Гнев богомольного

Церковный хор пел. Пел великолепно, могуче. Пел так, будто это не 12 человек, а целый город поёт во всём своем многоголосном обличьи.

«С нами Бог, разумейте языцы, и покаряйтеся:

Яко с нами Бог.
Услышите до последних земли:

Яко с нами Бог»

Регент хора (в этой мелкой церквушке он был еще и единственным священником), как всегда, дирижировал. Однако в морщинистом и сухом лице его была суровость и мрачность, которую не видно иногда даже на лицах удрученных смертельной болезнью. Он смотрел на многоголосное полчище светлых людей, и еще более его лицо искажалось скорбью, неясной скорбью.

После песнопения хор разошёлся. Только что певшие весело разговаривали, смеялись, отходя от старенькой церквушки, дряхлой, обветшавшей и настолько древней, что даже самые старые старики не могли сказать, когда она была построена. Казалось, что она всегда была – слегка наклоненная, под холмом, на перекрёстке тропинок, в тени.

Лукиан, ветхий регент здешнего хора, накинул на горбатую спину старую, как и он сам, серую, пыльную шаль. Он любил один вопрошать себя (или образы?) о грядущем, о былом. О всех тех вопросах, которые тревожили бы его даже в мирской жизни. Но сегодня он был мрачен, как никогда.

– Я устал. Я устал!!!

Лукиан отбросил в злости одну из свеч, затушил её ногой и со злобой посмотрел на потолок. Он состоял из отсыревших досок, покрытых мхом и еле державшихся. Оставшиеся свечи вокруг старика горели неярко.

–Я провёл всю свою долгую жизнь в церковных службах! Ходил по множеству этих дряхлых церквей, чтобы дарить хорам единства, а людям – святые голоса! Почему же я не могу насладиться множеством соблазнов, коими наслаждаются все миряне?! Почему они наслаждаются благами, а я, праведник, нет?!

Лукиан отбросил ещё одну свечу и снова затушил её. Для него было уже ненавистно это пламя.

– Эти радостные хоровики ещё… Как соль на рану. Неужто хоть один денёк нельзя побыть хмурыми, мрачными, скорбными – хоть какими-то, но не такими светлыми! Молодые ещё… Аргх! Злоба пробирает.

Регент закутался в шаль, прижимая её ткань с прорехами к себе.

–Хочу сбросить с себя оковы и познать то, что всегда отвергал! Вот хочу, и всё!

Старик скрежетал зубами и ходил по кругу от прожигающей его обиды. Его острый нос, и так похожий на клюв, как будто казался ещё более искривленным, непричесанная тонкая седая бородка развевалась за его движениями. Иногда Лукиан взмахивал шалью, из-за чего она некоторое время парила в воздухе крыльями, и снова опускалась, следуя за хозяином по кругу. Его лысая голова, на висках которой виднелись некоторые оставшиеся седые волосы, блестела на скудном свете свечей.

– Ах, они ещё не знают, что такое несчастье! Быть регентом в церкви! Быть уставшим, провести всю жизнь в бесцельных трудах, не познав страстей мирских! Видеть, как люди радуются, веселятся, развлекаются, пока сам ты на службе! Изнемогая от ярости, видеть, как те, за кого ты молишься, беснуются, что им, видишь ли, не доложили сахара в их кофе, пока ты целыми днями печёшься! О, это поистине клещи, раскалённые на адском пламени! Видеть эти лицемерные лица, считающие, что можно искупиться, как в древности, за деньги! Искупляются, и идут дальше грешить, как ни в чём не бывало! Постыдно! И главное, не получить никакого покоя за этот труд от Бога, которого прославлял целую жизнь!

Старик упал на колени и начал кланяться в пол, попутно ещё сильнее закутываясь шалью и шевеля губами в тихой молитве.

– Боже, прости меня … Но я не могу… Искупи грехи мои, боже… Боже, помоги им… Боже, помоги мне…

Регент встал и перекрестился.

– Когда что-то делаешь, нужно всегда идти до конца… Безумие останавливаться на полпути и размышлять о том, как тебе плохо.

Лукиан как-будто просветлел. Его морщины, казалось, разгладились, спина выпрямилась, обыкновенно бледное лицо порумянело – и он улыбнулся, впервые за столько лет. Регент зажёг свечи, и пошёл отдыхать. Завтра новый трудный день.

И регент понимал: воздастся ему за труд его, когда-нибудь, да воздастся.

Всем воздастся по делам его.