Глубина зовет

С тех пор, как умерла Нина, я стал верить, что мы бессмертны

Записные книжки А. П. Чехова

Рождение

От жары мастихин прилипал к руке. Но это не мешало. Краски выдавливались из тюбика точными выверенными движениями и быстро отправлялись на холст. Теперь все казалось предельно ясным — первый слой крупными мазками, потом частично снять краску, попутно смешивая цвета. И по оставшейся размытой поверхности пройтись кистью с уже приготовленной палитры.

Маслом работалось легко. Оно не сохло, словно акрил, не твердело, как темпера и не текло подобно акварели. Даже в жару вело себя как идеальный материал. И мастихин был пластичен в меру — кончик легко гнулся под напором холста и пружинил как надо.

На холсте проступали части будущей работы. Мастихиновые потоки, уносящие вдаль обломки деревьев и заросли сочной растительности на переднем плане. Трава была прописана тщательно и выглядела почти живой. Местами она оказалась примята, и былинки, пытающиеся распрямиться, выглядели столь убедительно, что вызывали желание прикоснуться к ним и помочь вернуться в заданное природой вертикальное положение.

Часть растений находилась в прибрежной зоне, расширяя свое жизненное пространство и меняя контуры течения. Неподвижная гладь вблизи отражала листья и стебли, свивая из них причудливый узор, а дальше начиналось постепенное таяние изображения, вплоть до неясной границы воды и неба.

Река, переходящая в горизонт, легкая рябь на поверхности, размытое безоблачное небо и несущийся в неизвестность поток.

Чего-то не хватало. Это чувство, обостренное легкостью работы, привело руку к правой верхней точке холста. Здесь хотелось высветлить пятно.

Белила ложились поверх тонким слоем, легкими, почти невесомыми мазками. Рука двигалась вправо-влево, вверх-вниз, по диагонали. Постепенно пятно стало формировать очертания. По законам живописи полагалось усилить контраст, чтобы придать объема. Но так не хотелось нарушать этой зыбкости и, плюнув на правила, оставить все как есть. В дело снова отправился мастихин. Он превращал белоснежные мазки в сложную гамму цветов, местами оголяя грунтовку.

Теперь можно остановиться и посмотреть на результат.

Да. Все так, как и должно быть. Царапнуть кое-где кончиком мастихина, чтобы придать легкости и больше не прикасаться к холсту, не испортить.

Что поселилось там, на самом краю холста? Чья-то душа, устремившаяся ввысь, или спускающийся сверху дух? Или всего лишь облако — а остальное дело воображения? Или нечто, принимающее форму судьбы?

Мастихин задрожал в руке, словно ему передалось от пятна неопределенное чувство. Неопределимое, но отчетливое. Оно потекло по нервным окончаниям, разливалось потоком внутри, унося ощущения в самую глубину. Ухнув в этот колодец и не обнаружив там дна, эмоции метнулись назад в поисках выхода. По дороге они были опознаны сердцем, отчего главный орган забился сильнее, а потом сжался и замер в предчувствии.

Захотелось избавиться от этих ощущений. Любой ценой. Лучше всего — найти дозу. Плевать на обещания. Один раз не считается. Но где искать сейчас? Голова лихорадочно переключилась на решение другой, более понятной задачи.

Разлом

Молодой человек шел по середине улицы. Он двигался прямо по разделительной полосе, то уворачиваясь от машин, то бросаясь на них. В конце концов это сработало – одна из машин не успела заторомозить и ударила его так, что он отлетел к обочине.

К удивлению прохожих, он тут же поднялся и как ни в чем не бывало пошел к набережной. Там он спустился по ступенькам к воде и, не останавливаясь, бросился в воду. Причина для удивления прохожих возникла еще раз. Молодой человек вскоре вынырнул и поплыл обратно. Доплыв, он выбрался на парапет, сел на гранитные ступеньки площадки и схватился за голову.

Неподалеку остановилась машина. Из нее вышел человек мужчина и спустился вниз. «Стас, вставай», — сказал он. Парень помотал головой и пробормотал что-то невнятное.

Мужчина поднял парня на ноги, обнял за плечи и повел к машине.

Глава 1

На берегу

Где-то звонил телефон, настойчиво вплетаясь в ткань сна, как нить иного мира.

Женя спала. Ей снился корабль, качающийся на волнах, и настойчивые звонки, доносящиеся неизвестно откуда, словно сигналы бедствия с другого судна. Вода вокруг была темной и глубокой, именно такой, какой она всегда боялась. Не просто мокрой субстанцией для плавания, а живым существом, которое только и ждет момента, чтобы затянуть тебя в свои глубины. Вода, которая смотрит на тебя в ответ, когда ты смотришь в нее.

Телефон звучал то тише, то громче, из разных концов, но не желал отыскиваться. Казалось, он играет в прятки, как те водяные чудовища из детских кошмаров, которые всегда прятались, когда Нина входила в ванную. Мама Нина, которая ушла так давно, что воспоминания о ней казались чужими снами.

Между бортом корабля и поверхностью воды Женя заметила тонкие светящиеся нити, похожие на паутину из водорослей. Они соединяли судно с глубиной, словно якорные канаты, но были почти невидимы, и лишь легкое мерцание выдавало их присутствие. Одна из нитей тянулась к ней, почти касаясь руки...

Глаза открылись, и корабль исчез. Телефон надрывался где-то неподалеку, словно обиженный ребенок, которого забыли забрать из детского сада. Знакомый до зазубрин вид, привычное расположение вещей, любимый пейзаж на стене возвращали чувство реальности. Путешествие на лайнере — всего лишь сон. Конечно, что еще может присниться человеку, который знает, что вода помнит все.

Теплые доски пола уютно щекотали ступни, а часы мирно тикали на подоконнике, отсчитывая время в мире, где вода знает свое место и не пытается заговорить с тобой. Глаза автоматически отметили время — 8 часов 14 минут. Слишком рано для человека, который лег спать, когда эти же часы показывали начало третьего.

Рядом телефона не оказалось. Женя повела головой, прислушиваясь, и, определив район поисков, раскопала наконец средство связи с миром. Оно обнаружилось на кресле, зарытое под пледом, как археологическая находка под слоями времени.

— Алло, — хрипловатым ото сна голосом произнесла она, не глядя на экран. В этот момент ей показалось, что на запястье попал солнечный луч, словно отголосок сна.

— Ой, — пискнул кто-то и отключился, словно испугавшись собственной смелости.

Женя прикидывала, не залечь ли назад, раннее вставание не входило в ее планы, спешить сегодня было некуда. Разве что к берегу моря в своих снах, но туда она не торопилась. Вода в ее снах всегда была слишком живой, слишком... внимательной. Как будто наблюдала. Хотела что-то сказать.

Вялая от жары азалия терпеливо сносила нещадные лучи прямого солнца, максимально уменьшив поверхность листьев. Несчастное растение со свернутыми в трубочку производителями кислорода излучало что-то укоризненное в сторону случайно приобретенной хозяйки, и Женя передвинула горшок подальше от солнца. А затем и вовсе убрала его с окна и пристроила под вентилятором.

Прости, — мысленно обратилась она к растению. — Я такая же случайная в твоей жизни, как ты в моей.

Лопасти завертелись, и в комнате появился небольшой ветерок, единственная стихия, с которой у Жени были нормальные отношения. Воздух не пытался говорить с ней, не смотрел из глубины, не хранил в себе тайны, которые лучше не знать.

Она наконец-то глянула на высветившееся имя и нахмурилась.

Алиса, дочка подруги, которой не терпелось поговорить, должна находиться на даче у знакомых и раскатывать на велике по окрестным лесам, а не названивать в такую рань. Женя собралась узнать, что за срочное дело заставило подростка искать ее с утра пораньше, но телефон активировался сам, словно решив, что человеческое вмешательство только замедляет процесс. Или словно кто-то другой решил за нее.

— Жень, это ты? — донеслось откуда-то издалека, словно из колодца. Голос, который пытается пробиться сквозь толщу чего-то плотного и тяжелого.

— Нет, это тот, кто не любит детей, — ответила Женя, но что-то в голосе Алисы заставило ее насторожиться.

— Приезжай, пожалуйста, — потерянным голосом произнесла Алиса, и в этой просьбе было столько тихого отчаяния, что сон мгновенно улетучился из головы Жени. Сон о корабле и нитях, соединяющих его с глубиной.

— Прямо сейчас? — внутри зашевелилось нехорошее предчувствие. — До вашей дачи добираться часа два, а то и три. Что случилось?

— К нам домой, — голос Алисы звучал так, словно она говорила из-под одеяла, пытаясь спрятаться от чего-то. Или от кого-то.

— Что ты делаешь в городе? — Женя зажала телефон между ухом и плечом, протягивая руку к джинсам. Тело действовало быстрее мыслей, как будто знало что-то, чего еще не осознал разум.

— Поругалась со Светкой, — девочка была немногословна, — приехала, а здесь…

— Что-то произошло? — Женя уже знала ответ, но надеялась, что ошибается. Как человек, увидевший на поверхности воды странную рябь, надеется, что это просто ветер, а не что-то, поднимающееся из глубины. Не то, что скрывается под тонкой пленкой привычной реальности.

— Не могу… — голос Алисы дрогнул, как отражение в потревоженной воде. Как тонкая нить, натянутая до предела.

— Марьяна? — сказала наконец Женя. — Опять?

— Да, — одно слово, но в нем было столько усталости, сколько не должно быть у четырнадцатилетней девочки. Знание о темных сторонах жизни обычно приходит позже. Или не приходит вовсе, если повезет.

— Скоро буду, — сказала Женя, отбрасывая джинсы и прикидывая, какое такси выбрать, чтобы быстрее добраться. Петербург летом - это лабиринт перекрытых улиц, ремонтов и туристических толп. — Держись там. И не подходи к воде.

Последняя фраза вырвалась сама собой, и Женя не сразу поняла, почему сказала это. Марьяна жила далеко от реки, и в их квартире не было даже ванны, только душевая кабина. Но что-то в голосе Алисы, что-то в собственном сне заставило ее произнести это предупреждение. Как будто вода могла быть опасна не только для нее самой.

Женя ничего пока не поняла, кроме того, что Марьяна, подруга и по совместительству мать Алисы, принялась за старое. Обещала, что больше не притронется ни к чему. Клялась своим талантом, своими картинами, своей дочерью. Бедная Алиса… Девочке всего четырнадцать, а уже успела повидать за небольшую жизнь всякого. Стать матерью для собственной матери - слишком тяжелая ноша для ребенка.

