Глаза змеи

Октябрь 1272 года, Самбия. Второе прусское восстание в самом разгаре. Тевтонский Орден, оправившись от страшного поражения при Дурбе, постепенно покоряет самбийские и натангийские земли язычников, выжигая селения, вырубая священные рощи и возводя на древних прусских городищах свои замки-твердыни.

***

Ветер с моря дул холодно и влажно, гоня перед собой бурые водоросли и шурша в клочьях сухой травы на белом песке. Прусс Лойко, сын Скуманда, шел вдоль кромки воды у отвесных песчаных обрывов родной земли Самбов. Лойко искал уединения после ночной стычки у священной горы Алка, где пал его брат. Его дом, весь мир предков и священных лесов, трещал по швам, не выдерживая натиска чужаков в белых плащах с чёрными крестами.

Откатившаяся волна обнажила на мокром песке нечто темно-медовое, размером с мужской кулак. Это был кусок «солнечного камня», янтаря, или, как называли его в здешних краях, – глэзиса. Лойко поднял находку. Камень был увесист и прозрачен, а одна его сторона – отполирована морем до гладкости. И внутри него что-то было… Лойко пригляделся и увидел голову змеи! Чешуйчатая рептилия смотрела глазами, наполненными непостижимой силой, будто прямо из глубины веков, а её рот застыл полуоткрытым.

Лойко замер. Он знал легенды. Глэзис – живой огонь, слёзы богини Габии. Говорили, что эти слёзы порой становятся вместилищами для душ. Но эта душа была иной. Не успокоенной, не светлой. В ней было что-то опасное: проклятье или предупреждение.

– Пленник, – прошептал он, – кто же тебя заточил? Сам Патолло?

Он оглянулся. Побережье было безлюдно, но Лойко нутром почувствовал надвигающуюся опасность. Он быстро сорвал лоскут от своей поношенной рубахи, бережно обернул янтарь и сунул за пазуху.

Его поймали на высоком берегу, когда он, поднявшись по ущелью, уже готов был скрыться в лесной чаще. Из-за кромки леса неожиданно появились двое на лошадях. Это были сервиенты – братья Ордена, помощники рыцаря.

– Стой, язычник! – выкрикнул по-прусски Ганс, тот, что был крупнее. – Что несешь ты с побережья? Контрабанда?

– Ничего не несу, – глухо отозвался Лойко, чувствуя, как камень жжёт ему грудь.

Меньший сервиент, юноша с жестким взглядом по имени Конрод, спешился и рывком подошёл. За ним последовал и Ганс.

– Ты откуда, язычник? Из какой волости?! – рявкнул Конрод.

Лойко опустил взгляд и промолчал.

– Сверху видели, как ты что-то подобрал. Выкладывай, – сказал Ганс и, не стал ждать, ткнув его рукоятью меча под дых.

Лойко инстинктивно отпрянул, но следующий удар – железной перчаткой в лицо – оглушил его.

– Ну что тут у нас? – Ганс развернул тряпку. Вечернее солнце осветило янтарь, и он вспыхнул кроваво-золотым пожаром. Голова змеи будто ожила в этом свете.

– Святые угодники… – ахнул Конрад. – Это же целое состояние!

Ганс так и не отрывал глаз от камня. – Рыцарю фон Альтендорфу будет достойный трофей. Он ценит такие… диковинки.

Лойко, увидев свой глэзис в руках чужака, зарычал и бросился вперёд. Он успел схватить Ганса за запястье.

– Не трогай! Это не для вас! Это дар нашей земли!

– Ваша земля скоро будет нашей, язычник, – спокойно сказал Ганс и, высвободив руку, выхватил меч, а затем коротким движением всадил его Лойко под ребра.

Прусс скривился, не издав ни звука, и рухнул лицом в траву, окрашивая её темной кровью.

– Быстро и без шума, – усмехнулся Ганс, вытирая меч. – Забирай камень. А этого язычника кинем в ущелье, зверям на корм.

***

Замок Рудау был крепостью сырой и пахнувшей холодным камнем. Его стены, сложенные из грубого валуна и массивного кирпича, хорошо впитывали влагу окружающего климата. Заложили его недавно, всего пару лет назад, на высоком холме. А чуть более десяти лет назад на этом самом месте стояла прусская крепость Рудов, павшая перед войском чешского короля Оттокара. Новый замок обнесли рвом, а лесную речушку превратили в запруду. Теперь у его подножия лежало живописное искусственное озеро. С высокого берега замкового холма открывался вид на наделы, возделываемые ленниками – теми самыми пруссами, что склонили головы под властью Ордена. Земля-кормилица никуда не делась, сменились лишь те, кто пожинает её плоды.

Тем вечером в капитуле замка, в комнате комтура, рыцарь Дитрих фон Альтендорф разглядывал донесения. Пальцы в тонких кожаных перчатках, которые он не снимал даже в кабинете, методично перебирали листки пергамента. В уголке его рта затаилась лёгкая, оценивающая усмешка. Это была усмешка человека, давно разучившегося удивляться человеческой глупости, жадности и трусости. Он был неприятен не грубостью мер, а ледяной, безошибочной проницательностью. Камин трещал, но, казалось, что его тепло не достигало рыцаря, погруженного в работу.

