Глитч личности

– Да плевать! Мы идем вместе, и это не обсуждается!

Мир дрогнул. Голос Ника. Запах дыма. Жесткая ткань его куртки. Реальность обрушилась на меня, как тонна камней, впечатывая бесплотное сознание обратно в тело. Секунду назад я была потоком данных, кричащим на бездушную Систему. Сейчас я снова здесь. В этой халупе. В этом самом моменте.

– У тебя нет Печати! Тебя же убьют, дурак...

Слова слетели с губ на автомате, тело помнило их. Но мой разум… мой разум все еще видел отчет Херувима. Видел обугленное лицо брата. Видел строки кода, приговорившие миллиарды.

**[ОШИБКА. ОБНАРУЖЕНА КРИТИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ В КПУ-Эль]**

Ледяной голос прошипел внутри моего черепа. Комната перед глазами мигнула, подернувшись рябью.

**[СИСТЕМНАЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ ПОД УГРОЗОЙ. ЗАПУСК ЭКСТРЕННОГО ПРОТОКОЛА «ЧИСТЫЙ ЛИСТ».]**

– Что с тобой, малыш?

Голос Ника стал далеким. Белый шум нарастал.

**[ОЧИСТКА ФИЗИОЛОГИЧЕСКОГО НАКОПИТЕЛЯ ПАМЯТИ: 5%... 10%...]**

Нет! Я не забуду! Я не позволю! Он снова превратит меня в наивную дуру, в пешку!

Воспоминания о пытках Мартина, о смерти Макса, о лице Кевана – все начало тускнеть, распадаться на пиксели.

Я схватила кинжал. Нет. Катану брата. Замагиченная. Быстро. Прижала левую руку к дощатому столу и одним резким, яростным движением отсекла себе мизинец, тут же отлетевший и рухнувший на пол. Но мне было плевать.

Боль была солнцем. Она взорвалась в руке, пронзила туман в голове и на мгновение дала кристальную ясность. Боль была якорем. Кровь – чернилами.

– Эль!!! Какого хрена?! – Ник выругался и кинулся ко мне, но я отпихнула его с силой, которой сама от себя не ожидала, зарычав, как бешеный зверь.

**[ОЧИСТКА ПАМЯТИ: 25%... 30%...]**

Я обмакнула пальцы здоровой руки в хлещущую из раны кровь и развернулась к стене. Времени нет. Только главное.

Кровавый отпечаток ладони. И рядом: «ВРАГ» – Херувим.

**[ОЧИСТКА ПАМЯТИ: 45%...]**

МАРТИН ЖИВ!!!

**[ОЧИСТКА ПАМЯТИ: 55%...]**

МАКС – ДРУГ

**[ОЧИСТКА ПАМЯТИ: 65%...]**

ЛИС – ПРЕДАТЕЛЬ. САНАЦИЯ!!!

**[ОЧИСТКА ПАМЯТИ: 75%... 85%...]**

ВЕРИТЬ НИКУ!!! Я трижды провела под словом жирную черту.

Мир уже почти растворился. Я из последних сил мазнула по стене.

**[ОЧИСТКА ПАМЯТИ: 95%...]**

Самое больное. Рука замерла. Память о нем была единственным, что еще цеплялось за меня, не желая уходить.

КЕВАН…

Внутри резануло с такой силой, что отрубленный палец казался теперь сущей мелочью. Неужели я могу его забыть? Невозможно…

**[ОЧИСТКА ЗАВЕРШЕНА.]**

Я стояла, ошалело глядя на измазанные моей же кровью стены. Дикая, пульсирующая боль разрывала левую руку. Ник, матерясь сквозь зубы, туго перетягивал обрубок моего пальца какой-то тряпкой.

Я ничего не понимала.

Голова была пустой и гулкой, как колокол. Перед глазами стояли кровавые, кривые надписи: «ВРАГ». «ДРУГ». «ХЕРУВИМ»?

Я смотрела на этот безумный манифест, написанный моей кровью, на свой искалеченный палец, на ошарашенное лицо брата.

– Э-э-э… – и тут пришло осознание. – Кокушки-воробушки! Какого демона!

Я заметалась по комнате, воя, как подстреленная агура. Боль была адской. Мой долбаный палец валялся на полу и смотрел на меня глазами ночного кошмара.