Женя замерла, глядя на отражение в зеркале. На мгновение ей показалось, что за ее спиной что-то движется, что-то текучее и темное. Она резко обернулась, но… только капли медленно стекали по стенкам душевой кабины, собираясь в ручейки, которые исчезали в сливе. Как будто возвращались домой, в глубину, откуда пришли. Как будто были посланниками, выполнившими свою миссию.

Соберись, — приказала себе Женя. — Алиса ждет. Нет времени на эти глупости.

Она быстро оделась, выбрав легкое платье, на улице обещали около тридцати. Петербург редко баловал такой жарой, словно примеряя южный наряд, который был ему не по размеру. Схватила сумку, проверила наличие ключей, телефона и кошелька. Бросила последний взгляд на птицу в прихожей, словно прощаясь с ней. Странное чувство не покидало ее. Как будто, закрыв дверь, она пересечет какую-то невидимую границу, за которой начинается другая история. История, в которой привычные законы реальности действуют иначе.

Выйдя на улицу, Женя закрылась очками от яркого солнца. Город уже плавился от жары, хотя было всего начало десятого. Асфальт казался мягким, воздух густым и тягучим, как вода. Что с ней сегодня? Почему вода преследует ее даже в мыслях?

Такси ехало медленно и остановилось на светофоре, где она наткнулась взглядом на странную рекламу. Изображение моря, но какого-то неестественно темного, почти черного. И надпись: «Глубина зовет. Ответишь ли ты?»

Реклама дайвинг-центра, наверное, — подумала Женя, отводя взгляд. Но что-то в этой рекламе было неправильным, тревожащим. Как будто она была адресована лично ей. Как будто кто-то знал о ее снах.

— Не любите воду? — вдруг спросил водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида. Его глаза в отражении казались странно темными, почти как то море на рекламе.

Женя вздрогнула, словно водитель подслушал ее мысли. Или увидел что-то, чего не должен был видеть.

— С чего вы взяли? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— У меня сестра так же реагирует, — пожал плечами водитель. — После того, как чуть не утонула. Вы так смотрели на это море... как будто оно вам что-то сделало.

Женя не знала, что ответить. Ее страх воды был иррациональным, но изматывающим. Она не могла вспомнить, когда он появился, казалось, он был с ней всегда, сколько она помнила себя. Как будто она родилась с этим знанием – вода опасна. Вода помнит. Вода видит.

— Детская травма, — сказала она, отворачиваясь к окну, где проплывали фасады петербургских домов, похожие на театральные декорации в утреннем свете.

Это была ложь. Никакой травмы не было, ни утопления, ни испуга в бассейне. Просто однажды, еще в детстве, ей показалось, что вода в ванне шепчет ей что-то. И с тех пор она старалась держаться подальше. Особенно от стоячей воды, в которой можно увидеть отражение. То, что иногда не совсем соответствует оригиналу.

Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщением.
Где ты? Мне страшно.

Женя быстро набрала ответ:

Уже еду. Минут через двадцать. Держись.

Город за окном плыл в мареве, как мираж в пустыне. Петербург, построенный на болотах, всегда хранил в себе что-то зыбкое, неустойчивое. Город-призрак, где реальность и фантазия переплетаются, как светящиеся нити в ее сне.

Такси остановилось у обшарпанного дома на тихой улице. Женя расплатилась и вышла, на мгновение замерев перед подъездом. Странное ощущение не покидало ее, словно она стоит на пороге чего-то важного. Чего-то, что изменит ее жизнь.

— Удачи вам, — неожиданно сказал водитель через опущенное стекло. — И будьте осторожны с водой.

Прежде чем Женя успела что-то ответить, такси тронулось и скрылось за поворотом.

Глава 2

Взгляд в вечность

Алиса, потерянная и испуганная, смотрела умоляюще и молчала. Она сидела на подоконнике в парадной и держала на коленях книгу. Ясно было, что книга взята для прикрытия, и занимают девочку совсем другие мысли.

— Почему ты здесь? — Женя ускорила шаг, чувствуя, как сердце сжимается от предчувствия.

— Не могу я… там, — ответила девочка и попыталась отвернуться, словно боясь, что Женя прочтет что-то в ее глазах.

— Я уже позвонила Александру Васильевичу, чтобы забрал в клинику, — Женя полезла за телефоном, — месяца три прошло, как в последний раз…

— Без двух дней четыре, — поправила Алиса с точностью счетчика времени, отмеряющего дни материнской трезвости.

— Будем считать, что продержалась она достаточно, — Женя старалась говорить спокойно, хотя внутри все холодело от мысли, что на этот раз все может быть серьезнее.

— Сейчас другое, — сиплым голосом буркнула Алиса. Она по-прежнему смотрела в сторону, как будто там, за окном, было что-то, чего Женя не могла видеть.

— Постарайся не расплакаться сейчас, пока на это времени нет, — ровным тоном сказала Женя. — Идем.

Алиса не хотела покидать спасительный подоконник, и отрывать ее пришлось почти силой. После чего она попыталась вцепиться в Женю, как утопающий в спасательный круг. Глядя в это напряженное лицо, Женя забеспокоилась уже всерьез.

— Ты довольно взрослая девица, это не в первый раз происходит. Что-то не так? — в голосе Жени проскользнули нотки тревоги, которые она тщетно пыталась скрыть.

— Можно я тут побуду? — всхлипывая, бормотала Алиса, цепляясь за последнюю возможность не возвращаться в квартиру.

— Нет, — Женя крепко схватила девочку за руку и потащила вверх по ступенькам. Если позволить Алисе остаться тут и расплакаться, будет еще хуже. Дверь в квартиру оказалась незапертой, как портал в другое измерение, который кто-то забыл закрыть.

— Почему ты оставила квартиру открытой? — удивилась Женя.

Марьяна с Алисой занимали комнату в коммуналке, но по факту жили. Бытом в семье занималась дочь, а мама ограничивала свое участие тем, что зарабатывала деньги. Как и у любого творческого индивидуума, периоды достатка сменялись полным отсутствием средств, но Алиса, серьезная не по годам, быстро научилась экономить и делать запасы на черный день. Она стала настолько рассудительна в свои четырнадцать, что подруг у нее практически не было. Ей приходилось сталкиваться с проблемами, которые обычно решают взрослые. О чем она могла разговаривать с одноклассницами, занятыми разными, с ее точки зрения, глупостями?

На Алисе, помимо обязанности учиться, был дом, своевременная оплата счетов, наличие продуктов и готовка, уборка и прочие хозяйственные дела. А самое главное — творческая единица со всеми слабостями и недостатками – мать. Марьяна умудрялась заниматься чем и кем угодно, только не дочерью. У нее были периоды взлетов и падений, застои и загулы, влюбленности и разочарования, она меняла виды деятельности, увлекалась росписью по стеклу и делала витражи, изучала технологию батиков, принималась за вяленые гобелены, брала заказы на оформление кафе. В общем, вела активную нескучную жизнь. Алисе досталась другая ее сторона. Но она не сетовала, наоборот, радовалась, что живет с матерью и готова была заниматься чем угодно, только бы все продолжалось.

Похоже, Алиса снова осталась одна.

Марьяна лежала на кресле и была безнадежно мертва.

Это как-то сразу бросалось в глаза, что лежит тело, оболочка… что оно какое-то пустое. То, что было раньше неугомонной Марьяной, исчезло без следа. Наверное, и астральное тело тоже куда-то убежало, подумала почему-то Женя, глядя на спокойное лицо подруги, которое при жизни никогда не бывало таким умиротворенным. Словно смерть дала ей то, чего не могла дать жизнь – покой.

Женя застыла около ширмы, которой была разделена комната. Ширму они когда-то раскопали на блошином рынке, и Марьяна придумала двухстороннюю роспись, и с той стороны, что была обращена к ней, ширму украшал затейливый орнамент, и в этих переплетениях линий было больше жизни, чем в художнике, их придумавшем. Все, что изображала Марьяна, практически всегда выглядело живым. В любой своей работе умудрялась оставить себя. Талант…

На мгновение Жене показалось, что линии орнамента шевелятся, как нити в ее сне, соединяя разные части рисунка в единое целое. Она моргнула, и видение исчезло.

О чем я думаю, о чем я думаю, о чем я думаю…

Мысли Жени никак не могли вернуться к главному – что делать. Вызывать скорую? Полицию? Хотя какая полиция…

Нежелание Алисы идти домой стало понятным только сейчас. А она еще тащила ее сюда почти силой. И кто она после этого?

— Алиса, ты где? — Женя выглянула за дверь, чувствуя, как внутри нарастает паника, которую нужно подавить любой ценой.

Девочка нашлась на кухне, мыла какую-то посуду. Она была сосредоточена, движения рук доведены до полного автоматизма. Это выглядело профессионально – капнуть моющего средства из пластикового флакона на губку, провести круговыми движениями по тарелке или чашке, сполоснуть. Так мог действовать робот или на худой конец андроид. Но ребенок… Процесс завораживал, как течение воды, уносящей все лишнее.

— Что ты делаешь? — невпопад спросила она, хотя ответ был очевиден.

— Ну не оставлять же так, — продолжала оттирать тарелки Алиса, словно чистота посуды могла что-то исправить в этом внезапно рухнувшем мире.

Женя догадалась – посуда осталась от Марьяны и чтобы чем-то занять себя, Алиса принялась за привычную работу. Работу, которая давала иллюзию контроля над хаосом.

— Оставь посуду, если можно, — на это действо было больно смотреть.

— Мне лучше что-то делать, — подняла потерянные глаза девочка. В них отражалась бездна, которую Женя боялась увидеть.

— Когда вы с мамой говорили?

— Вчера, часов в десять, — Алиса говорила тихо, словно боясь, что громкие звуки могут разбудить то, что лучше не тревожить. — Она сказала, что ей надо работать, и чтобы я ее не отвлекала, — в голосе Алисы проскользнула горечь, привычная, как старая рана. — Она про тебя спрашивала, говорила, что не может дозвониться.

— У меня какой-то глюк в телефоне, некоторые звонки не проходят, — ответила Женя. — Ночью от нее пришло сообщение, я перезвонила, она не ответила.

Женя часто бывала здесь. Титанические усилия дочери по наведению порядка всегда побеждались безалаберностью матери. Творческий беспорядок ликвидировать не удавалось никогда. И даже разделение комнаты мало помогало, Марьяна вторгалась на чужую территорию, оставляя там свои краски, кисти, растворители. Теперь же, когда Алиса отсутствовала больше двух недель, здесь воцарился полный всепобеждающий бардак. Завалы вещей и предметов непонятного назначения покрывали все имеющиеся поверхности. В этом не было, в принципе, ничего необычного, Марьяна не утруждала себя такими мелочами, как уборка. Но вот мольберт у окна…

На нем стояло то, что раньше, возможно, было картиной. Работой, как называла Марьяна свои холст-масло. Ни холста, ни масла там уже не наблюдалось. Был остов, скелет, несущая конструкция. Подрамник без холста. Просто скрепленные между собой деревяшки с обрывками холстины. Лохмотья жалобно топорщились на раме и дрожали от малейшего ветерка. Другие остатки холста лежали на полу и тоже шевелились при малейшем дуновении. Место действия выглядело удручающе.

