Гниль

Время действия — душный августовский день 18** года. Место действия — захудалая ферма, одно из неприметных одиноких жилищ, разбросанных по истерзанному войной Югу.

Я не собираюсь описывать тамошнюю природу или тяготы фермерской жизни, и уж конечно не стану уточнять, в какой цвет был окрашен амбар, сколько футов было от ворот до края поля, какие там выращивали злаки и какой формы флюгер крутился на крыше. Я займу несколько страниц описанием трагедии, которая могла случиться где угодно; ферма — всего лишь удобная декорация и сама по себе не стоит нашего внимания.

Давайте лучше посмотрим на человека, стоящего у дома в тени бака с дождевой водой. Мужчине хорошо за сорок, на лице следы изнурительной работы и многих разочарований; тёмно-карие глаза смотрят устало, кожа в рытвинах, усы топорщатся щёткой. Его зовут Родриго Браско, и волею судеб — целой горсти подброшенных монет, упавших определённым образом — он имеет сомнительную честь быть хозяином этой фермы.

В тот день Родриго вымотался уже к полудню: болото неподалёку от фермы развезло, гниль стала просачиваться сквозь почву, затопляя посевы, и ему приходилось целыми днями отгонять болото обратно — при помощи лопаты, заступа и скверно заученных молитв.

Он был одинок в своей борьбе. С ним жила лишь дочь Пилар, — мечтательная особа, давно перешагнувшая границу детства, от которой по хозяйству, тем не менее, не было никакого проку. Обращаться же за помощью к соседям или городским он стыдился.

Груз забот давил на его и без того скованную ревматизмом спину. Родриго собирался вздремнуть часок-другой перед тем, как снова схлестнуться с болотом в неравной и, как он подозревал, обречённой схватке, как вдруг его внимание привлёк одинокий путник, спускавшийся с холма — не частое зрелище в тех местах.

По воспитанию и по духу Родриго был не фермер, а солдат. Взглядом профессионального убийцы он отметил, что с этой позиции, да с дальнобойной винтовкой Чоксуорта он мог бы запросто снести незваному гостю голову, разорвать её на сотню мокрых ошмётков. Он проделал этот выстрел у себя в воображении, почти жалея, что не может выстрелить наяву.

— Пилар!

Дочь показалась в дверном проёме.

— Чего? — лениво отозвалась она.

— Не «чего?», а «да, отец?», — дежурно поправил Родриго. — Накрой на стол, к нам гость. Самогон не трожь. И сиди наверху, пока не позову, Пилар! Слышишь меня? Я серьёзно.

Путник оказался юношей лет двадцати с небольшим, из тех, кого называют смазливым: буйная копна угольно-чёрных волос, широкие плечи, мускулистые загорелые руки. Видно было, что парень не чурается работы. При нём было ни вещей, ни оружия — только фляга, перекинутая на верёвке через плечо.

— Добрый день, сэр! — голос у него был звонкий, манера открытая.

— Добрый, добрый, юноша. — Родриго сложил руки на груди. — Чем обязан?

— Я ищу честный заработок, сэр. Обхожу окрестные фермы.

— Вот как… И у кого ты уже побывал?

Парень назвал несколько фамилий соседей Родриго.

— И что же, ты никому из них не сгодился?

— Да в цене не сошлись.

— Что ж, работник мне действительно нужен. Но много я не заплачу.

— Ну, по правде сказать, сэр, я уже порядком устал и готов поторговаться, — с виноватой улыбкой парень пожал плечами.

— Поторгуемся, а то как же. Как, говоришь, тебя зовут?

— Джеймс Робинсон, сэр. Можете звать меня Джимми.

— Я буду звать тебя Джеймс Робинсон. А ты меня зови мистер Браско.

За столом они сели друг напротив друга по обе стороны от котелка кукурузной каши.

— Пьёшь? — спросил Родриго.

— Рановато вроде для выпивки.

— Хороший ответ.

Даже слишком хороший. Родриго был от природы недоверчив и лелеял в себе это качество.

— А вы один живёте, мистер Браско?

— Тебе соседи не рассказывали, с кем я живу?

— Да я не спрашивал.

