Глаза урагана. Том II. Сбывшиеся мечты

Новомодные туфли с тяжёлым, квадратным каблуком печатают шаг по пустому коридору гулко. Сириль против воли старается ступать осторожней и мягче. Морщится.

После похорон отца дворец затих, как перед бурей. Сначала заполошно суетился, а теперь затих. Плохо – это даже Сириль понимает. Будет что-то. Нехорошее что-то будет.

Сложно одновременно и торопиться, и идти тихо. Не спешить нельзя – Михель вызвал к себе, дел у него невпроворот, часов не хватает, и впустую потраченное время не на шутку выводит Михеля из себя. Сириль никогда не думал, что увидит брата – такого блистательного и едва ли не совершенного – усталым и нервозным, срывающимся по пустякам. Но теперь Михель перенял на себя дела отца – гораздо раньше, чем планировал – и подходить к нему порой попросту страшно.

Не спешить нельзя, а идти громко, не зажимаясь – можно. Только от этих гулких шагов самому не по себе. Хочется затихнуть вместе с дворцом. Сильвен, вот, схоронился где-то и старается лишний раз никому на глаза не попадаться. Оно и немудрено – отца больше нет, узаконить бастарда он так и не успел. Или не решился. Теперь одна надежда – на братские чувства Михеля. Потому что без его защиты матушка сожрёт Сильвена и не подавится. Михеля же она слушает. Любит.

Караул у кабинета останавливает Сириля – видимо, он всё-таки опоздал, Михель принял кого-то другого. Что ж… Не то чтоб сам Сириль торопится повидаться – вообще-то предстоящая встреча скорее тревожит. Зачем он мог понадобиться брату сейчас? Вот уж от кого проку, что с жабы мяса – так от Сириля.

Пожалуй, он слишком много общается с Сильвеном – перенял кучу совершенно просторечных оборотов. Учитель этикета пришёл бы в ужас, вздумай Сириль произнести их вслух.

Он тихо вздыхает, в ожидании равнодушно разглядывая вереницу парадных портретов. Отец здесь есть тоже. Лет на пятнадцать моложе, чем Сириль привык видеть, но со знакомой холодно-гордой улыбкой. Сириль не помнит, чтоб отец улыбался по-другому. Строгая осанка, тёмный военный мундир, смотрящийся, пожалуй, повнушительней любой гражданской – придворной – одежды. А поверх пшеничных волос – отливающая синевой серебряная полоса короны, обманчиво хрупкой и щерящейся острыми пиками молний.

Его величество Этьен Второй.

Интересно, Эмилин, мать Сильвена, знала его другим? Или просто была с ним, потому что королям не отказывают. Или, может, именно таким – властным и холодным – его и любила, мало ли, какая чушь порой людям кружит голову. Стоит только вспомнить те отрывки любовных романов, что Марил зачитывала на потеху в гостиной как-то. И все фрейлины, входящие в её своеобразный книжный клуб, смеялись. Но Сириль готов поклясться, многие из них были задеты тем, как Марил высмеивала наполненные пафосом и лиричными описаниями строчки.

А может быть, Эмилин просто желала тех благ, что обещает место фаворитки. А в итоге единственной её преференцией остался принятый из рук королевы яд – это в некоторых книгах тоже почитают большой честью. Особенно в солийских.

Интересно, а матушка любила ли отца по правде? Или ревниво устранила конкурентку лишь потому, что сочла её появление оскорблением и угрозой?

На похоронах отца лицо матушки было непроницаемым, но она в любом случае едва ли позволила бы себе слёзы.

Они все так привыкли быть сдержанными, и совсем не понять, кто на самом деле что чувствует. Может, оно и к лучшему – Сириль в кои-то веки удивительно хорошо вписывается в общую галерею масок. Но всё-таки хотелось бы знать: он один такой неправильный? Кто почему-то не чувствует скорби.

Плохой сын.

Из-за двери доносятся голоса – слов не разобрать, но слышно, что говорят на повышенных тонах. Сириль узнаёт ещё ломкий, высокий голос Маркэля и уже обрётший низкую бархатность – Михеля. Снова ссорятся отчего-то?

Сириль невольно напрягается.

Голоса приближаются: братья уже подходят к дверям, но продолжают спорить. Обрывки фраз теперь вполне можно уловить. Михель, должно быть, правда выбился из сил, раз не следит, что их легко подслушать.