Женя подошла ближе. Среди обрывков холста на полу она заметила фрагмент с перламутровым пятном, которое, казалось, светилось изнутри. Что-то в этом пятне было завораживающим.

Похоже, Марьяна растерзала практически готовую работу. Что-то ей не понравилось. Или напугало. А потом умерла.

Так. Стоп. Умерла?

От чего может внезапно умереть тридцатичетырехлетняя женщина? Не от израненной картины же.

Хотя все и так ясно… ее личная химия против другой химии… чужая оказалась сильнее..

Женя не знала, что делать. Но знала, что должна быть сильной. Ради Алисы. Ради девочки, которая слишком рано стала взрослой и которой сейчас нужна опора.

— Она умерла, да? — спросила она тихо.

Женя кивнула, не в силах произнести это вслух. Она обняла Алису, чувствуя, как та дрожит.

— Все будет хорошо, — сказала Женя, хотя сама не верила своим словам. — Я с тобой. И никуда не уйду.

За окном сгущались тучи, несмотря на жару. Первые капли дождя застучали по стеклу, как будто кто-то просился внутрь. Вода. Всегда вода.

Женя крепче прижала к себе Алису, глядя на безжизненное тело подруги. Что-то подсказывало ей, что это только начало. Что смерть Марьяны лишь первая капля в потоке, который вот-вот хлынет в их жизни.

И где-то в глубине сознания она слышала шепот, похожий на плеск волн:
Глубина зовет. Ответишь ли ты?

Глава 3

Семья

После того, как приехали все, кто должен появиться в таких случаях, словно актеры второго плана в петербургской драме, провели необходимые процедуры и все оформили, вопрос о том, что делать дальше, оставался по-прежнему актуальным.

— У девочки есть родственники? Кто может ее забрать? — обратился к Жене один из присутствующих.

— Я могу, — ответила она, удивляясь собственным словам не меньше, чем окружающие.

— Вы ей кто? — в голосе звучало подозрение.

— Знакомая, — Женя сама не понимала, что толкнуло ее на это заявление. Она, которая всегда избегала темы детей, вдруг вызвалась заботиться о подростке.

— Сейчас приедет служба опеки, пусть разбираются, — отмахнулся мужчина.

— Алиса и так натерпелась, а тут еще и это, — Женя почувствовала, как внутри нарастает раздражение. Бюрократия в такой момент казалась особенно нелепой.

— Порядок такой. Мало ли для какой цели вам девочка понадобилась, — в его тоне сквозило недоверие, которое петербуржцы испытывают ко всему, что кажется слишком простым решением.

— Так спросите ее.

— Ее слова не имеют значения. Мы не имеем права отдавать ребенка не родственникам.

Женщина из органов опеки выглядела еще несговорчивее полицейских. Хмурое непроницаемое лицо, невозмутимый взгляд, как у билетерши Мариинского театра, к которой подошли без галстука.

— Мы не можем отдать ребенка постороннему лицу, — произнесла она с интонацией, не предполагающей диалога.

— Я не посторонняя. Алиса хорошо меня знает, — возразила Женя, хотя внутренний голос шептал:

Ты с ума сошла? Ты же не любишь детей. Ты всегда это говорила.

— Знаю, — подтвердила Алиса. — Можно мне к Жене? Я не хочу непонятно куда.

— Любой ребенок, оставшийся без попечения родителей, получает защиту у органов опеки и попечительства, — принялась цитировать свою библию чиновница. — Теперь мы являемся законными представителями ребенка. Передать права другому лицу можно только после решения совета.

— А сейчас Алиса может пожить у меня? — спросила Женя, удивляясь собственной настойчивости. Еще вчера она бы первая предложила следовать правилам.

— Только если вы родственники, — отрезала женщина тоном, каким обычно говорят, что разговор окончен.

— Разве вы не видите, в каком она состоянии? Ей нужна помощь, в том числе и психологическая. У меня профильное образование… — Женя сама не верила, что использует свой диплом психолога как аргумент. Диплом, который был зарыт подальше, чтобы не напоминать о ее дурацких планах.

— У нас есть свои психологи.

— Наверняка их рабочее время закончилось, — Женя посмотрела на часы с видом человека, знающего, что в пять вечера в Петербурге останавливается все, кроме разводных мостов.

— Пожалуйста, разрешите мне с Женей, — тихо попросила Алиса.

Глядя на ее застывшее лицо, Женя прикидывала, можно ли рискнуть дать взятку или такая попытка еще больше осложнит ситуацию. Женщина выглядела малоинформативно для принятия решения, понять, склонна ли она к излишествам, было сложно. Именно это пристрастие нередко выдавало потенциальных взяточников. Им вечно не хватало на удовлетворение своих нужд. В их глазах присутствовала затаенная печаль, как у человека, который знает, что никогда не сможет позволить себе квартиру с видом на Неву. А тут на лице полное безразличие ко всему, словно у статуи из Летнего сада, случайно оказавшейся в квартире.

— Скорее всего, девочке придется уйти из гимназии, — заметила женщина, проглядывая документы Алисы.

— Почему? — удивилась Женя.

— Это частная гимназия. Бюджет такое не покрывает. Придется переводить в районную СОШ, — в голосе звучало что-то похожее на удовлетворение, как будто мысль о том, что кто-то лишится привилегий, доставляла ей удовольствие.

— Я внесу что нужно. Ей нет необходимости менять школу, она отлично учится, — только сейчас до Жени стал доходить масштаб изменений, которые должны навалиться на Алису. Как будто девочка внезапно оказалась героиней романа Диккенса, перенесенного в современный Петербург.

— Вам надо подать заявление.

— До начала учебного года мы этот вопрос решим. А что во время каникул делают дети, которые находятся у вас? — Женя почувствовала, что начинает мыслить как мать, хотя всегда считала, что материнский инстинкт обошел ее стороной, как солнце обходит Петербург большую часть года.

— Что надо, то и делают.

— Я работаю в Планетарии, мы могли бы включить их в экскурсию с лекциями, пусть посмотрят на звездное небо, поднимутся в обсерваторию. Им будет интересно, — Женя сама удивлялась своей настойчивости. Обычно она избегала лишних контактов с людьми, а тут вдруг предлагает экскурсии для целой группы детей.

— Я подумаю, — в голосе женщины впервые появилась нотка заинтересованности, как у человека, которому предложили билет на закрытый показ. — А кем вы работаете?

— Руковожу клубом-галереей. Мы проводим не только выставки, но и мастер-классы, лекции, концерты. Вы можете привести своих детей на любое наше мероприятие, на следующей неделе будет мастер-класс по обучению необычной технике пейзажа, — Женя говорила быстро, как человек, пытающийся успеть на последний автобус.

— Я подумаю, — повторила женщина, но уже с меньшей холодностью.

— Детям это интересно. К нам приходят с детьми. Есть отдельная программа, — Женя чувствовала, что нащупала слабое место в броне чиновницы, как археолог, обнаруживший трещину в монолите.

— А сколько человек можно привести? У нас на попечении семнадцать детей разного возраста, — в голосе проскользнула практичность, свойственная всем петербуржцам, когда речь заходит о бесплатных культурных мероприятиях.

— Приводите всех. Я договорюсь, — Женя сама не верила, что предлагает это. Она, которая избегала шумных групп и предпочитала тишину галереи после закрытия.

— Посмотрим, — женщина явно колебалась.

— Не забирайте Алису. Я оставлю свои координаты, можете позвонить директору Планетария, справиться обо мне. И приду в любое время, чтобы оформить документы на опеку. Так это называется? — Женя говорила с отчаянной решимостью человека, который понимает, что переходит Рубикон, но не может остановиться.

— Мне надо позвонить, — женщина вышла в коридор, оставив Женю наедине с мыслями о том, что она, кажется, совершает самую большую глупость в своей жизни.

Женщина долго разговаривала с кем-то тем же безразличным тоном, которым общалась с Женей. После заглянула в комнату.

— Вам разрешили пока оставить девочку. Вы напишете заявление, вся ответственность за ребенка на этот период ложится на вас.

— Спасибо, — выдохнула Женя, чувствуя одновременно облегчение и ужас от осознания того, что только что сделала.

— Рано благодарить. Если с ребенком что-то случится, вас привлекут к уголовной ответственности, — предупредила она.

— Постараюсь, чтобы ничего не случилось, — пообещала Женя, хотя внутренний голос кричал:

Что ты наделала? Ты же ничего не знаешь о детях!

— Мы будем ждать результатов заключения о причине смерти ее матери. После этого вы должны явиться с девочкой и оформить остальные документы. А потом уже будем принимать решение.

Дома Женя с Алисой оказались поздно, уставшие до одури, как туристы после дня в Эрмитаже. Сил хватило только на чай с бутербродами. Дальше надо было спать. Нашлось успокоительное, а заодно и снотворное. Это помогло, Алиса быстро уснула. Во сне она выглядела настолько растерянной, что Женя расплакалась. Наконец-то она могла себе это позволить. Перестать держать себя в руках, немного расслабиться и поплакать, как дождь, который весь день сдерживался, а к вечеру все-таки прорвался.

Она добрела до кухни и, забравшись с ногами на диван, тихонько ревела, запивая слезы остывшим чаем. От этого запасы влаги в ее организме не кончались и слезы текли снова и снова, как вода в каналах после ливня. Вопреки бесчисленным советам, облегчения это не приносило. Но впереди было много работы, потому она запила оставшиеся эмоции все тем же подручным успокоительным и решительно отправилась спать. Завтра надо быть в форме. Теперь она отвечает за Алису. Лимит на чувствительность в ближайшее время исчерпан.

Что я наделала? — думала Женя, глядя на свое отражение в окне. — Я же всегда говорила, что не создана для семьи. Что дети не мое. И вот теперь...

Алиса спала тихо, с выражением непонимания на лице, как будто ей снился сон о мире, в котором все перевернулось.
А у Жени сны... словно кто-то выключил кнопку много лет назад, после смерти Нины. Той самой, что была ей матерью. Теперь же, глядя на спящую девочку, она поняла, что настала ее очередь охранять чьи-то сны.
Вспомнился утренний сон. Корабль. Вода. Нити, соединяющие судно с глубиной...
Предостережение? — подумала она, ворочаясь.

