Глазами человека, повидавшего всё

Начиналось всё буднично. Какие-то толчки, шевеление, непривычные звуки... Затем глаза резануло светом, а по телу прошлась волна холодного воздуха. И я стал членом общества.

Наверное. В смысле – наверное, так всё и было. Процесс родов человеческого существа отнюдь не нов под солнцем. И не изменяется тысячелетиями. Так что пусть я, естественно, своего рождения не помню – котята рождаются слепыми, люди же – с ещё не включённой памятью, - но всё должно было происходить именно так.

Вокруг героический советский народ стремительно приближался к коммунизму, собаки уже бороздили космическое пространство, а империализм в бессильной злобе скрежетал на русский ядерный кулак. Ну, ещё бы! – всего две недели назад у нас запустили третий искусственный спутник Земли, и с империализмом мы сравнялись по числу удачных стартов. Но у нас были спутники – всем спутникам спутники! Массою 83,6, 508,3 и 1327 килограммов против, по американскому же определению, "грейпфрутов" в 8,3 кг (два раза, "Эксплорер-1" и "Эксплорер-3") и 1,5 кг ("Аванград-1"). Ну, и диаметры американских "грейпфрутов" смешные – 15 и 16,5 сантиметров. И подрывались их ракеты на старте куда как часто – четыре раза за полгода.

О том, что и у нас 27 апреля 1958 года была авария при запуске первого "третьего" спутника, объекта Д №1, нам, естественно, никто не сообщал. Да и вообще: о том громадном числе аварий, через которые прошла наша космонавтика прежде чем встать на ноги, я узнал только во взрослом возрасте, прочитав книгу одного из отцов оной русской космонавтики, Бориса Чертока "Ракеты и люди".

Но тогда советский народ искренне радовался своим внеземным успехам. И тем, главное, что надирал, по-американски же говоря, американцам задницу в космосе. Приводимые в советской прессе заголовки западных газет в духе "На орбите красная луна весом в полторы тонны!" поддерживали эту эйфорию. И да, и собака в космосе! Первое живое существо! Значит, мыслил народ, вот-вот и человека во Вселенную отправят. Нашего, советского, как же иначе!

И главное – о продовольственном кризисе рубежа 50-х – 60-х годов, сию эйфорию сильно сбившем, пока ещё никто не ведал…

Позже, когда я учился классе в пятом, мои школьные друзья, братья-двойняшки Олег и Игорь хвастались в шутку, что, мол, в честь их рождения 15 мая аж целый спутник запустили! Страдать по этому поводу я не страдал, но ответить было нечем. И лишь теперь, приступив к работе над этими воспоминаниями, я вдруг сообразил: зато я был зачат в один день с началом космической эры человечества! А что: прибавить к 4 октября 1957 года девять месяцев – вот и будет аккурат 4 июня. Нет, понятно, что точных, день в день сроков в таком деле гарантировать невозможно – но ведь и противоположное тоже не исключается. Так что решено: клеточка папы и клеточка мамы слились в меня одновременно с выходом человечества во Вселенную.

И понятно, что – совпадение, но мистика этой истории заключается в том, что впоследствии я всю жизнь увлекался космонавтикой, астрономией, астрофизикой и вообще Космосом. Словно и впрямь что-то от Спутника передалось. В школьном возрасте собирал все доступные вырезки из газет и журналов, касающиеся космических исследований. В этих целях с кротовьим упорством разыскивал все старые газеты и журналы везде, где те были только доступны. Например, под отдираемыми при новом ремонте обоями. Или по верху шкафа, куда их зачем-то подстилали родители. Или в забытых залежах старого хоровья на антресолях. В общем, везде.

В четвёртом классе принялся за составление собственной "Малой космической энциклопедии". Забавная, при взгляде из нынешнего далека времени картина: поздний вечер, мама спит, на моём рабочем столе, что стоит в той же комнате, горит лампа, на которой вместо утерянного абажура я приспособил картонную цилиндрическую коробку из-под апельсиновых и лимонных мармеладных долек. Были тогда такие – синие, с фигурками толстеньких лимончиков и апельсинчиков на ножках, изображавших то ли пиратов, то ли дворян времён раннего Нового времени.