– Это необходимо! Разве не понимаешь, что необходимо?! – звенит Маркэль.

Сириль представляет, как он замирает на месте и порывисто разворачивается: так бывает с Маркэлем, когда спор уже вроде бы закончен, но всё ещё хочется сказать очень много.

Раздражённо рокочет что-то вполголоса Михель.

– Чтобы они трижды думали, прежде чем объявлять нам войну! Только так это можно решить! А не твоими реверансами перед Верене!

– О, ты-то в этом знаток! – кажется, будто голос Михеля вибрирует. – Если не покинешь кабинет сейчас, клянусь, я велю охране тебя вывести.

Хлопает дверь. Маркэль выходит широким шагом, бегло обводит коридор взглядом, едва-едва зацепившись за Сириля. Выглядит злым, настолько, что хочется отойти подальше, но ещё – странно нервозным, как будто боится чего-то.

Сириль тревожно и зябко передёргивает плечами.

Михель останавливается в дверях, о чём-то тихо говорит охране под чёткий и быстрый перестук каблуков Маркэля. Замечает притихшего у стены Сириля.

– Зайди.

Вот так властно и коротко, больше приказ, чем приглашение.

Сириль без особого рвения повинуется.

Очень хочется спросить, о чём братья говорили только что, при чём тут Верене и что за реверансы – но Сириль не рискует.

Михель проходит вглубь кабинета взвинченно, опускается за стол – устало. Скупым жестом указывает напротив.

У Михеля всклокоченные волосы – привычка то и дело зарываться в них рукой на нервах, раньше заметная лишь изредка, – и глубокие тени под глазами.

– Что-то… случилось? – осторожно спрашивает Сириль.

Глупо, конечно. Весь дворец сейчас стоит на ушах, потому что «что-то случилось». Сириль ждёт язвительного ответа вроде: «Помимо смерти нашего отца?»

Но Михель только морщится, потирает виски.

– Тебе придётся поехать в Сол раньше, – последнее время Михель часто опускает предисловия.

– Раньше?

– Сейчас.

– О…

Сириль растерянно вращает кольцо на пальце.

Почему сейчас? У него ведь было в запасе по крайней мере четыре года, пока не повзрослеет оллия Адели. Это… нечестно.

– Почему?

– Во дворце сейчас небезопасно, – обтекаемо отзывается Михель, глядя поверх головы.

– Небезопасно…

Во дворце? Разве они с Маркэлем сейчас говорили не о возможной войне с Сол? И Михель считает, будто там Сирилю будет безопаснее? Что за вздор!

– Я буду заложником? – наверное, не стоило это говорить.

Михель наконец опускает взгляд на его лицо, удивлённо приподнимает бровь.

– С чего ты взял?

– Маркэль сейчас сказал…

Михель снова морщится, и Сириль так и не договаривает. Ну да, он не должен был подслушивать.

Справедливости ради – и не подслушивал вовсе, кто же виноват, что они так кричали?

– Меньше слушай Маркэля. Тебе просто… лучше там побыть. И Сильвен пусть едет тоже.

Вот он обрадуется! Впрочем, может, так лучше, чем оставаться при матушке.

– Зачем? Мне вряд ли пригодится там подмена.

Они ведь уже думали об этом. Раньше Сириля расстраивало то, что он останется в Сол совсем один, то, что Сильвен так неприкрыто не хочет с ним ехать – хоть, конечно, Сириль прекрасно понимал его в этом. А теперь… нет. Может, даже здорово было бы, если б Сильвен остался дома.

– На всякий случай, – отмахивается Михель. – Ему и тут нечего делать. Вы ведь хорошо ладите, разве не рад, что поедешь с другом?

Сириль неопределённо пожимает плечами.

Вот так-то. Никому больше Сильвен не нужен, даже Михелю. Они теперь как две стороны одной монетки, два сапога пара.

Поймав себя на злорадстве, Сириль снова неловко потирает прохладную – как будто его руки совсем не греют – полоску кольца. Эту привычку он стал замечать у себя года два назад. После того как тот музыкант, Энис, подловил его, наверное. Где, интересно, сейчас этот Энис? Сириль больше ничего не слышал о нём с тех пор, как тот уехал в Тарис. Наверное, там и остался.

– Может, объяснишь мне всё-таки, что происходит?

Что происходит такого, о чём ещё не жужжит дворец, но уже ругаются старшие принцы… принц и король.