Или ее подсознание, наконец, подняло со дна то, что пригодится теперь, когда у нее появилась Алиса. Девочка, которая спит в соседней комнате. Девочка, за которую она теперь отвечает.

Что я наделала? — снова подумала Женя, глядя в сумрак. — Я же совершенно не готова к этому. Не умею заботиться о других. Даже цветок едва не засушила.

Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и сомнений, теплилось странное чувство. Что-то похожее на... правильность? Как будто она наконец сделала то, что должна была сделать давно. Как будто все эти годы она плыла не в том направлении, а теперь наконец повернула к берегу.

Может быть, — подумала Женя, засыпая, — может быть, это и есть мой путь домой.

И впервые за долгое время вода отступила из ее сна.

Глава 4

Родственник

В дверь позвонили. От неожиданности стало тревожно. По дороге лихорадочные отблески на стенах будили воображение, и она успела представить что угодно – от органов опеки, поменявших решение до визита полиции…. Когда в дверном глазке показался Степа, бывший муж, она была даже разочарована таким обыденным поворотом.

Они расстались почти два года назад, но продолжали какие-то совместные действия. Никто не понимал, зачем и почему. Так получалось. Все же как-никак родственники. Примерно такие же, как Исаакиевский собор и Медный всадник – вроде бы из разных эпох, но почему-то неразделимы в городском пейзаже.

— Ты всегда делаешь такое скучное лицо, когда меня видишь, — начал с разбега Степан, он всегда говорил так, словно боялся, что его не дослушают.

Но что-то смутило его и даже прервало на полуслове, чего за ним практически не водилось. Обычно остановить Степана на полуфразе было так же сложно, как трамвай на обледенелом спуске.

— Марьяна умерла, — тихим голосом сказала Женя. — Алиса у меня, спит. Говори тише, разбудишь. Я тоже легла.

— Марьяна? — хмуро переспросил Степан. — Как это?

— Перебрала с дозой отчаяния.

— Меня почему-то это не удивляет, — он снова вернулся к своей обычной скороговорке, как река, временно запруженная, но прорвавшая плотину. — Все шло к тому… так что рано или поздно…

— Заткнись, — резко прервала поток Женя. — Больше сказать нечего?

— А что, зависимые долго не живут. Или ты не знала?

— Она пыталась бросить.

— Бывших зависимых не бывает.

— Ты за этим пришел? Я бы лучше поспала, — Женя посмотрела на него с тоской.

— Как всегда, сразу в штыки. Разве я не прав? — Степан принял позу оратора, которому не дают закончить важную речь.

— У меня нет желания обсуждать особенности жизни зависимых. Мне с утра документы собирать. Так что если у тебя что-то важное, говори. Если нет…

— Ну что ты за человек, — вздохнул Степан. — Как охранник на площадке. Стоит подойти, сразу «Вам сюда нельзя».

— Зачем пришел? — Женя скрестила руки на груди, демонстрируя, что ее терпение на исходе.

— Во-первых, я из командировки, можно сказать, с корабля, а ты даже не предложишь войти.

— Ты уже вошел, — заметила Женя, глядя на его кроссовки, оставляющие следы на ее чистом полу.

— А как насчет кофе? — Степан улыбнулся с надеждой.

— Ты можешь распивать кофе дома в любое время суток, но почему-то предпочитаешь идти сюда. Ты забыл, что мы с тобой… — Женя сделала паузу, подбирая слово, которое бы наиболее точно описало их нынешние отношения, но не нашла подходящего.

— Забудешь тут, каждый раз напоминаешь, — Степан скорчил обиженную гримасу. — Как будто я прихожу к тебе каждый день, а не раз в месяц.

— Степ, ну правда, что надо? Я устала очень, с полицией, врачами, с ужасной ситуацией этой, непонятной. Весь день ничего не соображала, хотела выспаться, а тут ты…

— Ну а что я? Что я? Откуда я знал. Приехал вот, привез тебе подарок, — он вытащил из сумки футболку с каким-то изображением. — Смотри, — он поднял руки, и Женя смогла разглядеть символику студии, где работал Степан, забавный логотип в виде мышки, поедающей кусок сыра.

— Ладно, проходи на кухню. Все равно не отвяжешься… — сдалась Женя, понимая, что избавиться от Степана не получится.

— Я правда по делу, — заверил он, проскальзывая мимо нее с ловкостью, которой позавидовал бы любой кот.

Женя даже обрадовалась появлению каких-то хлопот и суеты. Они отвлекали от навязчивых мыслей и образов, проносившихся перед глазами, как кадры из фильма ужасов. Больше всего почему-то пугала не лежащая неживая Марьяна, а искромсанная картина. Марьяна словно уплыла в неведомый мир, и от нее исходило умиротворение. А вот вид картины… было в этом что-то запредельное, не имеющее ответа. Иррациональное. Какой-то провал в сознании. Видно потому и пугало так сильно.

Степан требовал внимания, пытался рассказывать что-то, обжигался кофе, и от него исходила такая волна жизнелюбия, что Женя начала постепенно оттаивать. И даже испытывать благодарность к совершенно лишнему визиту мужа. Вот удивительно получается порой - то, что поначалу тяготит и от чего хочется отвернуться, в итоге оказывается настоящим благом и приносит пользу, иногда даже радость. Как сквозняк, что вначале раздражает, а потом наполняет комнату воздухом.

Женя поняла, что поговорить с кем-то было просто необходимо. То самое, проверенное веками лекарство, которое возвращает человека из гулкой пустоты к спасительной обыденности, к ощущению, что он все еще принадлежит этому земному миру.

— Если бы Алиса не сорвалась так внезапно, неизвестно, сколько времени пролежала бы Марьяна, — задумчиво сказала она. — Представляешь, какой ужас для ребенка…

— Алиса закаленный боец, но Марьяну убить мало за такое… — Степан махнул рукой, подчеркивая важность момента.

— Ты хоть иногда думай, прежде чем что-то ляпнуть, — одернула его Женя. — Твой фильтр между мозгом и языком работает с перебоями, как всегда.

— А что с Алисой теперь? — Степан сделал вид, что не заметил шпильки, хотя его уши слегка покраснели.

— Оформлю опекунство. Как только докажу, что я достойный кандидат. А у меняработа нестабильная, — Женя говорила уверенно, словно пыталась убедить не столько Степана, сколько саму себя.

— Ты же не любишь детей. Как будешь управляться с подростком? Они же непредсказуемые, — зачастил Степан, размахивая руками. — У нее должны быть родственники.

— Нет у нее родных, — Женя хотела ограничиться короткой фразой, но не смогла. — Бабушка умерла. Про отца Марьяна никогда не упоминала. Да и сам понимаешь, если отец четырнадцать лет не интересовался дочерью, вряд ли загорится сейчас желанием взять ее к себе. Ее вообще хотели забрать куда-то в систему, еле удалось отбиться.

— Соображаешь, во что ввязываешься? Зачем тебе чужой ребенок? — в голосе Степана послышались знакомые резкие нотки. Таким тоном он обычно выводил ее из ступора.

— Не надо меня лечить, — стала заводиться Женя. — А что ребенок остался один тебя не волнует? Я возьму ее, это не обсуждается. Если бы меня в свое время не взяла Нина... И вообще, ты мне кто?

— Я тебе все, — тут же осадил свой напор бывший муж. — Возьми лучше опекунство надо мной. Я требую больше внимания и заботы, чем любой подросток. А Нина тебе родной теткой приходилась, а не посторонним человеком. Чувствуешь разницу? Как между Невой и лужей на Лиговском.

— Ты вполне взрослый, сам уже должен других опекать, — Женя покачала головой, глядя на него, как на недоразумение.

— Я ранимый творческий человек. Меня любой обидеть может, — Степан прижал руки к груди с видом оскорбленной примадонны. — Вчера ночью наша мегера устроила в гостинице концерт. Орала так, что все окрестные собаки разбежались.

— А что за съемки? — Женя невольно заинтересовалась.

— Добавить кое-что в рекламный ролик. Оператора взяли нового, а он тормоз космический. По часу кадр строит, а в конце выяснилось, что часть отснятого вообще не в фокусе. Как селфи пьяного туриста.

— А зачем брали? — Женя подперла подбородок рукой, невольно втягиваясь в разговор.

— Ну не я же его рекомендовал, директорша. Она под два метра ростом, борцовских кондиций и голос такой, что все рядом глохнут, как после рок-концерта. Гостиницу на уши поставила. Когда портье попытался ее угомонить, она такие матерные конструкции выдавала, что Достоевский бы позавидовал ее словарному запасу.

— А вы тут при чем? Пусть бы оператора и ругала, — Женя невольно улыбнулась, представив эту картину в стиле итальянской комедии.

— Да ей все равно кого. Как пулемет стреляет по площадям, — Степан изобразил пулеметную очередь, используя чайную ложку как оружие. — Я просто оказался в радиусе поражения. Как статист в боевике, которому не повезло оказаться рядом со взрывом.

— И как результаты? Сдали? — Женя подавила зевок, но глаза уже блестели живее.

— Завтра доделывать буду, пока только черновой монтаж успел. Хотел к тебе в галерею с утра, снять несколько планов для заставки, — Степан подался вперед со смесью невинности и расчета, с которой дети выпрашивают мороженое.

— Не поняла, — Женя нахмурилась, чувствуя подвох.

— Снова не помнишь? — Степан недоверчиво помотал головой, а затем набрал воздуха и продолжал торопливо, словно боясь, что его прервут на полуслове. — Этот ролик будут показывать туристам. Чтобы знали, куда пойти, что посмотреть. Твою галерею засветим как одно из таких мест. Другие, между прочим, за подобное деньги платят, а мне удалось уломать его так. Я молодец? — он посмотрел на нее с надеждой, как щенок, принесший тапочки.

— Чем расплачиваться будешь?

— Натурой естественно, — попытался пошутить Степан, подмигнув с видом заговорщика. — Бесплатной съемкой, чем же еще. Не смотри так, я не продал душу дьяволу. Хотя за хороший кадр…

— Мне с утра надо решить вопрос с документами. Начинай без меня, — Женя потерла виски, чувствуя, как усталость снова наваливается на нее.

— Ты должна сказать что-нибудь о галерее, — Степан всплеснул руками. — Без тебя это будет как экскурсия без экскурсовода. Красиво, но непонятно.

— Не знаю, чем занять Алису. Она пока держится, но мало ли… — Женя бросила взгляд в сторону комнаты, где спала девочка.

— Алису я на студию могу взять. Отвлечется ребенок. А потом и ты к нам, — Степан говорил с энтузиазмом человека, придумавшего, как пересечь Неву в час разведения мостов.