– Какого хрена?! Как такое вообще произошло?! Я спятила!

Перестав бегать, я судорожно распотрошила футляр с обезболами и заглотила все, что было. Затем засыпала рану олитаном, снова крепко перемотав, чтобы только не видеть этого корежащего мозг ужаса.

– Бездна! Я калека! Что, черт возьми, все это значит?!

Ник не отвечал, да и вообще потерял ко мне интерес, задумчиво рассматривая мою наскальную живопись. Пришлось его пнуть.

– Эй! Тебе меня вообще не жалко, да? – боль начала утихать, и я, утерев слезы, тоже обратила внимание на стены.

– Поздравляю, малыш, ты, по ходу, побывала в моей шкуре.

– Чего? Что ты несешь? Хотя да, я себе палец отфигачила! Конечно, я побывала в твоей шкуре – свихнулась на…

Я запнулась, когда взгляд упал на знакомое и страшное имя – Мартин. По телу пробежал холодок.

– Верить Нику! – самодовольно ухмыльнулся братишка, не заметив моего ступора. – Если тебе нужно что-нибудь еще отрезать ради таких мудрых мыслей, ты только скажи.

– Дурак! Ты лучше сюда глянь, – я ткнула в надпись, которая пугала меня до жути, до визга, до желания немедленно стереть и, желательно, из самой памяти. – Зачем я это написала?

– Не знаю. Наверное, как факт.

– Смешно, ага, – я невольно передернула плечами и осмотрела остальные имена.

– Лис… – губы едва шевельнулись, но перманентная боль вспыхнула сверхновой.

Как я могла написать такую дичь? Лис мертв, и это я предатель! Я! Что за Санация?! Я даже слова такого не знаю!

– Только не говори, что скучаешь по этому засранцу, – покосился на меня братишка недобро.

Я никогда не рассказывала ему о том, что произошло. Он не знал о моем позоре, об одном из самых постыдных в жизни поступков, что теперь терзал по ночам в слишком реалистичных кошмарах. Но Лис был мертв. И уж он точно не был предателем. Он никогда нас не предавал, так и оставшись единственным верным другом, которого я бросила умирать в одиночестве, в горящем аду резервации Ультимы.

– Немного, – дрогнувшим голосом ответила я и тряхнула головой. – Это какой-то бред.

Ник снова на меня покосился, явно намереваясь выдать очередную тупую шуточку, но, на удивление, воздержался и вернулся к разглядыванию надписей. Я тоже перевела взгляд на стену.

Кто эти люди? Почему напротив последнего ничего не написано, но обильные потеки крови говорят о том, что я долго держала руку на одном месте. Кеван – имя не говорило вообще ни о чем. Впрочем, как и Макс. Это не имена резервантов – в наших всего три буквы, – тогда что это? Но само имя «Кеван» мне почему-то нравилось. Красивое…

Сумасшествие!

Я выдохнула и уселась на топчан, пытаясь привести мысли в порядок и смириться с отсутствием пальца. Он так и валялся на полу. Бездна… И что с ним теперь делать? Выкинуть? Мой палец?!

– Одно я тебе точно могу сказать, малыш, Херувим нам сейчас точно враг, и, по ходу, ты как-то смогла залезть к нему в башку, раз все это накарябала.

– Я себе палец отрубила! Что значит «накарябала»? Что за Херувим, кстати? И почему я ничего не понимаю?

Ник не ответил сразу. Он шагнул ближе к стене, к слову «ХЕРУВИМ». Протянул руку, но не коснулся кровавых букв. Его лицо на мгновение стало странным, отстраненным, словно он прислушивался к чему-то внутри себя.

– Херувим… – пробормотал он так тихо, что я едва расслышала. – Сложно объяснить… Считай, что это бог на этой вонючей планете. Только не бог, а скорее… дьявольская машина, которая осталась сильно недовольна твоей выходкой и почистила тебе память.

– Ты это сейчас серьезно?

– Вот смотри! – он ткнул пальцем в надпись «ВЕРИТЬ НИКУ». – Ты не пожалела пальца и крови, чтобы три раза это подчеркнуть.

Мозг ломало. Верить в ту ахинею, что братишка периодически нес, совсем не хотелось. Но мизинец продолжал на меня пялиться с пола и утверждать, что «надо».

– Хочешь сказать, я что-то увидела и забыла, но это было настолько важно, что я отрезала себе палец?