В коробке этой вырезана была ножницами щель, через которую и проливался свет узко направленным сектором. И в этом свете я старательно покрываю рукописными строчками листок за листком, выписывая текст из неведомо откуда приватизированного учебника астрономии для 10-го класса, журналов "Юный техник", что семья наша тогда выписывала, и ещё каких-то книг и пособий.

В общем, компилировал, как умел. Но главное в этом процессе было – мечтание. Мечтание о Космосе, о полётах к этим дальним планетам и прекрасным звёздам…

Сегодня кажется романтичным до невозможности, но когда однажды я, катаясь зимним вечером на санках с маленькой горки на пустыре под нашими окнами, застыл в конце спуска, то остался лежать на остановившихся санках. И глядел в ясный звёздный простор – тогда Москва не роскошествовала иллюминацией, как ныне, и в ней ещё можно было увидеть не оранжевое, а тёмно-синее небо. И лежал я на тех санках, падая в эту бесконечную высоту, и просил неведомо кого, и клялся неведомо кому, и очень реально готов был отдать весь оставшийся отрезок жизни…

Чтобы лететь в космическом корабле к этим таким колючим и таким манящим звёздам!

Фантастики начитался? Наверное. Да ведь и, так сказать, "специализация" этого увлечения откуда-то взялась – я ведь читал в основном именно "космическую" фантастику. А прочую – так, по остаточному принципу…

А с лампой той самодельной получилось смешно. Однажды я засиделся дольше обычного и был оторван от своего занятия проснувшейся матерью. А проснулась она от запаха палёного. Потому как коробка из-под долек, дотоле лежавшая на лампе своей металлической "попкою", как-то сдвинулась и прислонилась к раскалённому боку лампочки картонной своей оболочкой. И начала закономерно тлеть. А мама учуяла и вовремя спасла нас всех от пожара.

Но вот что мешало моим родителям выделить не такие уж и большие деньги на покупку нормальной настольной лампы, я до сих пор не знаю и не понимаю. В конце концов, помню, что купил таковую – с нормальным металлическим абажуром – сам. На сэкономленные на школьных обедах деньги…

Смех смехом, но в шестом классе я на всё те же сэкономленные на обедах деньги – мама мне выдавала ежедневно по тридцать копеек в школу, но я почти никогда там не ел – выписал через "Союзпечать" реферативный журнал Академии наук СССР. "Астрономический вестник", то ли "Астрономический журнал" – уж не помню точно. А, нет, порылся в интернете, наткнулся и вспомнил: ни то, ни другое. Издание называлось "Космические исследования". Понимал, мягко говоря, не всё: слишком много там было высшей математики, а я, благодаря неустанным усилиям математички Валентины Петровны из 141-й школы, где я тогда учился, и к обычной алгебре относился с прохладцей.

А может, это школьный курс математики был такой… неинтересный. Потому как самому изучать что-то интересное мне было вполне по сердцу. Скажем, ещё в 5-м классе я озадачился темой того, насколько сильно гасит звук от проезжающих машин листва на деревьях вдоль обочины. И, что характерно, вычислил, вплотную подойдя к интегральному исчислению. Как я потом, уже проходя курс высшей алгебры в институте, понял, вычислил я тогда неверно, да и допущений давал себе немерено – но сама попытка, сказал бы я себе тогдашнему с высоты нынешнего возраста, была зачётной.

Так что кое-как, особенно с помощью отцова "Справочника по высшей математике" Выгодского, что хранился у нас дома, с содержимым статей в академическом журнале я разбирался. Но работа то была сложная, хватило меня на полгода, и больше подписку я не возобновлял. Да и деньги лишними не были.

Правда, свою минутку славы среди учительских масс я всё же снискал. Быв застукан на уроке за просмотром только что вынутого из почтового ящика этого журнала, я был далее подвергнут расследованию со стороны математички. А через пару уроков получил от неё отповедь примерно такого содержания: "Может, Цыганов и понимает что-то в высшей математике, но неплохо ему было бы и школьным курсом овладеть".