— Да ты стратег… — Женя не смогла сдержать улыбку. — Наполеон бы позавидовал твоим планам.

— Ну… хорошее же предложение, — Степан расплылся в довольной улыбке. — А ты собиралась дома ее оставить? Одну?

— Ей надо среди людей быть, ты прав, — признала Женя, удивляясь, что Степан иногда может сказать что-то действительно разумное. Как сломанные часы, которые дважды в сутки показывают точное время.

— Я правильно все придумал? — он выпятил грудь.

— Так и поступим. А что ты хотел снять для заставки? — Женя потянулась за чашкой, чувствуя, что разговор затягивается.

— «Бегство из города» и «Летчика на сеновале», — выпалил Степан с видом человека, назвавшего свои любимые экспонаты в Русском музее.

— Степан! — Женя чуть не поперхнулась кофе.

— Да? — он посмотрел на нее с невинным видом, как будто не понимал, в чем проблема.

— Таких работ у меня в галерее нет, — она покачала головой, глядя на него.

— А куда же они делись? — Степан изобразил крайнее удивление.

— Их и не было, — Женя закатила глаза. — Никогда. Как русалок в Фонтанке.

— Да? Ну, я пошел? – Степан стал боком двигаться к двери, как краб, почуявший опасность...

— Стой! — Женя поймала его за рукав. — Что ты задумал? Опять твои фантазии? Ты же знаешь, что я не выношу, когда ты придумываешь несуществующие вещи.

— Ну, может, я немного приукрасил, — Степан пожал плечами с видом ребенка, пойманного с рукой в вазе с конфетами. — Но «Городские пейзажи» и «Портрет летчика» у тебя есть? Есть! Я просто сделал названия более... привлекательными.

— Степан, — Женя покачала головой, но в ее голосе уже не было раздражения. — Ты не меняешься.

— Зато со мной не соскучишься, — подмигнул он. — Признай, твоя жизнь была бы намного скучнее без меня.

— Спокойнее, — поправила Женя, но уголки ее губ предательски дрогнули в улыбке.

— Это для пенсионеров и памятников, — отмахнулся Степан. — А мы еще живые. Так что, завтра в девять у тебя?

— В десять, — твердо сказала Женя. — Алисе нужно выспаться.

— Договорились! — Степан просиял. — И... Жень, ты молодец, что взяла девочку. Правда. Я бы так не смог.

Он неожиданно наклонился и чмокнул ее в щеку, а затем, не дожидаясь реакции, выскочил за дверь.

Женя покачала головой, глядя на закрывшуюся дверь. Степан всегда был таким - ворвется в жизнь ураганом, перевернет все вверх дном и исчезнет, оставив после себя странное чувство, что без этого хаоса чего-то не хватает.

Как я могла выйти за него замуж? — подумала она, убирая чашки. — И как смогла с ним развестись?

Ответа не было, как не бывает ответа на вопрос, почему в Петербурге дождь идет именно тогда, когда ты забыл зонт.

Глава 5

Романенко

Алиса родилась, когда Марьяне было двадцать. На третьем курсе института. Студенческая жизнь художников была не такой, как у всех остальных. Вместо скучных лекций и семинаров там шел настоящий творческий поиск. Такой образ жизни, до краев наполненный впечатлениями, плохо совмещался с наличием ребенка. Марьяна считала его помехой для любых возможностей профессионального роста, как художник считает раму ограничением для холста, не понимая, что именно она придает картине завершенность.

Конечно, это была случайная беременность, обнаруженная слишком поздно для кардинального решения проблемы. И попытки избавиться тоже имели место, как рассказывала Марьяна. Она чувствовала себя заложником ситуации, такой жизненный поворот казался ей высшей формой несправедливости. Что же, все бросить теперь, когда у нее только что-то стало проясняться в голове, хотелось попробовать новую технику, съездить куда-то. Она не нашла в себе сил стать просто мамой, такой зигзаг судьбы не входил в ее планы, как не входит в планы петербуржца внезапный ремонт Невского проспекта. Пришлось помучиться, прежде чем найти решение, и для этого полностью изменить свои отношения с матерью.

Женя всегда понимала, что Марьяна недоговаривает, когда разговор заходил об Алисе, но не хотела нарушать чужие границы и заходить туда, куда ее не приглашали. Скрытная обычно Марьяна и так доверяла ей больше, чем кому бы то ни было. В основном, конечно, из-за того, что у Жени как-то сразу сложились дружеские отношения с Алисой, что само по себе было феноменом, учитывая Женину нелюбовь к детям в принципе.

За несколько лет их знакомства Марьяна рассказывала о себе всего пару раз, и то без особых откровений, скорее вскользь, как экскурсовод, который устал от своего маршрута и пропускает самые интересные детали. Об остальном Жене приходилось лишь догадываться, складывая орнамент из каких-то случайных фраз, намеков и недомолвок, вылетавших чаще даже не из уст самой Марьяны, а ее знакомых. Характер у Марьяны был трудный, ей мало с кем удавалось найти общий язык. Но надо сказать, она сама не особенно стремилась к этому.

До недавнего времени никто и не подозревал, что у Марьяны имелась дочь. В основном помнили другое, что на третьем курсе она взяла академический отпуск и уехала домой. А родом она была из какого-то южного приморского городка, места, где солнце не считается редким гостем, как в Петербурге. Через год вернулась, но с новыми сокурсниками не сошлась, жила уединенно, общалась в основном по делу. Вся ее личная жизнь протекала за пределами института. Замуж так и не вышла, хотя пару раз подходила близко к этой черте, как турист, который доходит до края разведенного моста, но не решается прыгнуть. Она говорила об этом, смеясь, словно о каком-то недоразумении, не стоящем даже упоминания. О своей творческой кухне она рассказывала на порядок серьезнее, все основные ее интересы были сосредоточены там. Чем и когда занималась, в какие эксперименты кидалась, об этом она могла говорить подробно. Иногда даже в очень эмоциональной манере.

Все знали, что периодически Марьяна куда-то исчезала, никого это не удивляло. Мало ли что ей взбредало в голову, может, искала вдохновение или удирала от него, как воздушный шар, вырвавшийся из рук.

Как стало понятно позже, она ездила к Алисе, которая жила у бабушки. Девочка росла серьезной и немного замкнутой. Но проблем с ней не было. Строптивая, непокорная и темпераментная Марьяна приносила их в полном объеме, и ее сложностей хватало с лихвой оставшимся членам семьи. В этом плане с внучкой бабушке повезло. Но заменить ей мать она не могла.

Мама не баловала дочь частыми появлениями, но ее приезды превращали жизнь Алисы в праздник, как внезапное солнце в ноябрьском Петербурге. Разноцветный ворох подарков, которые потом можно будет рассматривать долгими вечерами, веселые походы за мороженым, прогулки на теплоходике - все типичные атрибуты счастливого детства, воспоминания о которых врезаются в память, чтобы ребенок не считал себя обделенным - они присутствовали в жизни Алисы. Пусть и не так интенсивно, как у других, но все же достаточно, чтобы не вызвать в ней ощущения бесприютного сиротства. Но Марьяне приходилось потом исчезать в свою жизнь, оставляя дочь ждать следующего появления, которое будет скоро-скоро, как обещание хорошей погоды в прогнозе синоптиков. В любом случае привозить дочь ей было некуда, долгое время она жила практически в походных условиях, в съемном жилье. Было не до ребенка.

Между тем работы ее начали пользоваться спросом. Многие замечали - было в них что-то особенное, отличающее от других. Они стали продаваться в нескольких галереях.

Через какое-то время на нее свалилась большая удача, один из поклонников таланта расплатился за картины комнатой в коммуналке, и у Марьяны наконец-то появился свой угол. Но забирать Алису она все равно не торопилась. Два года назад, когда умерла мать Марьяны, вопрос решился сам собой, и Алиса переехала в Петербург.

Что делало Алису особенной, так это не ее история. Таких детей, выросших с бабушками вместо матерей, немало. Но то, как она к этому относилась, было все же не совсем типично. В свои четырнадцать Алиса обладала удивительной способностью видеть людей насквозь, словно у нее был встроенный рентген для человеческих душ. Она никогда не обвиняла мать в том, что та оставила ее, никогда не жаловалась на судьбу. Вместо этого она наблюдала, анализировала и делала выводы, которые порой поражали даже взрослых.

«Мама не могла быть другой, — сказала она однажды Жене, когда та осторожно затронула тему их отношений. — Она как вода, течет туда, где меньше сопротивление. Я была слишком тяжелым камнем на ее пути».

В этой фразе не было горечи, только спокойное принятие факта, как будто она говорила о погоде или расписании автобусов. И это в четырнадцать лет!

Когда Алиса переехала в Петербург, она не впала в уныние от серости и дождей, как многие южане. Наоборот, влюбилась в город с первого взгляда. «Здесь вода разговаривает, — сказала она Жене во время их прогулки по набережной. — В нашем городе море молчит, а здесь каналы и реки все время что-то шепчут. Ты не слышишь?»

Женя тогда отшутилась, что единственное, что она слышит от воды - это угрозы утопить ее зонтик. Забавно выходило: Алиса слышала в воде дружелюбный шепот, а Женя зловещий заговор. Как будто одна и та же стихия говорила с ними на разных языках, и Алисе достался вариант для детей, а Жене полная режиссерская версия с пугающими сценами.

Еще одной странностью Алисы было ее увлечение криминалистикой. В то время как сверстницы зачитывались любовными романами или следили за жизнью блогеров, она поглощала книги о методах расследования преступлений, о психологии преступников, о криминалистике. Она мечтала стать следователем, и это не было просто детской фантазией, она действительно готовилась к профессии, изучая все, что могло пригодиться.

«Я хочу понимать, почему люди делают то, что делают, — объяснила она как-то Жене. — Не только плохое, но и хорошее тоже. Что заставляет человека переступить черту».

И в этом тоже была какая-то связь с ее отношениями с матерью, словно пытаясь понять чужие мотивы, она надеялась разгадать и мотивы Марьяны.

Теперь, когда Марьяны не стало, Женя задумалась, сможет ли она дать Алисе то, чего не дала ей мать? И сможет ли Алиса принять ее, ту, которая всегда говорила, что не создана для семьи и детей?

Время покажет. А пока нужно было решать насущные проблемы - документы, школа, психологическая поддержка. И, конечно, разобраться с тем, что же все-таки произошло с Марьяной и ее последней картиной.

Глава 6

Родственные души

Утро принесло долгожданную прохладу. Типичная для Петербурга резкая перемена погоды радовала поначалу, а потом как-то сразу стала приводить в уныние. Оказывалось, что ожидали чего-то другого, не внезапной затхлой влажности и промозглости. Мотаться по разным инстанциям при такой погоде было занятием не менее неприятным, чем делать то же самое в жару, это как выбирать между духовкой и холодильником для ночлега.

