотно способствовала процессу, потому что за каждый выпавший зуб нянечка по велению родителей подкладывала ей под подушку браслетик, колечко или, в менее удачные разы, хотя бы леденец в шуршащей бумажной упаковке.

К четвертому Энисову разу Эжени, впрочем, к кошмару привыкла. Тем более что у неё самой начал резаться зуб мудрости – тут невольно проникнешься пониманием. Мудрость, правда, Эжени предпочла бы получать отдельно. Зуб совершенно лишний и скорее портит комплектацию, чем дополняет. А ещё никак не может наконец выбраться из десны.

Эжени невольно трогает языком его краешек. Сейчас молчит, слава богу. Зуб молчит, Энис молчит, и даже сосед за стенкой – тоже.

И очень хочется спать. Уложить Эниса на кровать, чтоб наконец-то отдохнули руки – видит Творец, ощущение, что скоро они станут длинными, как у волосатых образин из коллекции иса Антелма. Самой лечь рядом, так, чтоб наутро не ныло всё тело. И поспать. О, могла ли каких-то пару лет назад Эжени представить, что нет занятия увлекательней? Она тогда решительно ничего не понимала в жизни.

Но стоит только выпустить Эниса из рук – он просыпается. Стоит Энису проснуться – он начинает плакать. Когда Энис плакал полчаса назад, верзила из соседней комнаты жутко стучал в стену и орал, что, если Эжени сейчас же не заткнёт свое отродье, он придёт и открутит обоим головы. Что-то такое. Только немного другими словами.

Раньше наглец, дерзнувший так выражаться при юной исе Эжени, получил бы в лучшем случае полный осуждения взгляд, в худшем – порцию розог. Сейчас – ничего. Эжени больше не иса.

Так вот, когда сосед стал биться в стену, Эжени и догадалась сунуть Энису в рот свой платок. Помогло. Наверное, Энису нравятся кружавчики.

Эжени нервно хихикает.

Ей, вот, очень нравятся. Особенно вороты, пришедшие в моду в последние полгода – Эжени часто видит их на улице у зажиточных горожанок. А ещё шляпки из Темпете с нашитыми на них облаками из нескольких слоев газа, от белого до тёмно-синего. Тёмно-синий Эжени бы не пошёл, но если брать светлые-светлые, так славно контрастирующие с волосами…

Эжени разглядывает брошенную на стуле простую серую юбку, которую так и не успела застирать – зазевалась у швейной лавки, окатили грязью из-под тележного колеса. В тусклом лунном свете совсем и не видно, но Эжени-то знает, что пятна есть.

Это как с репутацией. Даже если бросить всё, выйти будто бы за покупками, оставив Эниса на руках хмурого с утра Дидье, напроситься с каким-нибудь торговым обозом в родной город, прийти к родителям – со всем раскаянием, одной, будто и не было ни мужа, ни ребёнка, – все будут знать. Что пятна есть.

Эжени снова щиплет себя за руку – со злостью, со всей силы, – и крепче прижимает Эниса к груди. Тот недовольно кряхтит, ёрзает, и Эжени суетливо принимается укачивать его. Тихо мычит под нос песню, даже не колыбельную, а так, первую попавшуюся. Из тех, что часто играет Дидье вечерами в залах. Сначала на ум приходит мотив, потом уже – слова, и Эжени, покраснев, прерывается. Зато Энис затихает, как и всегда. Дидье обычно так этому радуется – как же, с младых ногтей тянется к музыке, вырастет достойным преемником.

Хоть бы Энис не музыкантом стал. Хоть бы… ну, вон, резчик по дереву из дома напротив недавно переехал в центр, открыл лавку там.

Или писарь. Писарь – чем не профессия? Вот подрастёт немножко – Эжени примется учить его грамоте.

Похабная песенка так и прилипает, вертится в голове – не выбросить.

А когда они встретились, Дидье пел другие. Баллады о девах и героях, а ещё что-то непонятное, но диковинное и красивое. С райсорийским, в отличие от темпетского и родного тарисского, у Эжени никогда не ладилось – другая языковая группа.