– Раз уж мне надо там «побыть». Должен же я знать, чтоб не сделать какую-то глупость.

– А какую глупость ты собираешься сделать? – Михель криво усмехается. – Веди себя прилично, укрепляй добрососедские отношения.

– Значит, всё-таки заложник.

– Нет.

В раздражении толкнув рукой какие-то бумаги, Михель откидывается на спинку стула, опасно кренясь. Сириль ошеломлённо поднимает брови и стискивает пальцы. Кто бы мог подумать, что у совершенного Михеля может быть привычка качаться на стульях?

Настигает внезапное ощущение, что Сириль вообще знает о нём не так много, как, по идее, должен. А ещё он только сейчас замечает: отцовский кабинет при Михеле смотрится, как сюртук с чужого плеча. Интересно, станет ли брат что-то тут переделывать?

Увидит ли ещё как-нибудь Сириль?

– Понимаешь… – тянет Михель, явно подбирая слова. Снова садится ровно, порывисто подаётся вперёд – локоть чуть не задевает чернильницу. – Я правда не думаю, что во дворце безопасно. Особенно тебе.

– Да кому я…

– Не перебивай. Не будет никакой войны с Сол, если ты об этом подумал. Но нам может очень пригодиться солийская поддержка в ближайшее время. И если вдруг… твой союз с Адели сорвётся, у Верене будут основания просить за эту поддержку больше, чем ожидается.

Вот оно как… Похоже, монетка поднялась в номинале.

Сириль комкает манжет.

– Оллия Верене не решает…

– Решает, решает. Королева прислушивается к ней. А тут, я думаю, они будут единодушны – нужен повод, чтоб содрать с нас побольше.

– Думаешь, они могут…

– Они или… ещё кто-то.

Михель почему-то бросает взгляд на дверь. Сириль сглатывает.

– А Сильвен… – начинает и сам замолкает.

Ну да. Пусть будет в запасе. Вдруг что-то случится? А там – кто разберёт, Сириль это или нет. Оллия Адели так вовсе ни одного из них в глаза не видела.

– Я ведь сказал: мне он тут ни к чему.

– А если… со мной что-то там, в Сол случится…

Если оллия Верене заинтересована в его смерти – не всё ли это равно, что лезть в пасть к крокодилу?!

Михель ловит взгляд и отвечает сухо, но веско:

– Тогда у нас будет повод менять условия в свою пользу. Так что стоит тебе пересечь границу – Верене позаботится, чтоб с тобой уже ничего не случилось.

Всё так просто. Кто останется в выигрыше – определяется тем, по чью сторону границы Сириль умрёт.

Он невольно тянется поправить внезапно ставший тесным ворот.

– Собирайся скорее, лишнее не бери, – уже начинает негромко и собрано командовать Михель. – Выедете поутру.

Так быстро!

– Не говори никому. Все будут думать, что ты отправляешься к ТеСенили. Старику нездоровится, он много предаётся воспоминаниям в последнее время и всё зазывает навестить его… Кстати, стоит проверить, действительно ли ему в голову ударила именно ностальгия, очень уж настойчив… – последнее Михель бормочет под нос.

Сириль зябко поводит плечами.

– А оллия Верене… знает, что я…

– Да, я не могу отправить тебя просто так. Но только единицы будут знать, какой дорогой вы поедете. Не переживай.

Михель смотрит, вроде бы, ободряюще. Но его усталый, будто скомканный вид всё портит. Создаёт ощущение, что что-то уже пару недель как летит под откос.

Михель поднимается с места, и Сириль поспешно вскакивает тоже. Видимо, разговор окончен. Сириля поставили в известность, отдали указания – вот и всё. Но Михель неожиданно подходит, тянет руку, треплет по голове. Он высокий, выше Сириля почти на голову, рядом это особенно чувствуется, и, может, поэтому жест выходит очень… покровительственным.

– С тобой поедут надёжные люди. А в Сол от тебя не потребуется ничего серьёзного.

Да… Как будто он важный груз, ценность, которую просто надо перепрятать в другом месте. От Сириля, действительно, ничего не требуется, как не требуется от расписных статуэток на комоде.

Если при всём этом раскладе оллия Верене согласилась держать у себя хрупкую фигурку-принца – значит, либо не ждёт, что он на самом деле успеет перейти в её руки, либо всё-таки Сириль будет заложником, вопреки увещеваниям брата. Мало ли.