Все оказалось сложнее, чем Женя себе представляла. Бюрократическая машина работала как всегда, медленно, неуклюже и с непредсказуемыми поворотами.

Место, где располагалась студия Степана, находилось неподалеку, но с транспортом как обычно все было очень замысловато. Эта типичная петербургская особенность, невозможность комфортно добраться куда-то в городе - печально известный факт. О методике проложения автобусных маршрутов впору было слагать легенды. Никаким здравым смыслом и логикой невозможно было объяснить, почему транспорт ездит по городу зигзагами, словно в неопределенности, а остановки натыканы в случайных местах. Разве только заботой о горожанах, которые выбирали пешие прогулки. Складывалось впечатление, что маршруты составляли либо работники экскурсионного бюро, либо поклонники Федора Михайловича Достоевского, чтобы пассажиры успели пережить все стадии отчаяния, раскаяния и просветления, пока добираются до нужного места.

В студии Женя, втянувшаяся по дороге в размышления, не сразу обнаружила пригревшуюся в уголке Алису. Девочка сидела, обхватив колени руками, и с интересом наблюдала за суетой съемочной группы, как антрополог за племенем с неизвестными ритуалами.

— Нравится? — тихо обратилась она к девочке.

— Познавательно, — в глазах Алисы стали появляться искорки жизни, как первые звезды на вечернем небе.

— В следующий раз нам придется поездить вместе. Есть стандартная форма, которую тебе нужно заполнить и дать согласие на то, чтобы я тебя опекала. Ты не против? — Женя старалась говорить непринужденно, хотя внутри все сжималось от мысли, что девочка может отказаться.

— Это значит, что я буду жить с тобой? — Алиса посмотрела на нее внимательно, словно пытаясь понять, не обманывают ли ее.

— Если хочешь, — Женя пожала плечами, стараясь выглядеть непринужденно, словно речь шла о выборе мороженого, а не о судьбоносном решении.

— Хочу, — просто ответила Алиса, и Женя почувствовала, как что-то улыбается у нее в груди.

— Тогда нам надо разобрать вещи. Где твое свидетельство о рождении?

— В паспортном столе. Мне скоро паспорт получать, — в голосе Алисы прозвучала гордость, как у человека, который вот-вот получит ключи от собственной квартиры.

— Как бы из-за этого у нас не возникло новых сложностей, — вздохнула Женя, представляя новые круги бюрократического ада.

Комната, где жили Марьяна с Алисой, выглядела сиротливо. Здесь и раньше бывал беспорядок, но сейчас в разбросанных как попало вещах не наблюдалось никакой жизни. Все словно утратило смысл, казалось ненужным хламом, как театральные декорации после окончания спектакля.

Стоя посреди этой разрухи, Женя не знала, как приступить к делу, да и Алиса вернулась к своему прежнему состоянию и выглядела подавленной, словно воздух в комнате высосал из нее всю энергию.

— Вспомни, что тебе необходимо взять в первую очередь. И документы, — Женя старалась говорить деловито, чтобы не дать эмоциям взять верх.

— Я соберу, не волнуйся, — Алиса кивнула с серьезностью взрослого человека.

— Берем только необходимое, — Женя оглядела комнату, прикидывая, что можно уместить в чемодан и сумки, чтобы им было не слишком тяжело.

— Я сюда больше не вернусь? — в голосе Алисы промелькнула тревога.

— В ближайшее время вряд ли. Пока будешь жить у меня, — Женя старалась звучать уверенно, хотя сама не до конца понимала, как все сложится.

— Меня отдадут в приют? — вдруг спросила Алиса, и Женя замерла, пораженная этим вопросом.

— С чего ты взяла? — она повернулась к девочке, пытаясь поймать ее взгляд.

— Слышала, как говорили… — Алиса отвела глаза, словно боясь увидеть подтверждение своим страхам.

— Тогда должна знать, что тебе разрешили пожить у меня. До назначения попечителя, — Женя постаралась, чтобы это прозвучало как нечто само собой разумеющееся.

— А если никто им не станет? Тогда в приют? — Алиса смотрела на нее с такой тревогой, что Жене захотелось обнять ее, но она сдержалась.

— Какой приют? Это для малюток, а ты уже паспорт получаешь, — Женя фыркнула, как будто сама идея была абсурдной. — Кто у нас в юристы собирался? Почитай, что положено делать в таких ситуациях. А то они мне голову заморочили, я перестала соображать что к чему. Как в лабиринте Минотавра, чем дальше, тем запутаннее.

— А куда таких, как я, знаешь? — Алиса не отступала, как следователь, который чувствует, что свидетель что-то скрывает.

— Ты не хочешь жить со мной? — Женя вдруг почувствовала укол разочарования. — Можно родственников поискать. У вас же должны быть родственники.

— Я не знаю никого. Мы с бабушкой жили, потом здесь. Дядя Леша приезжал один раз, — Алиса пожала плечами, словно извиняясь за отсутствие большой семьи.

— Это кто? — Женя насторожилась, как сыщик, услышавший новую зацепку.

— Сын бабушкиной сестры. Больше никого не видела, — Алиса говорила так, словно перечисляла экспонаты в музее, отстраненно и без эмоций. — А ты меня по-настоящему к себе возьмешь?

— Нет, понарошку, — Женя не удержалась от иронии, но тут же пожалела об этом, увидев, как напряглась девочка.

— Насовсем? — в голосе Алисы звучала такая надежда, что у Жени защемило сердце.

— Тут все непросто оказалось, — она вздохнула, вспоминая сегодняшние хождения по инстанциям.

— А почему? — Алиса нахмурилась, как будто готовилась бороться с невидимым врагом.

— Мы живем в государстве, знаешь ли… — Женя развела руками, как человек, объясняющий очевидное. — Где бюрократия - национальный вид спорта, а заполнение бумажек - олимпийская дисциплина.

— Почему ты меня взять хочешь? — вдруг спросила Алиса, глядя Жене прямо в глаза с той пронзительной прямотой, которая бывает только у детей.

— Честно? Из лени, — Женя решила отшутиться, чтобы скрыть внезапное смущение.

— Это как? — Алиса склонила голову набок, как любопытная птица.

— Если тебя отдадут куда-то, мне придется приезжать, наверняка это будет не близко. А я не люблю далеко выбираться. Лучше, чтобы ты была рядом, — Женя говорила легкомысленно, но внутри что-то сжималось от собственной неспособности признаться, что просто не может представить, как эта девочка окажется среди чужих людей.

— Но мы не родственники, — Алиса произнесла это так, словно обнаружила фундаментальную проблему в теории относительности.

— Мы из одного караса, — Женя улыбнулась, вспомнив любимую книгу.

— Как это? — Алиса нахмурилась, не понимая отсылки.

— Бывают такие люди, вроде родственников. Это из Курта Воннегута, — пояснила Женя, чувствуя себя немного неловко от того, что использует литературные аналогии в разговоре с подростком.

— А он кто? — Алиса явно не собиралась отступать, пока не получит полное объяснение.

— Писатель, почитай на досуге, — Женя махнула рукой, словно отгоняя лишние подробности. — Тебе понравится, у него странный взгляд на мир, как у тебя.

— А мама? — вдруг спросила Алиса, и Женя почувствовала, как атмосфера в комнате сгустилась.

— Мама тоже, — кивнула она. — Бывают кровные родственники и близкие по духу люди. Иногда их еще называют родственные души. Если верить в кармические законы, это души, которые уже встречались. Может мы были родственниками в прошлой жизни, — Женя говорила полушутя, но что-то в глазах Алисы заставило ее отнестись к этому серьезнее.

— А эти жизни правда есть? — Алиса смотрела на нее с таким искренним интересом, что Жене стало неловко за свою попытку отшутиться.

— Не знаю, существует теория, но доказательств не густо. Приходится верить на слово, — она пожала плечами. — Как с существованием инопланетян или с работой общественного транспорта по расписанию. Все слышали, но мало кто видел.

— А я могу в следующей жизни встретить маму? — в голосе Алисы прозвучала такая надежда, что у Жени перехватило дыхание.

— Если захочешь, наверное, сможешь, — она постаралась, чтобы это прозвучало уверенно, хотя сама не верила в подобные вещи.

— Я захочу, — просто сказала Алиса, как будто это было решенным делом.

— А пока давай с этой жизнью разбираться, — Женя мягко вернула разговор в практическое русло. — У нас еще куча бумажек, которые нужно заполнить, чтобы государство признало нас официальным карасом.

— Я буду хорошо себя вести, только не отдавай меня никуда… — вдруг выпалила Алиса, и в ее голосе прозвучала такая тревога, что Женя не выдержала и обняла девочку за плечи.

— Опять за свое. Куда я тебя отдам? Ты мне самой нужна, — она сказала это легко, но с неожиданной для себя искренностью.

— Правда? — Алиса посмотрела на нее снизу вверх с таким недоверием, что Жене захотелось найти всех, кто когда-либо заставил эту девочку чувствовать себя ненужной, и хорошенько их встряхнуть.

— Давай бросим эти дурацкие вещи и займемся твоими дурацкими мыслями. Они именно такие, — Женя постаралась говорить строго, но губы сами собой растягивались в улыбке. — Самое главное, отдавать тебя куда-то уже поздно, как я поняла. После девятого класса обычно отправляют в колледжи. Так что никакой детский дом тебе не грозит. Ты вон паспорт уже получаешь. Скоро сама сможешь меня усыновить, если захочешь.

— Правда? — Алиса улыбнулась впервые за день, и Женя почувствовала, как все поворачивает куда надо.

— Ты другие слова знаешь или забыла? — она шутливо нахмурилась. — Правда у тебя как припев в песне, повторяется через каждые две строчки.

— А мне тоже надо будет в колледж? — Алиса проигнорировала подколку, все еще обеспокоенная своим будущим.

— Зачем? — удивилась Женя.

— Раз таких как я, туда отдают, — Алиса произнесла это с такой серьезностью, что Жене стало не по себе.

— Тебе надо школу заканчивать, потом Университет, — она сказала это тоном, не терпящим возражений. — С твоими мозгами и в колледж? Может сразу в курьеры?

— Я могу работать, — Алиса оживилась, словно нашла решение всех проблем. — Я и так это делала, а теперь у меня паспорт будет, с ним проще.

— Час от часу не легче, — Женя закатила глаза. — Ты хочешь, чтобы меня привлекли к суду за эксплуатацию детского труда? Я только-только начала привыкать к мысли, что у меня будет подросток, а ты уже планируешь оставить меня в одиночестве и уйти на заработки.

