Глубокое различие

— Тьфу! — сказал гражданин Брыкин, листая телефон. — Да что ж они все так говорят-то одинаково! Пират и прокурор! Буржуй и пролетарий! Вельможа и дворовый!

— Чего опять? — лениво спросил гражданин Мигунов, ковыряя вилкой в тарелке.

— Да вот, читаю самиздат, — возмутился Брыкин. — У всех речь как из одного окошка! А где самобытность? Где нюанс? Где вкус эпохи?!

— Да, да, — важно кивнул Мигунов. — Ты, Брыкин, вот ворчи-ворчи, а сам, небось, тоже не отличишь, как, скажем, говорит фараон и как рыбак.

— Отличу! — вскричал Брыкин, сверкая глазами.

— Давай проверим, — сказал Мигунов, отложив вилку. — Ты — фараон, а я — рыбак.

Брыкин приосанился, откашлялся и заговорил гулко:

— О, рабы мои! Великие воды Нила омывают сандалии мои, но душа моя жаждет большего!

— Да, да, — сказал Мигунов, лениво наматывая спагетти. — А теперь я.

Он поправил невидимую кепку и сказал, жуя:

— Ну что, братва, клев есть, а нету — так и не было!

— Вот! — воскликнул Брыкин. — Вот это я понимаю!

— То-то и оно, — зевнул Мигунов. — А у них и фараон, и рыбак — один текст чешут.

Они задумчиво посмотрели в экран телефона. На экране пират мрачно говорил царю: «Да ну тебя, братан».

— Эх… — вздохнул Брыкин.