И звал он тогда себя – Дидерия, так чуждо, так загадочно. Дидерия Фиертийский. По названию города в Южной Райсории, как он сказал потом. Причём родился-то не там, так, неподалёку. Но малая родина как-то совсем неудачно ложилась в прозвище – Дидье не вдавался в детали.

Он звал себя Дидерия, а родители снисходительно сокращали до Дидье, и это казалось Эжени таким кощунственным, таким обидным – сама она старательно выговаривала каждый раз иностранное имя.

Даже не помнит сейчас, когда опростила его. В их первую ночь, когда длинные имена внезапно стали как-то очень неуместны, она ласково звала его Ди, а он её так и оставил Эжени, но какое нежное это было Эжени… А Дидье – это резкое имя-окрик – появилось позже. До или после того, как они в спешке собирались из Асили, потому что Дидье закусился о чём-то с исом Антелмом, милостиво приютившим их на несколько месяцев, и назвал его глухим индюком? Точно не позже того раза, когда Дидье вусмерть рассорился с трактирщиком, платившим ему двойную ставку.

Тогда у Эжени тоже не было шляпок с облаками, но зато в их квартирке – маленькой, но по-своему милой – на комоде стояли тонкой работы расписные блюда на резных подставках, а Эжени прятала в шкатулке диковинку из Сол – помаду из только там растущих цветов телли: намажь в один слой – нежный персиковый, погуще – медово-золотистый. Почти экстравагантно, зато ни у кого вокруг нет, и к тону кожи ей очень шло. Дидье, конечно, не покупал – это было бы слишком дорого, но принял в дар от какого-то купца, которого весь вечер развлекал выступлением. Как Эжени гордилась тогда…

Она вскидывается, когда спящий Энис уже почти выскальзывает из расслабленных рук, и успевает перехватить его только каким-то чудом. Сердце бешено бьётся в груди. Энис заходится испуганным плачем. Как же много он плачет…

Что-то ударяется в стену – будто по спине огрели. Следом разражаются гулкой и яростной бранью, и сквозь крики Эниса Эжени слышит, как под соседом натужно скрипит кровать. Хлопает дверь, резко взвизгнув петлями.

Эжени прижимает к себе Эниса и сипло тянет песенку, не заботясь уже о словах. От слёз щекам холодно и намокает ворот рубахи. У них на двери ни замка, ни засова – так, хлипкая щеколдочка, а сосед подрабатывает у мясника – помогает разделывать туши. Кажется, вот сейчас – сорвёт с петель, там идти-то два шага…

Против ожиданий, топот удаляется к лестнице, пропадает где-то внизу, всё ещё перемежаясь тихой бранью.

Ушёл.

Эжени продолжает петь сквозь икоту, очень глупую и стыдную. Энис снова затихает.

Ну и ладно, ну и пусть будет музыкантом. Разве само по себе плохо? Когда Дидье приехал в их поместье, он был на гребне волны, его привечали везде: Дидерия Фиертийский, цитрист! Очень свежо, очень модно, даже выступал при дворе. Знатные семьи переманивали его друг у друга только так.

Если б ещё не был так длинен его язык.

Вот если Энис будет так же талантлив – но не так норовист. Ведь может же Эжени его воспитать? Тогда Энис быстро поднимется и не будет ютиться по углам, как они. Правда ведь?

А писарь – что писарь? Всю жизнь марать бумагу ради смутной надежды выслужиться.

Но грамоте его Эжени всё-таки научит. Так, на всякий случай.

Энис зажимает в руке кончик её растрепавшейся косы – надо высвободить, потом как дёрнет. Это только кажется, что кроха крохой, а силы! Или в рот потянет. Всё тянет в рот.

Но пока Эжени просто смотрит – на маленький, словно игрушечный кулачок, на тёмный пушок на голове, ресницы длинные. Наверное, в папу будет. Красивый.

И в него тоже влюбится какая-нибудь графская дочка. Он сбежит с ней, и она будет учиться стирать и готовить, пока он играет в пабах застольные песни.

Да чтоб его!

Выберет себе девушку из простых поприличней и выведет в люди. Только не из певичек – видела Эжени тех певичек.

– Всё у тебя будет хо-хорошо, – упрямо шепчет Эжени через икоту. – И ты у меня хоро-оший. И я тебя никогда не брошу.