Сириль вежливо и через силу улыбается под внимательным взглядом.

– Я могу идти?

Михель отпускает коротким кивком, сразу возвращается к столу, что-то ищет в бумагах. Сириль спешит выйти. Душно.

Он ослабляет ворот и почти сворачивает к открытой галерее – там короче и можно проветрить голову.

Со двора галерея хорошо просматривается, длинная-длинная, с ажурной балюстрадой, за которой не спрятаться. Интересно, возможно ли пронести во двор арбалет? Метательный нож?

Сириль нервно оглядывается и идёт внутренними коридорами.

Трус. Сильвен правильно говорит.

Хотя как бы сам Сильвен себя повёл, скажи ему Сириль, что на них, похоже, идёт охота?

Нельзя говорить. Сильвен – болтун и сплетник. Даже про Сол говорить нельзя. Пусть лучше думает до последнего, что их отправили с глаз долой к ТеСенили.

У одной из дверей Сириль невольно притормаживает: слышится голос матушки, тонкая песня скрипки – наверное, музицирует Марил. Сириль почти уверен, она так часто берётся за смычок последнее время только из-за матушки и ещё потому, что юный учитель немного забавляет её – о том Сириль слышал как-то мимоходом. Не то чтобы Марил когда-либо вправду так сильно любила музыку.

Хорошо бы зайти попрощаться. Ах, но Михель просил никому не говорить об отъезде в Сол… Не будет ли выглядеть странным сентиментальное прощание перед обычным визитом вежливости к ТеСенили? Или матушка всё-таки знает? Не мог же, право, Михель и её не поставить в известность? В любом случае…

Сириль толкает дверь и тихонько заходит в комнату, очень светлую, наполненную холодными тонами и строгими, острыми и вытянутыми формами. Большое окно распахнуто, светлые занавеси колышет ветер. Вопреки обыкновению, Марил не окружена привычной стайкой фрейлин – должно быть, прогнала, сказав, что хочет сосредоточиться на уроке. Помимо самой Марил и матушки в комнате лишь пара немолодых женщин, одна совсем юная девчонка – тихая и забитая на вид, но показавшая таланты к рисованию. Марил приблизила её к себе как раз из-за этого: не перечит, не докучает, развлекает Марил изящными набросками и бойкими карикатурами на придворных. От двери хорошо виден лист бумаги – сейчас на нём точными штрихами проявляется скрипачка. Девчонка, пожалуй, даже льстит Марил, местами прибавляя и убавляя от реальности.

Последний человек в комнате – Фирмин. Он почти не спускает с Марил глаз – это, казалось бы, нормально для цепкого, внимательного учителя. Вот только Сириль готов поспорить, порой Фирмин совсем не по-учительски смотрит. У него могли бы быть, пожалуй, проблемы, если б только Фирмина воспринимали всерьёз. Не похож он на героя-любовника.

Если б это Сириля учили, он предпочёл бы, чтоб и немногие оставшиеся люди ушли, не нервировали своими взглядами и ожиданием ошибки. Ещё он предпочел бы, чтоб учитель не был… так в нём заинтересован. Но Марил это не мешает, она играет легко и уверенно.

Заметив Сириля, она только смеряет его коротким взглядом и не отрывается от игры. Фрейлины запоздало и поспешно поднимаются с мест, приседают в реверансе – младшая роняет карандаш и отчётливо морщится, когда он с тихим треском стукается об пол, закатывается под одно из кресел. Матушка только сдержанно кивает Сирилю и снова обращает внимание к Марил.

Сириль по этикету отвечает фрейлинам и неуверенно топчется на пороге. Стоило ли заходить? Зачем? Но и уйти сейчас – глупо.

– У тебя что-то срочное? – вполголоса и не поворачивая головы спрашивает матушка, когда Сириль всё-таки опускается в одно из кресел неподалёку.

Её тон, как всегда, отрешённый и ровный. Королева Шанталь кажется вечно спокойной. Словно скованная льдом река – не понять, что там, внутри.

– Просто услышал игру Марил и захотел присоединиться к вам, – помедлив, отвечает Сириль.

Матушка снова коротко кивает.

Разговоры длиннее у них бывают редко.

Все быстро возвращаются к своим местам и занятиям. Младшая фрейлина, неслышно вздохнув, достаёт из маленькой сумочки новый карандаш. Принимается штриховать что-то – отсюда лист уже не виден.