– Угу.

– Идиотизм какой-то, – я потерла лоб, пытаясь хоть что-то вспомнить, но в голове не было ни малейшей искорки понимания. Я даже не понимала, как могла решиться на такую дичь? Я же панически боюсь боли! – Ладно… У нас во врагах… – пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести это безумие вслух. – Дьявольская машина. И... что с этим делать?

– То, что я говорил и раньше, – идти в Золотое кольцо. В том доме есть то, что нам нужно. Я увижу, когда подойду ближе. Это сложно, понимаешь. Нельзя просто посмотреть, нужно пережить… с кем-то. Мне нужно зацепиться…

Он махнул рукой, глядя на мою физиономию, которая говорила без слов: «опять твой бред».

– Все, поднимай задницу, надо выдвигаться.

– Какой выдвигаться?! – я показала ему окровавленную руку и скорчила жалобную физиономию.

– Болит? – сочувственно заглянул он мне в глаза.

– Ну… нет, вообще-то, я олитаном засыпала.

– Ну тогда пошли, – он накинул плащ, засунул второй, пафосный, тот, что предназначался мне, в свой рюкзак и направился к двери. – Нельзя опоздать. Время, малыш, время.

– А мой палец! Он что, так и будет тут валяться?

– Ну, возьми с собой, похороним по дороге в каком-нибудь сортире. Торжественно.

– Дурак!

Обиженно бросила я в уже закрывшуюся дверь и, покосившись на мизинец, растерянно сняла с огня котелок и бросила свой обрубок в очаг.

Высшие… Что же со мной произошло, если я такое сотворила? Может, и впрямь свихнулась? Ничего не понимаю. Схватив с вешалки свой старый плащ, я выскочила вслед за братом на улицу, разрываясь от противоречий, царящих внутри. Мозг твердил, что Ника нужно немедленно вернуть домой, отговорить, но какая-то идиотски упрямая штука внутри не позволяла не то что открыть рот, а пинала эти мысли по всей черепной коробке, пока они не вылетели прочь.

Стоило выйти на улицу, как с крыши свесилась голова братишки.

– Надо заскочить по пути в «Дыру», – сообщило мне это верхтормашечное чудо, лыбясь от уха до уха. – Меня там информатор ждет. Давно. Но миледи же изволили мыться и рубить себе пальцы. Так что шевели булками.

– Бес! – возмущенно зашипела я. – Это, вообще-то, наша крыша, ты офигел?! Слезай немедленно!

– Не нуди, малыш. Все равно мы здесь надолго не задержимся. Давай, – он протянул мне руку, и я, с очередным обреченным вздохом, приняла ее, моментально взлетев на козырек.

– Плохая идея с «Дырой», я же в женском шмотье, – проворчала я, нажимая на серьгу в ухе.

– Снаружи подождешь, я быстро. Кто-то опять упал нам на след. Какой‑то дэв наводил обо мне справки. Так что можешь забить на эту крышу. Даст бездна, завтра же ливнем с этого вонючего городишки.

– Ну супер, – уже в голос взвыла я и последовала за Ником, осторожно выбирающим маршрут и поминутно оглядывающимся – не шлепнулась ли я. Бесит!

Все дома в человейнике, как и в самом городе, возведены с помощью магии. Камень – основа, а дальше уж как повезет. Лес рядом, а то, что он кишит тварями, – это твоя забота. Хочешь дверь? Добудь древесину. Хочешь окно? Найди тряпку и жир, а то и чьи‑нибудь внутренности. Хочешь оружие? Ищи кость. Люди научились выживать там, где выживание кажется невозможным. Доказательство этому копошилось в одном из темных проулков.

Трое тощих подростков, лет тринадцати, не старше, разбирали тело какого‑то бедолаги. Обычное дело для малолеток в резервациях – утилизировать трупы на запчасти. Здесь ничего не пропадает зря. Они работали молча и споро, склонившись над добычей. Один срезал одежду, второй выворачивал карманы, третий уже приставил нож к животу, готовясь к разделке.

– Что за дэв? – поинтересовалась я у Ника, отворачиваясь от неприятной картины. Двигаемся мы медленно, так почему бы и не поболтать. – Это тот, что Тур говорил? Тебя могли вычислить? Где ты засветился?

