Глупая шутка

Сразу после завтрака одна из юных дам решила прогуляться по замку. Ей хотелось дотронуться до легендарного Камня. Того самого, с которого (если верить многочисленным слухам и легендам) первый барон Бельвердэйский, Кловизий Ветреник (за красоту и любовь к роскоши, прозванный Великолепным) и повелел начать строительство замка сего.

Человек думающий непременно задал бы вопрос: «Почему этот камень находится здесь, на поверхности?» Но гости не думали — они восхищались. И непременно оставляли у подножия камня пару монет, потому что грязный бурый булыжник слыл Исполнителем Желаний. Надо было просто загадать что-нибудь (во что и самому-то верилось с трудом) и положить монету. Если она через несколько часов исчезала, значит, в необозримом будущем задуманное имело шанс сбыться.

Сбывалось ли? Кто его знает… вот монеты исчезали исправно.

Итак, одна из юных дам решила прогуляться. Но — без сопровождения, что было непросто. Её, как одну из наиболее привлекательных невест (красивую, богатую и — к счастью для неё — не слишком умную) постоянно осаждали ретивые поклонники. Они попросту не давали ей прохода. Не подумайте дурного! То были честные претенденты — на её руку, сердце и необозримые поместья.

Красавица всё же исхитрилась и удрала от них.

Легендарный Камень находился, как ни странно, внизу — на хозяйственном дворе. «Вот и замечательно! Там, среди служб, меня вряд ли станут искать», решила девушка. Придерживая подол бархатной юбки и думая лишь о том, как бы его не испачкать — или хотя бы испачкать не слишком сильно, она медленно и осторожно спустилась по мраморной лестнице. Наконец, ее левая нога коснулась земли, а вот правая… Правая наступила на что-то маленькое и мягкое. Изо всех сил стараясь удержать равновесие, не грохнуться оземь (и таким образом всё-таки испачкать дорогой наряд), красавица опустила глаза…

Как известно, чем тоньше, изящнее и нежнее девушка, тем оглушительнее она вопит.

На крик (точнее — истошный вопль) красавицы примчались все: слуги, хозяева, гости. Она томно взглянула на подоспевших поклонников. Поманила пальчиком одного самого красивого и — «Ах!» — свалилась ему на руки. Разумеется, в глубокий обморок.

А потрясённые слуги смотрели на усеявших весь двор дохлых кур: они лежали и поодиночке, и небольшими, по три-четыре, или же большими, по семь-десять, кучками. На одну из них и наступила юная красавица. «Что за мор? Что за напасть? Эх, сколько еды зря пропало!», сокрушались слуги, относя неподвижных птиц на кухню. Подёрнутые белёсой плёнкой круглые глаза, безвольно обвисшие крылья и гребешки. Жалкое, жалкое зрелище!

По приказу старой птичницы, служанки проворно («Скорее! Давайте, шевелитесь, ну?!») ощипали бедолаг. Пока, мол, ещё тёплые. Перо лучше. Мягче, да-а. Потом, ахая и охая, служанки свалили голые тушки в самое холодное место: когда-то здесь располагалась тюрьма, а теперь, при новых хозяевах — отличный погреб. Пожали плечами, развели руками, еще раз вздохнули и ушли.

К вечеру большинство гостей и думать забыло о нелепом происшествии. Тем более, приближался ужин, и провести его решено было в тесной компании исключительно людей разумных — то есть без дам. Это предложение встретило поистине горячий отклик в мужественных сердцах.

— Один только шум от них, — ворчал первый рыцарь.

— Шум да кривляния, — вторил ему другой.

— Не сколько съедят да выпьют, сколько голову Вам заморочат, — соглашался с ним третий.

— И всего-то пугаются. Всего боятся. Чуть что: «Ай! Ой! Уй! Изыди, нечистая сила!» Одно слово, бабы: что в дерюге, что в парче. Ба-аб-б-бьё-о!!!

— Да уж, без них лучше. Как-то уютнее, — подтвердил пятый.

Он покосился по сторонам — зыркнул влево, зыркнул вправо. И почему-то тихо, вполголоса, произнёс, тем самым подводя итог разговора:

— Ну их к свиньям!

Редко встретишь подобное единодушие, единомыслие и единогласие. Довольные собой, благородные мужи решили собраться в одном из подвалов кухни. Рядом с винным погребом: «А чтобы далеко не ходить».

За ужином один из сотрапезников принялся рассказывать Очень Страшную и, местами, Кровавую Историю. Разумеется, из жизни своих благородных предков. История и впрямь оказалась леденящей душу и одновременно — заставляющей сердца слушателей мячиками скакать в груди. Слушать эту историю, находясь в трезвом уме и ясной памяти, не стоило. Можно было до смерти испугаться или, чего доброго, умом тронуться…

… если бы она не была враньём. Причём — вдохновеннейшим, от начала и до конца. Но не соврать на пиру — дураком остаться! Да и нехорошо как-то, невежливо.