В комнату к нему вошли Ганс и Конрад.

– Герр комтур, мы добыли кое-что на побережье. У одного из язычников, – почтительно начал Ганс, протягивая свёрток.

Дитрих нехотя оторвался от пергамента, с пренебрежением взял свёрток и развернул тряпку. И забыл обо всём. Янтарь лежал на столе, мерцая в свете факелов и камина. А внутри… Он увидел этот взгляд змеи.

– Mein Gott… – вырвалось у рыцаря. Он взял камень в руки. Он был невероятно тяжёлым, но казался тёплым, и ему почудилось, будто он пульсирует. – Где именно? Кто его нашёл?

– На берегу, к северо-западу, у ущелья. Прус. Убит при задержании, – отчеканил Конрад.

– Надеюсь, язычник не из нашей волости? Не наш ленник? – нахмурился фон Альтендорф.

– Нет, герр комтур. Он был в грязной оборванной одежде, наверняка из сопротивления, – поспешил добавить Конрад.

– Хорошо, если так. Вы свободны, – сказал Дитрих и показал рукой на дверь, не отрывая глаз от змеи.

Трофей пришёлся рыцарю фон Альтендорфу по душе. Не терпя несовершенства, он велел слуге найти умельца, дабы отполировать камень со всех сторон. Слуга довольно быстро привёл самба-ленника – одного из тех местных, что владели древним ремеслом обработки глэзиса. За пару дней мастер вернул камень, превратившийся в почти сферический шар, в котором игра света подчёркивала чёткость заточенной внутри твари. Передавая сверкающую сферу слуге, самб избегал смотреть на неё прямо и пробормотал что-то под нос о «душах, что не должны видеть солнца, о страже и о Патолло».

Довольный Дитрих водрузил отполированную янтарную сферу на массивную дубовую полку камина в своей опочивальне. И с этого мига в комнате поселилось нечто иное. Огонь в камине оживлял глубины камня. Пламя лизало его грани, и зловещая голова змеи отбрасывала на стену и потолок не просто пляшущую, а живую, извивающуюся тень, которая, казалось, жила своей собственной, отдельной от огня жизнью.

Первые вечера Дитрих просто любовался новым трофеем. Потом начал подолгу просиживать в кресле, не отрывая взгляда от янтарной змеи. Иногда он вставал, подходил к камину и вглядывался в пронзающие змеиные глаза, теряясь в их глубине.

Вскоре он стал отказываться от ужинов с братией, ссылаясь на усталость. На столе пылились неразобранные донесения. Дитрих стал ловить какой-то странный шёпот в своей голове или на грани слуха. Ему хотелось верить, что это шум ветра в печной трубе или скрип старых балок.

Но однажды ночью он услышал слова ясно:

«Ты… силён. Но твоя сила… как дым из этого камина. Пшшш… Уходит. Они… смеются за спиной. Твой орден… забудет тебя в этой каменной норе».

Дитрих вздрогнул и налил вина. «Устал. Надо выспаться», – убеждал он себя.

На следующий день на совете он был рассеян. Брат-капеллан с тревогой отметил его бледность.

– Брат Дитрих, вы не в себе?

– Ничего. Проклятый здешний климат, – отмахнулся Дитрих, и его голос прозвучал раздражённо и сухо.

В следующие дни рыцарь фон Альтендорф почти не выходил из своей опочивальни и не пускал слуг. Жаловался на недомогание. Почти перестал есть. Непонятный шёпот заставлял его рисовать на стенах. Он брал угли из камина и ночами изображал на красных камнях тот самый лик – змеиную голову с миндалевидными глазами.

В конце недели шёпот стал настойчивее:

«Здесь… нет твоей славы. Пшшш… Она… в лесу. Там, где корни мира. Дуб… видит всё. Знает тайну силы. Настоящей силы. Пшшш. Той, что даст тебе власть… над жизнью и смертью».

Дитрих содрогнулся и вскочил. Он подошёл к камину и вплотную приник лбом к тёплому камню.

– Какой дуб? Где? – выдохнул он в полубреду.

«К юго-западу от замка… У горы Алка… недалеко от ручья с чёрной водой. Тропа, которую знают только тени. Иди… Узнаешь. Пшшш…»

Утром Ганс, явившийся за приказами, застал комтура уже на ногах, одетым для дальней дороги, но не в латах, а в простом дорожном плаще поверх камзола.

– Герр комтур? Отряд готов к выезду для осмотра места под мельницу, как вы и приказывали.

– Отмена, – отрезал Дитрих, не глядя на него. – Дела поважнее.

– Как пожелаете, герр комтур… – недоумённо откланялся Ганс.

– А, и ещё… Запри дверь. Никого не впускать, пока я не вернусь.