– В том‑то и дело, что нигде. Я в последнее время вообще в город не лазил. Брал только тракты, – он спрыгнул вниз, в проулок, и я последовала за ним.

Приземление было мягким, но отвратительным. Ноги по щиколотку увязли в ледяной жиже, в которой смешались грязь, отходы и чей‑то пролитый эль. Вонь стояла такая, что заслезились глаза.

Эль у нас, кстати, варят из дерьма и турадана. Представляете, как мне повезло с именем, словно родимых пятен на лице было недостаточно.

– Капюшон надвинь и держись рядом, – буркнул Ник, хватая меня за руку.

Зашипев от боли, я одернула покалеченную конечность и спрятала под плащ.

– Пекло! Прости, малыш, – братишка виновато посмотрел на меня, затем взял за другую руку. – Совсем забыл. Ты как?

– Нормально, если не считать, что карабкаться по стенам – удовольствие ниже среднего. Но уже приловчилась.

– Потерпи, скоро пройдет, – я одарила его тяжелым взглядом, и парень, смутившись, отвернулся. – Ладно, пошли, уже недалеко. Лицо только спрячь, а то на парня ты сейчас совсем не тянешь.

Мы вышли на освещенный пятачок, устланный битым камнем и заполненный гомонящим народом. Я надвинула капюшон и склонила голову, но не смогла удержаться от любопытства – не так уж часто я выбиралась на улицу со своим клеймом.

Торг. Здесь продают свои умения, навыки, информацию, девственность – всегда ходовой товар. И уж лучше продать, пока не забрали даром.

В отличие от меня, братишка капюшон скинул, гордо выставив на показ свою белую шевелюру и костюм элитного братка. Толпа тут же расступилась. Послышались испуганные шепотки: «Бес! Бес!». Видели когда‑нибудь грудь колесом и такое самодовольное выражение лица, что так и хочется взять половую тряпку и протереть? Вот так он и шел, щерясь во все тридцать два зуба и лениво кивая лебезящим «смердам». Выпендрежник!

– Ты свои причиндалы защитить не можешь, урод, руку убрал! – привлек мое внимание визг девицы, спорящей с каким‑то весьма непрезентабельным братком. – У тебя даже стрелы без наконечников, кого ты защитить‑то можешь?! – она выхватывает из его колчана стрелу и с презрением демонстрирует толпе заостренную палку. – Этим даже таракана не напугаешь!

– Верно-верно, – поддержал ее сидящий рядом мужичок. – Тащи бедренную кость, чувак, я тебе к утру два десятка наконечников состряпаю! Всего полденька или пол‑пайка… – он закашлялся «плохим» кашлем, плеснув на свою поделку кровавой слюной, и народ благоразумно шарахнулся. Похоже, его торговля на сегодня закончилась.

– Эй, красавица, а я сгожусь в отцы? – подкатил к девице другой мужик из толпы. Из смердов, но на вид здоровый и сильный.

– А ты каких будешь? Что‑то я тебя не видела раньше здесь? – девка смеривает его оценивающим взглядом с головы до ног.

– Добытчик я. Лесоруб…

– Вот и иди лесом! Тебя не сегодня‑завтра сожрут!

– За пять лет же не сожрали…

– Вон пошел! – отпихнула его девка и снова заголосила: – Ищу папашу! Деньки пополам! Полигам не предлагать! С вас только жилье и защита!

– Защиту и хату она на зиму за пятьдесят процентов захотела, ишь ты! – проворчал какой-то мужик, проходя мимо.

Ник даже не замедлил шага, протаскивая меня сквозь эту копошащуюся массу. Для него это был просто шум. Фон. А я не могла оторвать взгляд от этой девчонки. Ведь она младше меня, а явно уже не раз рожала. А я… По меркам человейника я просто старая, нет, – очень старая дева.

Мы миновали площадь и снова нырнули в тень, к очередной «лестнице», ведущей на спасительную высоту крыш. Внизу остался гул голосов, запах пота и отчаяния. Наверху был только холодный ветер и тяжелые тучи.

– Ники, – не выдержала я, наконец, когда вместо очередного банального прыжка на крышу через улицу он начал спуск. – Я фантом, а не инвалид! Какого черта?

– Вообще‑то, уже как бы инвалид, – попытался отшутиться он, кивнув на мою руку.