В аттестате школьном у меня красовались итогом трояки и по алгебре, и по геометрии…

* * *

Впрочем, речь не обо мне. Я в этой книге намерен быть лицом закадровым. Свидетелем времени. Летописцем в узких рамках – того, что видел и пережил сам.

А потому вернёмся из космоса на землю, кою украсило своим появлением моё ещё не грешное тело. Тельце, если быть точным.

Первый год своей жизни я провёл в доме 16 по Большому Толмачёвскому переулку. Своего жилья у родителей ещё не было, и папа с мамой делили одну комнату с родителями отца, моими дедушкой и бабушкой Тимофеем Петровичем и Марьей Семёновной Цыгановыми.

Про дом этот нынче пишут так:

"Нарядное трёхэтажное здание, Большой Толмачёвский переулок, 16, ранее принадлежавшее богадельне Никольского храма, представляет историческую и архитектурную ценность. Особняк относится к классу "А" и отличается особым комфортом, имеет собственную придомовую огороженную территорию. В офисах и холлах выполнена высококачественная отделка. Здание оборудовано центральной системой водоснабжения и отопления, коммерческий провайдер. Пешая доступность до метро Третьяковская 5 минут".

В 1958-59 годах дом выглядел иначе. Не таким нарядным, практически одноцветным, в цвет бордового кирпича, из которого был выстроен. И без надстроенного третьего этажа. Точнее, без превращённого в этаж чердака. Теперь тут какой-то бизнес-центр, после реконструкции 2008 года.

Именно в тот, в первый год своей жизни, я дома, конечно, не помню. Но он не изменился за те пару лет, когда в дальнейшем детстве я провёл там немало времени, то бывая в гостях, а то и неделями живя у дедули с бабулей.

История этого здания, что ныне подаётся как особняк, началась аж в 1834 году. Тогда здесь, в Большом Толмачёвском, в доме 5 – аккурат напротив 16-го – проживал почётный гражданин Москвы Алексей Семёнович Медынцев (1775-1854). Его городская усадьба, кстати, неплохо сохранилась. Только сегодня в ней разместилось представительство Республики Алтай. Но в шестидесятых – и, естественно, ранее – в нём жили простые замоскворецкие обыватели, и выглядел дом тогда вот так.

Так вот, Алексей Семёнович служил церковным старостой при и ныне стоящем на задах Третьяковской галереи Никольском храме. По должности своей Алексей Семёнович занимался постоянным благоустройством храма.

А по тем временам церкви и соборы не принадлежали никакой РПЦ, каковой, кстати, вовсе и не было тогда. Храмы строились на кошт либо общины, либо отдельных состоятельных людей и общине же принадлежали. И попы при них были чем-то вроде наёмного персонала. То есть как раз церковный староста и заправлял хозяйством от имени собственника – тех верующих, на чьи деньги церкви возводились. Его споспешествованием были построены в 1834 году трапезная и колокольня.

Служил Медынцев, похоже, ревностно и честно, раз на протяжении сорока лет не ставился даже вопрос о замене его на этой выборной должности. Как рассказывали, он был ко всему прочему просто добрым человеком, который не отказывал просящим у него взаймы (что касается личных средств, конечно, а не церковных), а если видел, что должник ну никак не может вернуть занятое, часто долг тот прощал.

На средства Алексея Медынцева была заложена при церкви каменная богадельня для старых и немочных. Дом инвалидов и престарелых, по-нашему. Прямо через дорогу от собственного жилища. Хороший дом, добротный, из мощного бордового кирпича в три кладки. И с потрясающе светлыми помещениями. Что, впрочем, не удивительно: в той же комнате моих деда с бабкой, угловой, предусмотрено было пять окон. Правда, одно из них было закрыто и заложено. Уж не знаю, кем и когда, до того, как туда заселили семью деда, или уже при нём. Как-то не вызывал этот вопрос интереса в детстве.