***

Путь до священного леса у горы Алка занял у Дитриха три с половиной часа. Места эти пользовались недоброй славой: их обходили стороной не только немецкие колонисты, но и многие местные самбы. Шёпотом передавали, будто здесь обитает народ подземных жителей, что утаскивают неосторожных в свои пещеры. И лишь жрецы могли входить сюда безнаказанно.

Дитрих привязал коня к одинокому валуну на опушке и двинулся вглубь осенней чащи. Шёпот в его голове усиливался. «Иди же, иди же скорей сюда,» – голос в голове твердил одну фразу. Рыцарь то и дело проверял мешочек с янтарём, болтавшийся на груди.

Обойдя ручей с чёрной торфяной водой, он отыскал едва заметную тропу. Минуя несколько поросших лесом холмов, он вышел к подножию главного из них – Алки. Лес смыкался вокруг, будто стеной, становясь древним и непроницаемым. Воздух густо пах прелью и гниющими листьями, с терпкой примесью, похожей на запах тления. И тогда впереди, в полумраке, вырос Он.

Священный дуб. Исполин. Он был столь огромен, что казался не порождением леса, а корявой глыбой, внезапно выросшей из земли. Его ветви, почти голые, простирались к небу, похожие на скрюченные пальцы. У основания, между мощных обнажённых корней, поблёскивали кости жертвенных животных и тускло отсвечивали поблёкшие дары: монеты, обломки бус, янтари. Выше, в сучьях, качались тряпичные узелки-обереги и почерневшие деревянные фигурки богов местного пантеона.

Дитрих остолбенел, охваченный первобытным ужасом, перехватившим дыхание. Навязчивый шёпот в его голове разом смолк, растворившись в гулкой тишине.

– Ты пришёл, чужак.

Из-за исполинского ствола вышли люди. Их было пятеро. Они были одеты в кольчуги из тусклого железа, поверх которых наброшены короткие плащи из грубого, некрашеного льна. Их лица, бледные и неподвижные, скрывали бороды, заплетённые в две косы на самбийский манер. Но глаза… Глаза горели из-под насупленных бровей нечеловеческим, холодным огнём. В руках у них были не мечи, а тяжёлые, с широкими лезвиями секиры, на древках которых был вырезан лик Патолло, бога подземного мира.

Дитрих инстинктивно рукой потянулся к мечу, но движение было неповоротливым и вялым, будто его мышцы вдруг одеревенели. Стальная воля комтура была парализована этой тишиной и этим взглядами.

– Зачем? – сумел выдавить он из себя хриплый шёпот, и собственный голос показался ему чужим.

Тот, что был впереди – воин с сединой в бороде и шрамом через обездвиженное лицо, – сделал шаг вперёд.

– Ты несешь на груди глэзис со Стражем, – сказал он голосом, похожим на скрип старого дерева. – Он привёл тебя к нам. Как и привёл Лойко к его последней находке. – Он сделал паузу. – О Страже нам ещё неделю назад сообщил подневольный брат-мастер из Рудова. Или ты думал, что все тебе по-настоящему верны?

Ясное осознание пронзило ум Дитриха. Это не он искал силу с помощью камня. Это сила, заточённая в янтарной змее, искала жертву.

– Мой Бог всемогущ! Змея… Как я мог поверить этой змее… – хрипло выдохнул он.

– Не просто змее, – покачал головой старик. – Это страж порога владений Патолло. Тот, кто заманивает и наказывает. Ты думал, что владеешь трофеем? Это он владел тобой. Он позвал тебя сюда, на суд земли, которую ты полил кровью наших братьев. И позвал нас вершить этот суд.

Дитрих вновь попытался выхватить меч, но его ноги спутались в корнях дуба. Он грузно рухнул на колени. Над ним встали тени с секирами. Удар был точным и быстрым…

***

В замке Рудау прошла неделя. Беспокойство сменилось паникой, а затем – официальным расследованием. Комтур Дитрих фон Альтендорф пропал без вести. Поисковые отряды вернулись ни с чем. Нашлись лишь следы коня у одинокого валуна недалеко от горы Алка.

Ганс, как старший из сервиентов, докладывал прибывшему из замка Кёнигсберг нового комтуру.

– И последнее, господин. В его покоях… на стенах. Мы нашли это.

Они прошли в опочивальню фон Альтендорфа. Новый комтур, суровый и практичный мужчина, остановился на пороге. В полуденном свете на красной кладке стен, везде и всюду, был нарисован углём лик змеи.

– Жутковато, – поморщился он. – Возможно, фон Альтендорф уклонился от пути Господа в сторону Дьявола... Как бы то ни было, ни епископу, ни магистру докладывать об этом не надо. Стены нужно очистить от этой скверны как можно скорее.

– С позволения господина, – осторожно сказал Ганс, и с низким поклоном вышел из комнаты.

Через час двое слуг с тряпками и вёдрами уже терли стены. Угольные рисунки сходили на удивление легко, оставляя на кирпичах грязные, размытые пятна. Но когда они дошли до стены у камина, увидели, что на одном из кирпичей, прямо в его рыжей сердцевине, проступило тёмно-бурое пятно. Пятно, форма которого поразительно напоминала змеиную голову. Его уже было не соскоблить.