Гнездо в сапоге

Фермер Пустышкин искал сапог уже третий день. Почти новый, разношенный, который он оставлял у крыльца — выйти по-быстрому, покормить кур, проверить, как там козы. Сапог исчез. Василий обошёл всё вокруг, заглянул под крыльцо, в крапиву, даже в курятник — нет. И только когда он проходил мимо загона, где Нинзя, козёл без рогов, важно жевал сено, он заметил: на шишках (там где у обычных козлов рога) у Нинзи висела… синяя тряпка. Та самая, что была пришита к голенищу для тепла.

— Ах ты, — сказал Пустышкин. — Утащил, разбойник.

Нинзя посмотрел на него с выражением глубокой невинности и продолжил жевать. Где сапог, тоже не показал. Сапога нигде не было. Василий плюнул, достал из сарая новые, купленные ещё осенью, и забыл о пропаже.

А через неделю, проходя мимо старой смородины, он заметил пропажу. В густых зарослях, прямо на земле, лежал его сапог. Синий, стоптанный, с дырой на носке. Пустышкин нагнулся, чтобы поднять, и вдруг замер. Из сапога торчала голова. Маленькая, серая, с чёрными бусинками глаз. Птичка. Она сидела в сапоге, как в гнезде, и смотрела на человека без страха, но с большим подозрением.

— Вот значит как, — тихо сказал Василий. — Ну, сиди.

Мужчина отошёл, присел на корточки у забора и стал наблюдать. Птичка — обычная, серая, с тёмной грудкой, видимо, мухоловка или какая-то из мелких птах — подождала, пока человек отодвинется, и снова скрылась в сапоге. Пустышкин осторожно заглянул внутрь. На дне, на подстилке из сухой травы и пуха, лежало пять крошечных яиц.

— Ну дела, — сказал Пустышкин. — Гнездо в сапоге.

Фермер вспомнил историю егеря Егора про Небелку, которая поселилась в старом сапоге, и про её дочь, переехавшую в шкаф. Но там была белка, а тут — птица. И сапог был не старый, а почти новый. Почти.

Пустышкин решил не трогать сапог. Птица выбрала это место, высиживает птенцов — не выгонять же. Он пододвинул сапог чуть дальше в кусты, чтобы случайно не наступить, и оставил как есть.

Через время Пустышкин пришёл проведать. Вроде тихо. Яйца у края носка исчезли, вместо них валялась пара сухих травинок. Птенцы вывелись, выросли и улетели. Пустышкин вздохнул, уже собрался забрать сапог, но на всякий случай заглянул внутрь пятки. И замер.

На дне лежало новое гнездо. Свежая трава, несколько перьев, и три крошечных, с ноготь, яйца. Другая птица. Может, та же, может, другая — но гнездо было новое.

— Ну, — сказал Пустышкин. — Хозяйка сменилась.

Так и пошло. Всё лето сапог жил своей жизнью. Пустышкин приходил раз в неделю, заглядывал внутрь, и каждый раз его ждал сюрприз. В июне там вывелись и вылетели первые птенцы. В июле — вторые, от другой пары. В августе, когда жара стояла такая, что даже Нинзя прятался в тень, в сапоге кто-то поселился снова — на этот раз маленькая, зеленоватая птичка, каких Василий раньше не видел.

— Рекорд, — сказал фермер Асмаловскому, который заехал проведать оленей. — Четвёртая смена. Никогда не думал, что старый сапог может быть таким востребованным жильём.

— А чего ты хочешь? — усмехнулся егерь. — Место тихое, сухое, от ветра защищено. И главное — хищники не достанут. Кошка не пролезет, ворона не заметит. Идеальные апартаменты.

— Так он почти новый, — возразил Пустышкин.

— Новый, — согласился Асмаловский. — Но пахнет уже не так. Человеком, домом. Птицы это любят. Безопасно.

В конце августа Пустышкин пришёл в последний раз. Сапог был пуст. Трава внутри высохла, пух разлетелся, на дне темнело пятно от старого яйца, которое, видимо, не вылупилось. Василий постоял, подумал, потом взял сапог и понёс домой.

— Всё, — сказал он Нинзе, который наблюдал за ним из загона. — Отвоевал. Теперь твой.

Нинзя мотнул головой без рогов, будто говоря: «Мне он больше не нужен. Я уже нашёл развлечение».

Пустышкин отнёс сапог в мастерскую, почистил, просушил. Надеть уже не надел — нога не влезала, сапог за лето покоробился, да и дыра на носке стала больше. Но выбросить рука не поднялась. Фермер поставил его на полку, рядом с баночками с красками, и иногда, проходя мимо, заглядывал внутрь. На всякий случай.

— Знаешь, — сказал мужчина однажды егерю Егору, когда тот заехал за чем-то. — У тебя белка в сапоге жила. А у меня — четыре семьи птичьих. Подряд. И сапог, между прочим, новый был.

— Новый? — удивился Егор.

— Новый. Почти. Нинзя уволок, я его нашёл уже с гнездом. Так и стоял всё лето.

— А мой старый был, — задумчиво сказал Егор. — Дырявый. А твой — новый. Но птицам всё равно. Лишь бы тепло, сухо и безопасно.

Пустышкин кивнул. Безопасность —это главное. Дом — это не только стены. И не новый сапог, и не старый. А место, где тебя принимают. Где можно свить гнездо, вывести птенцов и улететь, зная, что на будущий год, возможно, здесь снова будет ждать тёплое, пахнущее человеком убежище. И человек, который не тронет. Который поймёт.

— Надо новый сапог оставить, — сказал он вдруг. — На будущее.

— Оставь, — согласился Егор. — Может, и пригодится.

Так у крыльца Пустышкина появился ещё один сапог. Новый, блестящий, который он надевал только в самые чистые дни. А старый, покорёженный, с дырой на носке, стоял в мастерской на полке, храня память о четырёх птичьих семьях, которые выбрали его домом. Гнездо в сапоге.