Едва слышится, как бьют вдалеке часы на ратуше – раз и другой. Так поздно! Где носит Дидье? Разве не должен он уже вернуться?

А если в пабе пьяная драка? В пабах всегда дерутся и пьют дрянное вино… или пиво? Неважно, пьют, а потом дерутся, так всюду пишут. Эжени там была всего раз, старалась ничего не видеть и не слышать – в итоге ничего особенного и не запомнила. Похабную песенку – и ту подцепила в местах поприличней.

А если кто-нибудь напал на Дидье ночью на улице? В неспокойном живут районе. Вот мясник этот пошёл куда-то в ночь – а куда пошёл?

На лестнице снова шаги – Творец, да как же всё хорошо слышно в этом ужасном доме! Эжени ёжится. Походка у кого-то явно нетвёрдая – то замирает, то будто забирает в сторону. Где-то, по прикидкам, у соседской двери притормаживает надолго. Мясник вернулся? И снова двигается с места, сюда идёт как будто! А если ходил принять на грудь, чтоб было сподручней убивать девушку с ребёнком? Вот совсем близко подошёл!

Эжени вскакивает, и думать забыв про сон. Суматошно оглядывает комнату: куда деться? Хотя бы Эниса спрятать. А как его спрячешь, если всё время плачет? Не в окно же прыгать!

– …жени! Эжени, открывай! – как-то невнятно зовёт Дидье.

Устал? А если его пырнули ножом и он стоит там теперь, истекая кровью – вот, кажется, привалился к двери…

Эжени, пометавшись, всё-таки опускает Эниса на кровать, бросается отпирать. Хиленькая щеколда не хочет поддаваться – руки трясутся.

Когда открывается дверь, Дидье чуть не падает на Эжени. Тут же ударяет в нос винный дух. Напился! Эжени кривится в отвращении, пока Дидье, протиснувшись мимо, неуклюже пристраивается на стул – прямо на юбку. Тяжело опирается о стол. Бряцает цитра в заплечном мешке.

Эжени тут глаз не может сомкнуть, мучается с Энисовыми зубами, ждёт, что её придёт убивать сосед, боится за Дидье – а он просто напился! Она даже не находит слов, только длинно, страдальчески выдыхает.

Энис кряхтит. Наверное, нужно будет менять пелёнки.

– Эжени-и-и… – тянет Дидье с каким-то необыкновенно вдохновлённым лицом.

А она думает: ведь она же любит его. Ведь любит. За то, как на любую фразу есть у него остроумный ответ, и за то, как чудесно он играет, пусть даже похабные песни для пабов. За то, как уверенно он всегда говорит о будущем – и её заставляет тоже верить, что всё будет хорошо, и так спокойно становится. За то, как он нарвал ей однажды цветов в герцогском парке посреди ночи, хоть едва не был за то арестован. И ещё за кучу всего – ведь любит же.

Но почему так хочется пойти попросить у соседа тесак?

Или хотя бы денег на обоз до родной Наталь.

И почему порой кажется, что Дидье очень похож на зуб мудрости? Говорят, делает умнее, но лучше б не было.

– Эжени, какие у меня новости! Мне нынче выдалось играть для самого Се’Комте! Он приглашает меня назавтра в его дом!

Эжени почти бездумно ловит Эниса – тот недавно научился переворачиваться и вовсю этим пользуется. И всё-таки надо поменять пелёнки.

– Эжени… – выдыхает Дидье так ласково, так нежно, как никто другой никогда её не звал.

– Он заплатит больше?

– Что?

– Граф заплатит больше, чем Фабьен, надеюсь? – терпеливо повторяет Эжени.

– А… конечно… – его голос звучит растерянно.

Хорошо. Значит, она всё-таки зайдёт в швейную лавку и купит ниток. Когда-то Эжени недурно вышивала гладью. Или, по крайней мере, так говорила няня. Все два раза, что Эжени доводила вышивку до конца.

Может, когда им снова придётся срочно переезжать, Энис будет достаточно большим, чтоб Эжени могла наняться куда-нибудь швеей?

Пока ещё слабо, но противно начинает ныть зуб.