— Это как? — Алиса смотрела на нее с недоумением, не понимая, шутит Женя или говорит серьезно.

— Скажут, наживаюсь за твой счет. Придется тебе в школе остаться, а то посадят меня, и тогда точно определят тебя куда-нибудь, — Женя говорила с преувеличенной серьезностью. — Может, даже в колледж.

— Не надо, я все буду делать правильно, — Алиса выглядела по-настоящему встревоженной, и Женя поняла, что перегнула палку со своими шутками.

— Ты и так все делаешь как надо, — она смягчила тон. — Я просто хочу, чтобы ты продолжала учиться. Ты умная девочка, тебе нужно хорошее образование.

— Так не бывает, — Алиса покачала головой с видом человека, который знает жизнь лучше своего собеседника.

— Что именно? — Женя нахмурилась, не понимая, к чему клонит девочка.

— Мама не хотела меня брать. И потом я ей мешала все время, — Алиса говорила спокойно, как будто сообщала очевидные вещи. — Думаешь, дети этого не чувствуют? Еще как все понятно. Что не нужен ты… это и без слов ясно.

Женя почувствовала, как что-то сжимается внутри. Она смотрела на эту маленькую взрослую девочку и видела в ней себя, такую же брошенную, такую же ненужную. И такую же старающуюся быть сильной.

— У мамы талант был, — она подбирала слова осторожно, как сапер разминирует бомбу. — Это такая штука, она убирает все остальное на второй план. Человек с талантом не принадлежит себе. У него своя жизнь. Не надо обижаться на таких людей, нам сложно их понять. Это как жить с человеком, который постоянно слышит свою музыку, он всегда немного не здесь.

— Им дети не нужны? — Алиса смотрела на нее с такой пронзительной прямотой, что Жене захотелось отвести глаза.

— Мама тебя любила, — она сказала это твердо, хотя сама не была уверена, что это правда. Но Алисе нужно было в это верить.

— Ага, даже не замечала иногда, — Алиса скептически хмыкнула, как старушка, слушающая рассказы о честных политиках. — А тебе я зачем?

Вопрос застал Женю врасплох. Она открыла рот, чтобы ответить что-то умное и убедительное, но вместо этого сказала:

— Не знаю. Чтобы была.

— Просто была? — Алиса смотрела на нее с недоверием, словно ожидая подвоха.

— Этого мало? — Женя пожала плечами, удивляясь собственной честности. — Так, у нас кто-то юристом стать собрался…

— Ну да, я, — Алиса приняла смену темы с видимым облегчением.

— Я в законах слаба. Когда возникают проблемы, теряюсь, как турист в проходных дворах, — призналась Женя. — Теперь будет кому их решать. Я, кстати, тоже выросла без матери.

— Она умерла? — Алиса посмотрела на нее с внезапным интересом, словно наконец-то обнаружила родственную душу.

— Нет, до сих пор жива, слава богу, — Женя покачала головой.

— Ты тоже ей не нужна? — в голосе Алисы не было жалости, только спокойное любопытство исследователя.

— Как-то так, — Женя пожала плечами, стараясь, чтобы это прозвучало легко, хотя даже спустя столько лет эта тема все еще задевала за живое.

— И какой у нее талант? — Алиса смотрела на нее с таким искренним интересом, что Жене стало смешно.

— Не знаю, — Женя усмехнулась. — Со мной сидела Нина, моя тетя, а мама институт заканчивала. Потом уехала на север, собиралась разбогатеть. В то время многие так поступали. Это было модно, как сейчас фотографировать еду для соцсетей.

— Нефть добывала? — Алиса оживилась, как будто разговор перешел в область ее экспертизы.

— Вот оно, современное поколение, — засмеялась Женя. — Кроме нефти, ничего не знают. Она экономистом была. Но ты права, все крутилось вокруг нефти. Поначалу думала, устроится-обживется, меня заберет. Но так и не сложилось. Как приехала, условия суровые, детям там не место. Потом замуж вышла, родился сын, снова не до меня. Когда она решила, что я должна жить с ней, мне уже двенадцать, мы чужие, хоть и родственники. Друг друга не понимаем, их образ жизни мне непонятен. Как будто меня пытались пересадить из одного горшка в другой, когда корни уже слишком глубоко проросли.

— И ты сама не захотела жить с мамой? — Алиса смотрела на нее с таким пониманием, что Жене стало не по себе.

— Я привыкла к Нине, нашему дому. По ней скучала. И она. Так и договорились, что буду жить там, где раньше, — Женя говорила спокойно, но внутри что-то сжималось от воспоминаний. — Как оказалось, это было правильное решение.

— А почему ты ее Ниной называешь? Она же тетя, — Алиса нахмурилась, как будто обнаружила логическую ошибку в уравнении.

— Она мне как мама была, тетей ее назвать не получалось никогда. Но мамой вроде нельзя, — Женя улыбнулась, вспоминая Нину. — Хотя она была больше мамой, чем многие биологические матери.

— А где она? — Алиса задала вопрос тихо, словно уже зная ответ.

— Умерла, — Женя произнесла это коротко, как будто быстрота могла уменьшить боль.

— Когда? — Алиса смотрела на нее с сочувствием, которое было не по годам зрелым.

— Давно, я на психфаке еще училась. С тех пор я одна, — Женя пожала плечами, как будто это было не важно. — А теперь появилась ты. Так что все закономерно. Как будто кто-то там наверху решил, что хватит мне уже быть одиночкой.

— Ты правда этому рада? — Алиса смотрела на нее с таким недоверием, что Жене стало смешно и грустно одновременно.

— Знаешь, — она задумалась на мгновение, — я думала, что не создана для семьи. Что мне лучше одной. Но, кажется, я ошибалась. Так что да, я рада. Хотя и напугана до чертиков, — она честно призналась, решив, что Алиса заслуживает правды.

— Я тоже, — тихо сказала Алиса. — Боюсь, что все испорчу.

— Тогда нас двое испуганных, — Женя улыбнулась. — Но знаешь что? Я думаю, мы справимся. В конце концов, мы же из одного караса.

Алиса улыбнулась в ответ, и Женя почувствовала, что все идет правильно. Может быть, это и есть то, что люди называют семьей. Не кровные узы, а это странное чувство, что ты больше не один в этом мире.

— Ладно, давай собирать твои вещи, — она хлопнула в ладоши, возвращаясь к практическим вопросам. — И потом заедем в магазин. Нам нужно купить... ну, что там нужно подросткам? Плакаты с рок-звездами? Черную краску для волос? Учебник по криминалистике?

Алиса фыркнула, и это был первый искренний смех, который Женя услышала от нее за все это время.

— Я не такая, — сказала девочка с неожиданной гордостью. — Мне не нужны плакаты и краска для волос.

— А что нужно? — Женя с интересом посмотрела на нее. — Только не говори, что учебник по криминалистике, я пошутила.

— Вообще-то... — Алиса смущенно улыбнулась. — У меня есть несколько книг по криминалистике. Мама смеялась, говорила, что я буду ловить таких как она.

— Ты по-прежнему хочешь стать следователем?

— Или криминалистом, — кивнула Алиса. — Мне интересно, как по маленьким деталям можно понять, что произошло.

— Ну, с таким талантом ты точно будешь полезна в нашем доме, — Женя улыбнулась. — Я постоянно теряю вещи и не могу вспомнить, куда их положила. Будешь расследовать исчезновение ключей и носков.

— Это не так работает, — серьезно сказала Алиса, но глаза ее смеялись.

— А я-то думала, что наконец решила проблему, — Женя притворно вздохнула. — Ладно, давай серьезно. Что тебе нужно из вещей?

— Книги, — без колебаний ответила Алиса. — Одежда. И... — она замялась, — мамины альбомы с набросками. И ее старые фотографии и записи. Можно?

— Конечно, — мягко сказала Женя. — Это твое наследство. И... — она огляделась по сторонам, — может, есть что-то еще, что напоминает тебе о маме? Что-то особенное?

Алиса задумалась, а потом подошла к небольшому комоду у стены. Открыв верхний ящик, она достала маленькую деревянную шкатулку.

— Вот это, — сказала она тихо. — Мама хранила здесь украшения. Не бриллианты, конечно, — она поспешила добавить, — просто интересные работы знакомых ювелиров. Она их любила.

Женя кивнула, чувствуя комок в горле. Она вспомнила, как сама хранила старые духи Нины долгие годы после ее смерти, просто чтобы иногда открывать флакон и вдыхать знакомый запах.

— Бери, что хочешь, — сказала она. — Моя квартира не такая большая, как хотелось бы, но место для важных вещей всегда найдется.

Они молча собирали вещи Алисы, и Женя заметила, как мало у девочки личных предметов. Несколько книг, одежда, школьные принадлежности, все умещалось в чемодан и рюкзак. Это было так не похоже на комнаты других подростков, которые Женя видела, где все было завалено плюшевыми игрушками, постерами, безделушками.

— Готово, — сказала Алиса, застегивая рюкзак.

— Уверена, что ничего не забыла? — Женя окинула взглядом комнату.

— Я не привязываюсь к вещам, — кивнула девочка. — Мама говорила, что вещи - это просто вещи. Важно то, что внутри.

— Мудрая женщина твоя мама, — сказала Женя, и это не было ложью. Несмотря на все свои недостатки, Марьяна действительно понимала некоторые вещи лучше многих.

Они вышли из квартиры, и Алиса в последний раз оглянулась на дверь, прежде чем Женя закрыла ее на ключ.

— Знаешь, — сказала девочка тихо, — я думала, что буду больше грустить, уходя отсюда. Но почему-то не грущу.

— Может, потому что дом - это не стены, — Женя положила руку ей на плечо. — Дом - это люди.

— Да, — Алиса кивнула. — Наверное, так и есть.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Дождь, который грозился весь день, наконец начался. Мелкий, моросящий, типично петербургский.

— Черт, зонт забыла, — Женя поморщилась, глядя на небо.

— У меня есть, — Алиса достала из рюкзака маленький складной зонтик. — Мама всегда говорила, что в Петербурге нельзя выходить из дома без зонта, даже если светит солнце.

— Твоя мама была даже мудрее, чем я думала, — Женя улыбнулась, принимая зонт. — Спасибо.

Они ждали такси, прижавшись друг к другу под маленьким зонтиком, и Женя вдруг поняла, что впервые за долгое время чувствует себя не одинокой. Это было странное, непривычное ощущение - знать, что рядом есть кто-то, кто зависит от тебя, кто нуждается в тебе. Кто-то, кто делает тебя нужной.

— Знаешь, что самое сложное в жизни со мной? — вдруг спросила она.