Итак, рыцарь зловещим (как ему казалось, а на самом деле просто гнусавым и противным) голосом завёл рассказ о встрече его дедушки (естественно, молодца и удальца) с жутким вампиром, грозой всей округи и об его («дедушки, разумеется, а не вампира!») блистательной победе, которую он («дедушка, говорю я Вам, де-де-душка, ик! а не вам… вам… пии-и-ир, ик-к!») одержал благодаря своей хитрости и находчивости. Он («да, де-ду-уш...ик! — ка, сколько можно повто-повт-ря-ать?!») пронёс за пазухой петуха, и в самый ответственный момент тот протрубил зарю, хотя была ещё полночь. «И нечисть рассыпалась в прах, и-ик-к! За это, господа, надо вып-пть-ик!» Рассказ был хорош. А вино, точнее, вина — ещё лучше. И потому гости, изрядно охмелевшие, не нуждались в долгих и нудных уговорах: они радостно завопили и дружно сдвинули кубки. И в эту самую минуту раздался крик петуха. Правда, негромкий. И совсем не торжествующий, как у его сородича в только что рассказанной байке — скорее, хриплый, сиплый, и слегка недоумевающий. И прозвучал он где-то совсем близко.

Учитывая то обстоятельство, что единственный петух лежал кучкой мяса и костей — мертвее мёртвого — на ледяном кухонном полу, изумление и (что уж там скрывать!) лёгкий испуг развесёлых бражников можно было понять.

Да только вот гуляки (они к тому времени осушили уже не один, не два, и даже не десять, а куда больше кубков самого разного вина) то ли не обратили внимания, то ли и вовсе — начисто упустили из виду — что стол, за которым так уютно расположились, находился как раз в той самой кухне. Где в одном из закутков, на мраморном полу, хранящем ледяной холод даже в июньский зной, лежали несчастные птицы. Вернее, то, что от них осталось.

Бражники прислушались. Всё было тихо.

— Ф-фу-у-ты, померещилось… — сказал самый толстый из пирующих и рукавом батистовой рубашки вытер пот со лба. И с удвоенным (нет, с утроенным!) рвением принялся за очередной ломоть мясного пирога и явно заждавшихся его внимания пирожков с грибами и жареным луком. И то, и другое было пухлым и соблазнительным.

Остальные тоже вздохнули с облегчением. И решили, что — да, и впрямь померещилось. Они дружно подняли серебряные кубки, со стуком дружно сдвинули их, как вдруг…

Громкое победоносное: «Ку-кка-рре-ку-у!» грянуло под мраморными сводами. «Ку-кка-рре-ку-у! Ку-кка-рре-ку-у!» Шутки и смех, как бритвой срезало. Благородные мужи мигом протрезвели и в страхе уставились друг на друга.

— Ку-кка-рре-ку-у!

В голосе петуха звучало торжество.

Голый и посиневший от холода, но по-прежнему горделивый, он слегка нетвёрдой походкой вышел из тёмного угла. Так сказать, явился пред не совсем ясные очи. Поприветствовать и засвидетельствовать своё глубочайшее почтение. Следом за ним потянулись куры, зевая, пошатываясь и сипло кудахтая. Лишённые своего оперения, абсолютно голые, они, тем не менее, держались с королевским достоинством.

— Нечистая сила! — прошептал толстяк и, от волнения, укусил себя за палец. — Нечистая сила! Нечистая сила! Изыди! Чур меня, чур!

И птицы, словно понимая человеческую речь, направились к себе. В родной курятник. Походка их была неуверенной. Они чихали и поёживались. Хмельные мужи впоследствии лишь посмеивались друг над другом, считая привидевшееся им просто шуткой. Причём очень и очень глупой шуткой распоясавшегося воображения.

В отличие от них, старую птичницу едва отходили — подобного воскрешения из мёртвых в этих краях не помнили. Вместе с сердобольными служанками и втихаря от хозяев, она сшила бедолагам костюмчики. А петуху, в недавнем прошлом щеголявшему ярким, просто «вырви глаз» — ни дать, ни взять — рыцарь на турнире — оперением, даже расшила его золотом. Служанки жалостно охали и вздыхали. Слуги-мужчины (толстокожие, бесчувственные и бессердечные) — те, наоборот, при виде птиц начинали смеяться до слёз, до икоты.

Как потом выяснилось, куры вовсе и не думали умирать. Они попросту напились. В стельку. Конечно, сами птицы до такого безобразия уж точно не додумались. Их ради потехи попотчевал крепчайшей брагой один из гостей.