Правда, стена эта в результате получилась холодная, зимою от неё тянуло промозглостью. Маленькая сестра моя, когда первые три года жизни своей жила у бабушки, хныкала, что ей холодно…

Ну а при советской власти богадельня была сначала упразднена – жалость ведь унижает человека, так заповедал иконный пролетарский гуру Максим Горький, - а затем заселена нуждающимися пролетариями. Но как ни удивительно, но дух, то ли традиции, заложенные Медынцевым, сохранились. И новые жильцы поддерживали дом в удивительной для советских нравов общей чистоте и порядке. А лично дед мой, Тимофей Петрович, своими руками, можно сказать, перевоссоздал садик перед ним: переустновил заборчик, поставил скамейку, посадил с жильцами-соседями несколько деревьев.

Садик оказался хороший. И детям поиграть, и взрослым посидеть на лавочке. И что характерно… Ладно, что я сам никогда не видел – я не каждый день бывал у бабули, - но не было и разговоров, что в садике завелись бомжи или пьяницы. Или что в нём дебоширят напившиеся подростки и тому подобное.

А уж мы, наша семья, судить об этом можем достоверно: основная лавочка стояла как раз под нашим окном.

Хотя нет, об одном исключении известно точно. Это когда отец на дембель вернулся в 1951 году, отслужив семь лет на флоте и прихватив войну. И они с братом Женей и ещё кем-то, мне не известным, весёлые, распевали песни под тем же окном. Но такое уж точно простительно…

* * *

Что же до пролетариев, то не знаю, как было в двадцатые-тридцатые, но в шестидесятые с ними в том доме в Толмачёвском обстояло уже не очень.

На первом этаже проживал в небольшой комнате Илья-глобусник. Это я его так втайне прозвал, потому что занимался он прямо на дому интересным делом – склеивал глобусы. Уже не помню детали того, как он это делал, но, кажется, наклеивал на картонные полусферы лепестки карт Земли. А затем склеивал эти полусферы, получая готовое изделие. Почему это делалось вручную, а не на фабрике – убейте, не скажу, ибо не знаю. Может, брал работу на дом. Или же был тот не старый ещё дядя Илья каким-то уцелевшим осколком былых, но разогнанных Никитой Хрущёвым артелей. Не пролетарий.

А ещё Илья-глобусник подарил мне роскошную книгу про Колумба. Это был такой большой, побольше формата А3 альбом на плотной бумаге. В несколько разворотов всего. Цветной, в картинках повествующий о тернистом пути открывателя Америки. До сих пор помню там картинку, где хитрый генуэзец демонстрирует, как просто заставить вертикально стоять яйцо, - попросту смяв его скорлупу с одного конца.

Но самое очарование было на центральном развороте. Потому как когда ты раскрывал на нём альбом, то сами собой расправлялись сложенные специальным образом колумбовы корабли, и перед тобой представали, как живые, "Пинта", "Нинья" и "Санта-Мария". А потом они складывались, когда альбом закрывался.

Откуда у Ильи была такая роскошь, не знаю. Возможно, из военных трофеев – с войны-то ещё и двадцати лет не прошло. Это как для нас сегодня какой-нибудь совсем близкий 2005 или 2007 год. Возможно, глобусник нарыл это издание где-нибудь ещё - жизнь широка и многообразна.

Не знаю также, или не помню, почему он сделал мне такой дорогой подарок. Хотя могу предположить: жил этот человек один. Никогда не видел у него в комнате никого из его близких. А тут этакий мальчонка с горящими глазами. Да и не совсем чужой, соседский…

А вообще говоря, по тем временам ничего особо поразительного в таком подарке не было. Люди тогда вообще куда охотнее дарили что-нибудь друг другу – а детям в особенности. Дети тогда вообще негласно, неосознанно, на уровне коллективного бессознательного считались общими. Ну, если можно так выразиться, - квази-общими. То есть юридически, понятное дело, дети числились своими и чужими, но вот при общении, соседском ли, дворовом – не говоря уже о школе или каком-нибудь кружке или секции – взрослые нередко брали их, фигурально говоря, Как своих, так и чужих. Этого никогда не забыть — ты был всем нужен. Любой – ну, почти - взрослый тебе что-то укажет, как-то поможет или даже чем-то наградит за хороший поступок. Такое было отношение.