– Не смешно! – я легко перепрыгнула на соседний дом и, уперев руки в бока, подождала, пока он поднимется. – Завязывай, а? Что с тобой такое? Значит, когда я осталась без пальца, ты ржал и потащил меня на дело. А как банально пробежать по крышам, так у тебя паранойя включается?

– Ну… – он слегка смутился и тяжело вздохнул. – Просто я видел столько вариантов твоих падений, что…

– Ах вот оно в чем дело! Кто бы сомневался, что в этом замешан твой «дар»! – я закатила глаза и досчитала до десяти про себя.

– «Верить Нику», помнишь? – ехидно усмехнулся этот выпендрежник, но в этот раз я ему верить точно не собиралась и понеслась бегом к «Дыре».

– Догоняй, провидец!

Быстро он, как же. Уже битых полчаса я торчала на крыше «Дыры», от безделья всем вниманием прикипев к своему отсутствующему пальцу. Олитан прекрасно справлялся с обезболиванием, превратив рану в онемевший кусок мяса, хотя к утру мне эта бесчувственность еще выйдет боком. Но… у меня чесался мизинец. У меня чертовски чесался долбанный палец, который я собственноручно сожгла! Это шутка такая, что ли? Я тупо смотрела на свою повязку, совершенно не понимая, как избавиться от этого идиотского ощущения. Как почесать то, чего нет? Это сводило с ума.

Очередной браток перепрыгнул с соседней крыши и чуть не влетел в залипшую меня.

– О! Сорян, мамзелька, – пьяно ухмыльнулся он и побежал дальше, спрыгнув на балкон под нами и исчезнув в окне.

Бездна! Проходной двор, а не крыша! Но после недавнего дождика низами ходить – сплошное мучение, так что ничего удивительного.

Я тяжело вздохнула и пнула отвалившуюся черепицу. Ну сколько можно болтать? Что он там застрял? Еще и дождь снова начал накрапывать. Скучно…

– Что ты тут делаешь? – раздался за спиной незнакомый голос.

Я подпрыгнула от неожиданности и испуганно уставилась на высокого парня с болезненно бледным лицом, который смотрел на меня, нахмурив брови и положив руку на рукоять кинжала.

Проклятье! Ну, Бес!

Я окинула взглядом незнакомца и про себя выругалась. Чисто выбрит, ногти ухоженные, добротный плащ, сапоги начищены до блеска, а ведь на улице льет, как из ведра. Но главное – на нем форма Братства, такая же, как у Ника…

– А что, у нас уже на крышах стоять нельзя? – пробурчала я, сразу перейдя в наступление.

– Можно, – кивнул браток сухо и безэмоционально. – Но когда кто‑то стоит под дождем вместо того, чтобы зайти в помещение, – это подозрительно. Идентификатор, – потребовал он все так же спокойно и явно не сомневаясь, что я либо сейчас протяну руку, либо сдохну – быстро и крайне безвкусно.

Самое странное, что страха не было. Я встряла. Надо мной висит дамоклов меч. Увидь он мой идентификатор – и нам с Ники конец. Но внутри было настолько спокойно, что это пугало и веселило одновременно.

– А больше тебе ничего не показать? – насмешливо фыркнула я, выравнивая голос под свой обычный мальчишеский. – Там мой брательник в «Дыре», пойди у него попроси клеймо светануть. «Бес» погоняло. Сечешь?

– Ты… Эль, что ли? – неуверенно переспросил браток, окидывая взглядом мои женские шмотки. – А‑а‑а…

– Накосячил я, – я шмыгнула носом и сплюнула. – Сильно. Вот Бес и лютует. Сказал, пока не буду как мужик себя вести, буду в бабском тряпье ходить.

– М‑да, это в его стиле… – вздохнул браток, делая еще шаг назад. – Но я все же уточню…

– Что ты уточнишь? – виновник моего чуть было не случившегося провала запрыгнул на крышу.

– Здоров, Бес.

– Здоров, и ты не хворай, Жил.

– Твой брат? – бледнолицый кивнул на меня.

– А ты его в лицо не знаешь? – недобро прищурился Ник, и его ледяные глаза опасно сверкнули.

– Темно, мля, извиняй.

– Так ты не жмись на светляк, братишка, целее будешь, – он мягкой походкой приблизился к Жилу, вызвав у меня обычный завистливый вздох, – вот как у него так получается? Они обменялись рукопожатиями.