— Что? — Алиса посмотрела на нее с любопытством.

— Я ужасно готовлю, — призналась Женя. — Но при этом не люблю доставку и общепит.

— Я умею, — сказала Алиса. — Мама редко этим занималась, так что я привыкла.

— О, — Женя не знала, радоваться ей или огорчаться. С одной стороны, это решало проблему питания. С другой, ей не хотелось, чтобы Алиса чувствовала себя обязанной заботиться о ней. — Но ты не должна...

— Мне нравится готовить, — перебила ее Алиса. — Правда. Это как эксперимент - смешиваешь разные ингредиенты и смотришь, что получится.

— Как в химической лаборатории? — Женя улыбнулась.

— Именно, — кивнула Алиса.

— Тогда мы отличная команда, — сказала Женя. — Я буду обеспечивать тебя материалами для экспериментов, а ты кормить нас результатами. Даже если они неудачные, я не привередливая.

— Договорились, — Алиса кивнула с серьезным видом, как будто они заключали важную сделку.

Подъехало такси, и Женя вдруг поняла, что улыбается, несмотря на дождь, проблемы, которые еще предстоит решить, неопределенность будущего. Может быть, она действительно не была создана для семьи, по крайней мере, для той традиционной семьи, о которой говорят в книгах и фильмах. Но, возможно, ее задача – создать эту странную, неправильную семью из двух потерянных душ, которые каким-то образом нашли друг друга.

— Готова к новой жизни? — спросила она, когда они садились в машину.

— Готова, — ответила Алиса, и в ее голосе звучала та же смесь страха и надежды, которую чувствовала сама Женя.

Они синхронно закрыли двери, отрезая их от прошлой жизни и унося в будущее, которое они будут строить вместе.

Глава 7

Послание из ниоткуда

Влажный душный воздух в такси буквально проникал под кожу, оставляя ощущение липкости. И даже легкий ветерок, залетавший в салон, не давал ощущения свежести, скорее дразнил. Утреннее похолодание оказалось обманчивым, градусы неизбежно ползли вверх, только вот влажность так и осталась высокой. Беда всех приморских городов, даже тех, что, как Петербург, лишь притворяются приморскими, а на самом деле стоят на болотах.

В парадную они входили уже порядком взмокшие и очумелые. В ожидании лифта Женя вытащила из почтового ящика рекламный мусор, и, проглядывая, не затесалось ли между ним что-то нужное, заметила бланк извещения. Бумажка была тоненькая, листочек почти туалетной бумаги с плохо различимыми буквами, как будто принтер почты работал на последнем издыхании, экономя чернила для чего-то более важного. Понять, о чем сообщал этот клочок, оказалось затруднительно. Заказное письмо, бандероль, посылка? Ждать подобных отправлений не от кого. Наверное, ерунда, подумала Женя и собралась выбросить бумажку. Но под внимательным взглядом девочки не решилась, как будто Алиса была ее совестью, материализовавшейся в четырнадцатилетнюю форму.

— Это будет твоя комната, — сообщила она после того как принесенные вещи перекочевали в дальнюю комнату. — Подумай, какой ты хочешь ее видеть, нарисуй. И мы посмотрим, что в наших силах. Годится?

— Моя? — недоверчиво посмотрела Алиса. — Вся комната? — она оглядывалась так, словно ей предложили целый дворец.

— Разбирай вещи, я в магазин. Надеюсь, ты ешь хлеб? Не заразилась последними веяниями? — Женя попыталась пошутить, чтобы разрядить обстановку.

— Мне не до глупостей, — Алиса покачала головой с серьезностью пожилого профессора. — Давай я схожу, а ты занимайся своими делами.

— Вещи сложишь в шкаф, тут есть место, а потом придумаем что-то другое, — Женя махнула рукой в сторону старого шкафа, который достался ей вместе с квартирой.

— Мне и так все нравится, не надо ничего, — Алиса оглядывалась с таким восторгом, словно попала в музей современного искусства.

— Мало я знаю людей, которые довольствуются тем, что имеют, — Женя улыбнулась, глядя на девочку. — Все, убежала.

— А что за извещение? — вдруг спросила Алиса, когда Женя уже была в дверях.

— Не знаю, наверное, ерунда, — она пожала плечами, вспомнив о бумажке в кармане.

— Ты получи, вдруг важное, — в голосе Алисы прозвучала неожиданная настойчивость. — Нельзя так просто выбрасывать. Мама говорила, что иногда самые важные вещи приходят, когда их не ждешь.

Женя хотела возразить, но что-то в глазах Алисы заставило ее промолчать. Может быть, девочка просто хотела почувствовать, что ее мнение имеет значение. Или, может быть, в ней говорил будущий следователь, для которого каждая деталь важна.

— Хорошо, зайду на почту, — согласилась Женя, хотя внутренне поморщилась от мысли о потерянном времени.

В этот раз небо нахмурилось тучами, которые прятали прозрачную синеву за слоистой туманностью. Из расщелин между домами вырывались длинные пальцы ветра, принимаясь играть с одеждой, волосами, прикасались к лицу, как будто город пытался ощупать своих жителей, проверяя, все ли на месте. В воздухе разливался отчетливый запах грозы. Изменчивая петербургская погода показывала свой нрав, как капризная примадонна, которая не может решить, какое платье надеть на выступление.

Пока Женя уворачивалась от чувствительных порывов и бежала в сторону почты, ругая себя, что тратит время на получение совершенно ненужного письма, раздались раскаты грома. Вначале слегка приглушенные, а потом уже настоящие, с громкими залпами и долгим отзвуком, словно кто-то наверху передвигал огромную мебель. Следом прилетел дождь, осторожные капли ложились на асфальт, превращая его в многослойное покрытие. Привычная асфальтовая дорожка оборачивалась вдруг картиной художника-фактуриста, прикидывалась явлением искусства, а не просто местом для прогулок, в ней появлялась глубина и наполненность, капли дождя как кисть опытного художника работали с холстом, в роли которого сейчас выступал асфальт. Женя по встроенной привычке тут же принялась искать ассоциации, оценивать технику мазка, оттенки. За время работы у нее уже выработался навык замечать все, что имело отношение к художникам. Она даже записывала мысли в блокнот, боясь забыть. Привычка таскать с собой бумагу для заметок во времена гаджетов вызывала у многих удивление, но ей нравился процесс. Была в нем какая-то производственная магия.

Очередь в почтовом отделении собрала не только страждущих получить посылки и пенсии, но и тех, кто укрывался от дождя. Женя вздохнула обреченно, но отступать было некуда. Алиса не приняла бы малодушного бегства с поля боя. Потому она взяла талон, пристроилась рядом с окном и принялась терпеливо дожидаться своей очереди, как буддийский монах, практикующий медитацию.

Вот она, ответственная жизнь, думала она, разглядывая буйно разросшиеся фикусы и диффенбахии, которые почему-то всегда прекрасно чувствовали себя в любых отделениях связи. То ли от больших окон, то ли от обилия пространства, но растения вольготно раскидывались в подобных местах, скрашивая однообразную жизнь почтовых работников. Было заметно, что ухаживают за ними с душой и любовью, не то что за несчастной азалией, которая второй год выживала в ее квартире, но сдаваться пока не собиралась.

Может, и мы с тобой родственные души, — мысленно обратилась она к своему растению. — Обе выживаем в неподходящих условиях.

Очередь двигалась медленно, как ледник в период глобального потепления. А когда окошко оккупировала женщина с пачкой конвертов, все заметно приуныли. На каждый конверт уходило минуты три, не меньше. Женя оценила толщину пачки, процедура растягивалась часа на два. Это уже перебор. Она затосковала и сконцентрировалась на затылке отправительницы.

Сгинь, — возопил ошалевший мозг, — изыди куда-нибудь. Призыв был идиотским, она понимала, что не является ни экстрасенсом, ни гипнотизером, но мозг в отчаянии продолжал бубнить, не обращая на нее внимания, как капризный ребенок, требующий немедленно купить ему игрушку.

Она попробовала вернуться к раздумьям о тяжелой судьбе азалии. И увидела странное – женщина с конвертами схватилась вдруг за живот, лихорадочно оглянулась, вначале в одну сторону, потом в другую, тут же охнула и, подхватив сумку, помчалась к выходу, как будто вспомнила, что оставила включенным утюг.

Неужели сработало? — удивилась Женя, глядя вслед убегающей женщине. Она почувствовала себя героиней фильма о людях со сверхспособностями, которая только что обнаружила свой дар.

— Что у вас? — неожиданно раздался вопрос, вырвав Женю из оцепенения.

— Вот, — она протянула листок, все еще пребывая в легком шоке от своих предполагаемых телепатических способностей.

— А, бандероль, — сказала девушка с той стороны стекла, — почему не заполнили бланк?

— От кого? — удивилась Женя.

Пока она вписывала нужные сведения, почтовая девушка уже успела принести какой-то сверток и попыталась положить его на столе. Тот заваливался вбок, и работница в нетерпении протянула сверток Жене.

— Забирайте, неудобная она у вас, — в ее голосе звучало раздражение человека, которому мешают закончить рабочий день вовремя.

— Спасибо, — машинально ответила Женя, принимая.

Бандероль выглядела необычно, как инопланетный артефакт среди привычных земных вещей.

В сером почтовом пакете лежало что-то узкое и длинное.

Первым делом в глаза бросился почерк, которым было выведено ее имя и адрес. Каллиграфическое письмо. Буквы выглядели художественно, словно некая вязь или орнамент. Дизайнерский почерк, мелькнуло в голове у Жени, и она глянула наконец на имя отправителя необычного послания.

В графе обратного адреса значилось — Марьяна Андреевна Романенко.

Женя застыла, как будто время вокруг нее остановилось. Марьяна? Но как... Она перечитала имя снова, думая, что ошиблась. Но нет, почерк был слишком знакомым, слишком характерным. Это определенно был почерк Марьяны.

Сердце забилось быстрее. Что это значит? Как мертвая подруга могла отправить ей бандероль? И когда она успела это сделать?

Женя вышла из почтового отделения, не замечая ни дождя, ни людей вокруг. Она держала бандероль в руках, как будто это была бомба, которая могла взорваться в любой момент.

Что-то подсказывало ей, что внутри этого свертка ключ к тому, что произошло с Марьяной. И, возможно, ответ на вопрос, почему она уничтожила свою последнюю картину перед смертью.

Дождь усилился, но Женя не замечала его. Она шла домой, крепко прижимая к себе послание от мертвой подруги, и чувствовала, как внутри нарастает странное предчувствие, что ее жизнь вот-вот изменится еще раз, и на этот раз перемены будут куда более серьезными, чем появление в ее доме четырнадцатилетней девочки.