Даже так, наверное, можно сформулировать: у каждого дети – свои, но у общества дети общие.

Помню, уже школьником, во втором классе, катаясь на коньках на Чистых прудах, я серьёзно разбил коленку. Что-то там вытекло из коленной чашечки, как я понял позднейшие пояснения врачей. Мягкая стала коленка, будто вода под кожею стояла. Долго в поликлинику пришлось потом ходить, лечиться. Так вот, домой меня тогда на руках принёс взрослый. Совершенно посторонний мужчина. Он тоже катался на коньках. Увидел, как я приложился и запросто донёс меня до дома, сдал родителям с рук на руки.

И это было нормально.

Тут сама собою просится история про ещё одного одинокого человека, с кем посчастливилось пообщаться там же, в Большом Толмачёвском. Точнее, в Старомонетном, в который наш переулок вливается перпендикулярно. Опять же, уже не помню, как и почему мы зацепились с тем дедушкой языками (только представить возрастную и интеллектуальную дистанцию!), но в конце концов привёл он меня к себе домой. В большой многоэтажный серый дом, рядом с тем, который был раньше доходным домом Борисова и где ныне разместилось посольство Омана. Тоже доходный дом начала ХХ века, но попроще, без красивостей дома №14.

Ну? И какова сегодня первая мысль при таком раскладе?

Вот-вот, в этом и разница между теми и нынешними временами.

Ибо с тем дедушкой пообщаться именно что повезло. А что, не повезло разве – несколько часов послушать воспоминания человека, работавшего аж с самим Игорем Сикорским? Посмотреть на старые фотографии древних аэропланов "Илья Муромец", уникального, не имевшего даже близких аналогов в мире по тем временам летательного аппарата?

И дед не делал никаких поползновений к тому, о чём сегодня приходит в голову первая мысль. Он просто был одинок, томительно, мучительно одинок, как я понимаю это сейчас, добравшись до его тогдашнего возраста. Нет, я как раз не одинок, слава Богу, но могу себе представить пустоту вокруг человека, когда-то делавшего первые в истории многомоторные пассажирские и бомбардировочные самолёты, а после пережившего революцию, слом государства, гражданскую войну, разруху, ещё одну войну… И растерявшего на этом пути друзей и соратников – от князя Александра Кудашева, пионера отечественного самолётостроения, погибшего на фронте Великой войны в 1917 году, до самого Игоря Сикорского, счастливо избежавшего большевистского расстрела и благополучно эмигрировавшего в Америку, - как нечего делать.

И семью – тоже потерявшего. И дело жизни своей…

А чем это могло быть ещё, коли он готов был о нём рассказывать даже незнакомому мальчонке…

Этот одинокий старик хотел просто хоть в ком-то увидеть заинтересованного слушателя. И самому услышать – отклик.

Надеюсь, увидел и услышал. А у меня перед глазами и сейчас стоят те пожелтевшие, воистину увядшие фотографии громадных летающих "этажерок" и людей, что их творили в начале истории. Да руки того старика с пигментными пятнами на высохшей коже.

А лицо его – нет, уже не помню…

И ещё в этом случае поразительно подтверждается известная теория "шести рукопожатий". Это которая утверждает, будто все мы, люди Земли, до последнего человека знакомы друг с другом не более чем через цепочку в шесть человек. Вплоть до последнего папуаса на острове Новая Гвинея.