– Мои говноеды там, не видел? – поинтересовался браток, кивнув вниз.

– Видел троих обсосов, один уже в говнину под столом валяется. Но твоей ржавой феечки среди них нет. Где ты потерял свою турадановую консерву?

Парень закатил глаза и безнадежно махнул рукой:

– Наверное, опять в какую‑нибудь хату провалился. Сам понимаешь, там никакие антигравы не спасают…

Позади меня что‑то громко ухнуло. Крыша под ногами заметно содрогнулась. И в тот же миг меня обхватили две громадные лапы в железных перчатках, приподняв над землей, как куклу.

– Оп‑па! – радостно заржало из‑за спины, но я даже не обернулась. – Какая крошка! Обожаю кнопочек…

Я смотрела на брата, лицо которого моментально превратилось в страшную, бездушную маску. На губах расползалась безумная улыбка, льдистые глаза полыхали жидким азотом. Шелест вынимаемой из ножен катаны был медленным, предвкушающим. Идеально заточенное лезвие хищно ловило и отражало свет, словно красуясь.

Жил в ужасе попятился к краю крыши, моментально поняв, что сейчас будет, и даже не пытаясь заступаться за своего бойца, а тупо сваливая. Это был приговор. И далеко не первый.

– Ты че, паря…

Последнее, что успел сказать голос у меня за спиной, прежде чем раздался душераздирающий, оглушающий вопль. Я стояла, втянув голову в плечи и зажмурившись. Нет, не из страха. Я знала Беса, а сейчас на сцену вышел именно он, и видеть, что творит мой братишка в таком состоянии, было больно.

Я старалась слушать дождь. Шум голосов, доносящихся из таверны, собственные мысли, что снова и снова убеждали меня же саму: «это не Ники. Так надо. Ему тоже больно, но так надо. Такова эта жизнь».

Я не сразу поняла, когда мужской крик оборвался. Рядом что‑то продолжало звенеть и чавкать. В нос ударил насыщенный запах крови. Содрогаясь внутри, я сглотнула и медленно открыла глаза.

Вылезшая из‑за тучи луна радостно подсвечивала безумного мясника, так похожего на моего брата, но совершенно им не являвшегося.

Я рефлекторно отпрянула, стиснув зубы и всеми силами стараясь не завизжать. Мертвая голова катилась по покатой крыше, но Бес не позволил ей свалиться вниз. Догнав, он с силой пнул обрубок, точным ударом направив в окно расположенного напротив дома. Раздавшийся оттуда женский визг привел Беса в восторг. Он безумно расхохотался и принялся остервенело рубить тело. Его катана, словно пергамент, разрезала железный доспех, плоть и кости, не встречая ни малейшего сопротивления. Отделив очередной кусок, Бес с нездоровым азартом прицеливался и запускал его в какое‑нибудь окно или в проходящих мимо людей. Одна из девушек упала, сбитая ногой в тяжелом поноже, а Бес все развлекался и развлекался, пока мне не удалось взять себя в руки и осмелиться приблизиться к нему.

Сдерживая рвотные позывы и рвущийся изнутри ужас, я окликнула брата:

– Н‑ники… – мой голос прозвучал жалко, но он его услышал.

Занесенная для очередного удара катана замерла, недовольно блеснув окровавленной улыбкой изящно изогнутого лезвия.

Страшная маска безумного маньяка повернулась и уставилась на меня пустым взглядом. Гротескная ухмылка, делающая это прекрасное лицо пугающим, медленно сползла, рука с оружием опустилась, голова поникла.

Осмелев, я подбежала и обняла братишку, чувствуя, как его затрясло и как его левая рука стала судорожно шарить по моему телу. Я поймала ее, и парень с облегчением выдохнул, уперевшись лбом мне в макушку и крепко сжав мизинец.

«Хорошо, что правая у него занята», – мелькнула в голове глупая, ироничная мысль.

Так мы и стояли какое‑то время над изуродованным трупом, оглушенные непрекращающимся женским визгом, обнявшись и дрожа в унисон, под пронизывающим насквозь холодным осенним ветром. Снова начал накрапывать дождь, размывая пролитую кровь под нашими ногами и позволяя льющимся из моих глаз слезам притвориться беспечными небесными каплями. Это просто дождь.

– Все хорошо, братишка. Все хорошо.