Появление Сириля будто не меняет ничего вовсе, и это даже можно найти уютным. Как будто Сириль – привычная часть компании.

Он старается сосредоточиться на скрипке Марил, на том, как Фирмин останавливает её жестом в какой-то момент, поправляет.

Не получается – Сириль едва может назвать композицию. Снова и снова украдкой поглядывает на матушку.

Её руки, ухоженные и украшенные тяжёлыми перстнями, лежат на коленях – в отличие от Сириля, матушке совсем не свойственна суетливость, лишние движения. Бледная кожа кажется пергаментной, сухой. Наверное, шершавая на ощупь. Пепельные волосы собраны в высокую прическу – не выпадает ни единого волоска. Сириль совсем не помнит матушку растрёпанной. Если приглядываться, едва заметна проседь. Мелкие надменные морщинки у губ и глаз. Образцовая осанка закреплена тугим корсетом. Сириль не знает, почему, но матушка на секунду кажется осколком стекла, убранным в металлическую оправу.

Матушка… Мама.

Очень хочется сказать ей что-нибудь.

«Завтра я отбываю в Сол».

«Я не знаю, когда вернусь».

«Может, я не вернусь».

«Может, умру вскоре».

Обняла бы она его на прощание?

Наверное, матушка разозлится, если он станет отвлекать её сейчас разговорами. И Михель велел…

Сириль сцепляет пальцы в замок, прижимает к бокам локти.

Марил играет красиво, но почему-то это утомляет. Стоны скрипки кажутся длинными, острыми, словно спицы, изящная поза Марил – нарочитой и раздражающей, и ещё этот Фирмин…

В комнате прохладно, сквозняк ерошит волосы, но ладони всё равно почему-то потеют.

Михель велел собраться быстро и не брать лишнего, а как решить, что тут – лишнее, если Сириль уезжает, возможно, насовсем? Это не какая-то поездка в гости на пару недель. Сколько вещей Сирилю придётся оставить навсегда? Его личных вещей. Что с ними будет?

Чушь какая, тут бы больше волноваться, что будет с ним самим.

И не рассиживаться попусту.

Какой же он нелепый.

Не выдержав, Сириль скомканно откланивается в какой-то перерыв Марил, сославшись на поездку и сборы. Марил сопровождает его наилучшими пожеланиями герцогу, к ней скупо присоединяется матушка. Она никогда не питала большой нежности к ТеСенили – шумному, хаотичному, в последние годы – ещё и в немалой степени экстравагантному.

Уже за дверью приходит грустное осознание, что всё-таки Сириль испортил прощание и лучше б, наверное, было отбыть тихо и загадочно, чем запомниться нервным, сумбурным и смешным.

Интересно, расстроится ли кто-то, когда узнает, куда на самом деле Сириль уехал? Будет ли злиться, что ни о чём не сказал? Кто-нибудь: Марил, матушка или, может, Маркэль.

Сириль делает остановку и у его покоев, сказав себе, что просто попросит вернуть взятый на время томик мемуаров Орелина Орийского. Но Маркэля в покоях не оказывается. Конечно, что ему там сидеть.

Ну и ладно.

Прежде чем зайти к себе, Сириль велит разыскать и привести к нему Сильвена.

Делает круг по комнатам. Переставляет фигурки на комоде.

О Творец, он не готов никуда ехать! У него в запасе должно было быть столько времени! Эти несколько лет казались таким маленьким сроком, Сириль вечно думал, что не задержится дома надолго, но теперь – теперь эти потерянные годы кажутся практически вечностью! Которой его лишили.

Так ли уж небезопасно во дворце? Неужели в Темпете нет никакого места, что было бы для Сириля достаточно надёжным? Правда ли поездка в Сол – наилучший способ уберечь его?

Или…

– Что ты скачешь по комнате пьяной белкой? – Сильвен больше не выглядит расслабленным и весёлым, но его всё ещё ничто не останавливает от насмешек.

Сириль не заметил, как он вошёл, и замирает в секундном смятении.

– Завтра мы уезжаем, – говорит наконец. – К герцогу ТеСенили.

– «Мы»?

– Я и ты. Собери вещи. Скорее всего, мы… – Сириль осекается, с трудом справляется с голосом, – задержимся там надолго. Но брать стоит только необходимое, нужно будет быстро добраться.