Правда, насчёт папуаса лично у меня цепочка даже короче. Одно время, в 1998 году, я работал главным редактором журнала "Неизвестная планета". И говорил там, а потом писал о том текст, с нашим путешественником, который лично пожил не то что в натуральном папуасском племени, но и стал там даже чем-то вроде заместителя вождя. Несмотря на чуждое происхождение и белый цвет кожи. Впрочем, что такого? - люди одинаковы за последние 300 тысяч лет точно, и за обеспечение регулярных поставок риса в вечно голодное первобытное племя тебя каким хочешь начальником изберут. Особенно, если ты, как тот наш парень, на дочке вождя женишься.

В общем, с папуасами нас разделило всего одно рукопожатие. Но ведь, получается, если бы не разрыв во времени, то и с Игорем Сикорским – тоже!

Тесен мир. И слава Богу!

Но вернёмся к жильцам того дома. Других из тех, кто ещё обитал на первом этаже, я помню смутно. Точно жила ещё одна семья с маленькой дочкою. Были они подружками с маленькою же моей сестрою Мариной, когда та отправляема была надолго к бабушке, что с удовольствием заменила ей детские ясли.

На втором, кроме нашей, было ещё две комнаты. В одной, напротив дедушки с бабушкой, жали женщина, работавшая швеёю на дому. Мне она, естественно, казалась тогда старой, но оборотным, так сказать, зрением я вижу сегодня, что было ей где-то между сорока и пятьюдесятью годами. Ну, быть может, около пятидесяти. Жила она одна, довольно тихо, но на примерку к ней периодически заходили разные дамы. Изредка появлялся взрослый сын.

А дальше на её же стороне проживала семья из четырёх человек. У них были рыбки в аквариуме – чудо для меня тогдашнего, который мог бесконечно рассматривать подводные царства в витрине зоомагазина на Покровских воротах, в том же доме, где располагался кинотеатр "Аврора". У них в гостях я тоже любил глядеть на тот зачарованный, замедленный мир подводных обитателей, словно бы вплавленный в этот стеклянный параллелепипед… И в то же время подвижный, колышущийся, меняющийся, как узор в калейдоскопе. Ленивый такой узор…

Обладание таким чудом – и, главное, видимый уход за ним - по тем временам характеризовало людей не бедных и интеллигентных.

Люди они – папа, мама, сын и дочь – были добрые, благожелательные. Может быть, потому, что – благополучные. Из сего дня мне кажется, что они имели дело или бывали за границей, но точно судить не возьмусь. О чём можно сказать точно – так это о том, что в переулке за садиком, то есть по Малому Толмачёвскому, нередко стояла их машина. "Волга ГАЗ-21". Видно, где-то у них был и гараж, но время от времени глава семейства оставлял машину и возле дома. В принципе, Юрия Деточкина можно было не опасаться: прямо напротив, по другую сторону переулка, тут же возле храма (а то и в нём самом, не помню), располагалось отделение милиции.

Которому я, кстати, обязан одним из первых, если не первым своим страхом перед властью. Это когда я как-то раз увидел, как милиционер усмиряет буйного пьяного и заводит того в своё узилище. Как-то вдруг примерилось на себя – ага, шестилетнего! А тут ещё кто-то из взрослых брякнул очевидное нравоучение: "Вот будешь плохо себя вести, дядя милиционер тебя так же заберёт".

Кровавый режим взрослых, что тут скажешь…

В общем, тоже парадоксальная, какой она кажется сегодня, картинка времени: человек, который мог позволить себе автомобиль стоимостью 5600 рублей (при средней зарплате 80 – 85 рублей; мои родители инженеры получали тогда по 120 рублей каждый), в то же время вынужден был ютиться с семьёю из четверых человек в комнатке коммунальной квартиры.

Причём стоит добавить, что в доме том не было горячей воды – только холодная в кране на кухне. Не было и ванной. Только туалет из одного унитаза. С древней системой смыва из бачка над головою. С дёргалкой на цепочке.

* * *

Так что единственным настоящим пролетарием в этом доме был мой дед. Ну, как настоящим: родился-то он в деревне. Но после десятилетней карьеры милиционера в вошёл в ряды пролетариата: с начала тридцатых и до пенсии в конце пятидесятых проработал на заводах.

Начинал, судя из тех рассказов, которые помню, в заводе имени Ильича. Или точнее, имени Владимира Ильича. Ещё точнее – на Московском электромеханическом заводе имени его.

Он же – бывший Михельсона. Тот самый, где 30 августа 1918 года едва не удалось покушение председателя Всероссийского Центрального исполнительного комитета Якова Михайловича Свердлова на председателя Совета народных комиссаров Владимира Ильича Ленина.

Почему так? Ведь стреляла-то в вождя эсерка Фанни Каплан?

Ну, может и стреляла. Во всяком случае, сама в этом признавалась, да ещё фанатично на том настаивала: "Стреляла я по убеждению". Вот только как она попасть-то умудрилась аж двумя пулями из трёх? Ведь эта женщина ещё недавно, на каторге, несколько лет была вообще слепою! А на момент покушения – это уже после ранее сделанной операции на глазах - различала только силуэты.

И ликвидировали её почему-то быстро, тайно и бессудно. Хотя ведь какой был бы пиар для большевиков, притащи они эту террористку на суд! А так её просто застрелил лично комендант Кремля Мальков под рёв автомобильных моторов. Тут же и тело сжёг в бочке из-под смолы, облив бензином.

Вот это как? Всё ж не офицерика дроздовского поймали, не юнкера или кадета, с коими разговор короток, ибо и так с ними всё ясно. На главу правительства покушение, не ослик чихнул! Больше того – на вождя самой революции покушение! Тотальный красный террор в ответ по всей стране объявляют!

И при том главную исполнительницу всего через три дня после теракта поспешно ликвидируют. Без следствия настоящего, без экспертиз, без раскручивания, без попытки сеть вражескую через неё вытащить! Так бывает? Да ещё и от тела мгновенно избавились. Чтобы тоже никакая экспертиза стала невозможной? Например, по поискам следов пороха или масла на руках…

Словом, любой полицейский опер, не говоря уже о профессиональном криминалисте, однозначно вам скажет: налицо явно заметание следов. Обрубали кончики. Которые вели – к кому?

Что характерно, исполнитель самовольного приговора Павел Мальков был человеком Свердлова. А Свердлов тут же занялся делами Ленина, заняв его место в Совнаркоме и в его кабинете. Ещё кресло вождя не остыло. И намекнул к тому же, что, мол, есть кому подхватить выпавшее из руки вождя знамя.

Неосторожно поступил.

И скоро помер: 8 марта 1919 года вернулся в Москву, а 9-го уже сообщено было, что заболел сильно тяжело. Надо бы добавить: и сильно быстро.

Ленин-то, как нас в те годы учили, был добрый дедушка. Книжка была ещё такая, "Ленин и дети". Для обязательного чтения. Кошку гладил, "Апассионату" слушал, с детками хоровод вокруг ёлочки водил.

Вот только Свердлова, видно, всё же не простил…

Впрочем, в шестидесятых никаких сомнений у советских людей в канонической версии покушения на вождя не было.

И вот ведь мистические какие петли жизнь бросает! – как было знать тогда, в детстве, что и я через шестьдесят лет после деда тоже буду трудиться на территории завода, где тот трудился? Только уже закрытого и превращённого в офисный центр. И именно в этот офисный центр переехала в 2020 году из здания Центрального телеграфа редакция телеканала и портала "Царьград", где я служил военным обозревателем.

И ещё одна петля судьбы тут же. На Центральном телеграфе я когда-то, сразу после школы, начинал свой трудовой путь. Телеграфистом 3-го класса. И когда в 2016 году был приглашён в "Царьград" из ТАССа, то как только зашёл в знакомый подъезд, тут же подумал: "Здесь начал, здесь и закончу". Два годика ведь оставалось до пенсионного возраста…

Так и вышло. Когда редакция переехала в бывший завод имени Владимира Ильича, я уже работал на удалёнке. И ездил в офис в Партийном переулке, владение 1 практически только за зарплатой и ценными указаниями. Так что первым и последним местом стационарной, так сказать, работы остался Центральный телеграф на Тверской улице…