И неизвестно, какой дорогой они поедут.

– С чего это? – Сильвен подозрительно вздёргивает бровь и смотрит исподлобья.

– Герцогу нездоровится, он жаждет повидаться как можно скорее. Сам знаешь – ему семьдесят седьмой год. – Сириль отстранённо пожимает плечами.

– И при чём тут мы? Уверен, он уже собрал вокруг ватагу детей и внуков. Сколько их там у него? Семь? У меня бы уже голова пухла. На кой ему ещё люди?

Сильвен подходит ближе, тоже берёт в руки одну из фигурок. Недолго вертит и ставит на место. На то, где Сириль каждый раз её находит.

Он провожает маленького блестящего танцора недовольным взглядом.

– Ностальгия в голову ударила, – вспоминает слова Михеля. – Он же был другом деда.

– Ностальгия? Скажи уж: моча.

Сильвен тянется к следующей статуэтке, но Сириль накрывает её ладонью.

– Мои. Не трогай, – говорит с неожиданным упрямством.

На лице Сильвена читается сначала удивление, потом – быстро набирающая силу злость.

– Вот как? Что-то раньше ты не запрещал мне.

– Теперь запрещаю.

– И с чего вдруг? Стал храбрым, потому что отец умер?

Сириль стискивает зубы.

– Нет.

Видит Творец, он не поменял бы отношение к Сильвену из-за этого! Если б только сам Сильвен не вёл себя всё более невозможно!

– А почему же? Ну? – Не дождавшись ответа, Сильвен продолжает: – И что ты сделаешь, если я трону? Прикажешь выпороть? Пожалуешься мамочке?

Края фигурки впиваются в ладонь. Сириль смотрит на свои побелевшие костяшки пальцев – старательно не глядит Сильвену в лицо.

– Ты… ты так сильно хочешь со мной поссориться? – спрашивает негромко, набрав самообладания.

– Может, и хочу! – Сильвен почти шипит, но постепенно его голос набирает силы и звона. – Как будто что-то будет, если с тобой поссориться!

Да что ему, вожжа под хвост попала?!

– Ты вечно сам прибегаешь мириться! Потому что тебе скучно и одиноко, а никто больше не хочет общаться с тобой! Потому что ты жалкий!

Сириль вздрагивает, как от пощечины, и резко оборачивается. У Сильвена на скулах лихорадочный румянец, а глаза какие-то шалые, бешеные. Это странным образом, неуместно, до зависти красиво – как на том портрете, где отец стоит во главе войска, а над его поднятой к небу рукой собираются тучи.

И очень страшно. Поэтому Сириль не может заставить себя ответить.

Он сам никогда, никогда, никогда не сможет стать таким.

– Творец, почему законным принцем родился кто-то настолько жалкий?! – будто откликаясь на мысли, выпаливает Сильвен. – Ты как насмешка надо мной, понимаешь? Как грёбаная насмешка! Почему ты на этом месте?! – Выкрикивает громко, отрывисто: – Почему не я?! – И заканчивает уже словно через силу, как будто давясь своей злостью: – Почем-му?! Тебе-то! Хватило бы и места служки…

Теперь Сильвен выглядит несчастным. Тяжело переводит дух. Светлые волосы растрепались, перечёркивают раскрасневшееся лицо.

Сириль долго молчит, бессознательно ощупывая выемки и выступы фигурки в руке, маленькой и яркой. Раскрывает ладонь, смотрит на рыжекосого гибкого сэлле.

– Всё равно бы поехал в Сол, – хрипло говорит наконец. – Как ни крути.

Они оба едут. Неважно, кто на каком месте. Ничего бы не изменилось. Наверное, ничего.

Но, может, могло бы, если б одного из них не было? С самого начала.

Если б Сильвена не было. Не было бы ссор родителей из-за него, не было бы ненависти матушки, не было бы злости Марил.

Не было бы унижений.

И, может, Сириля любил бы хоть кто-то. Пусть даже он уехал бы в Сол. Его бы кто-то любил!

Он вдруг представляет, как смахивает на пол все эти дурацкие фигурки. Широко улыбается в ошарашенное лицо Сильвена и выдыхает:

– Хотел бы я, чтоб тебя не было.

Как бы ему понравилось?

Сириль аккуратно ставит фигурку на место. И говорит:

– Иди собирайся.