Родриго положил в рот ложку каши и неторопливо прожевал.

— Я живу с дочкой. Но это не твоего ума дело, Джеймс Робинсон. Ясно?

Парень отложил ложку.

— Мистер Браско, я спросил только в том смысле, с кем придётся работать. Не привык я к людям в душу лезть, незачем это, да и нехорошо.

Родриго и этот ответ понравился. В словах парня сквозила здоровая простота, а глаза — глаза так и лучились честностью. Он был как-то даже слишком покладист и хорош, будто возник из-под земли, вытесанный для Родриго, как под заказ.

— Перед тем, как заключить с кем-то соглашение, полезно разделить с этим человеком стол, Джеймс Робинсон. Многое можно увидеть по тому, как мужчина ест.

— И как я ем? — спросил парень, ничуть не смутившись.

— Ты не из неженок, которые ковыряются в тарелке. Ты ешь торопливо, чтобы быстрее насытиться.

— Ваша правда, сэр. Стыдно признаться, но я в последнее время редко засыпаю сытым…

— Понимаю, — Родриго улыбнулся. — В армии я бы, пожалуй, убил за такой вот котелок... Сколько ты берёшь за работу, Джеймс Робинсон?

— Эт смотря, что за работа, сэр. Может, вам тут гору надо свернуть!

— Ну, нет. Не совсем. Ты наелся? Пойдём-ка, я покажу.

Парень походил из одного края поля в другой, присаживался на корточки, щурился, как бы проводя между полем и болотом невидимые линии, и долго смотрел на подгнивший дуб, который рос прямо посреди трясины.

— Ну? — Родриго старался не показать волнения. — Что скажешь насчёт… этого? Скверны мои дела?

— Нет, сэр, совсем нет, — отозвался Джимми, не сводя глаз с болота. — Поставим ограду здесь и здесь, будет что-то вроде плотины. Эту гниль не вычерпаешь и не высушишь, нечего и думать. А вот держать её в сторонке от посевов вполне себе можно.

Возвести стену между собой и предметом своего беспокойства — нормальная человеческая реакция, и Родриго, конечно, тоже приходила мысль о плотине, вот только он понятия не имел, как её строить. Парень пришёлся весьма кстати.

— Ты с таким раньше сталкивался? Опыт есть?

— Ну, должен сказать, что это на редкость неудачное стечение обстоятельств — чтобы и болото, и низина, и такая почва, и посевы прям рядышком. Вообще, вам бы стоило…

Парень осёкся.

— Стоило бы сеять в другом месте, — закончил за него Родриго, не желавший выглядеть дураком. — Я это знаю. Но ферма и поле мне достались такими, какие есть. Так и что в итоге-то, а? Сможешь помочь или нет?

— Смогу. — Парень закивал, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью. — Надо будет повозиться, но я всё сделаю.

Они поторговались о цене и скрепили союз стаканом самогона. Бутылку им принесла Пилар, до того сидевшая на втором этаже. Родриго был так вымотан работой и расслаблен предвестием скорого решения проблемы, что даже не заметил, какими глазами эти двое смотрели друг на друга.

На следующий день Родриго поехал в город, чтобы поспрашивать там о Джеймсе Робинсоне. Он получил вполне удовлетворительные ответы на все вопросы, но всё-таки отдал дань своей недоверчивости и прикупил бутылёк оружейного масла — дома над входом у него висел старенький дробовик. Так, на всякий случай.

***

Вы, конечно, догадались, что здесь всё не так просто, и Джеймс Робинсон — вовсе не подёнщик в поисках работы.

Осмотрев окрестности и ферму, Джеймс пошёл не в город, а дальше, мимо, в чащу соснового леса. В укромном закутке на дне оврага его ждал младший брат Луис. Наряженный в щёгольскую кожаную куртку с бахромой, Луис брился, рассматривая себя в осколок зеркала, прибитый к сосне.

— Ну что, есть успехи? — спросил Луис, глядя на своё отражение.

— Всё вроде нормально.

— «Вроде»? После нескольких дней в лесу хочется чего-то поосновательнее.

— Не бушуй, будет тебе! — улыбнулся Джеймс, присаживаясь на расстеленное по земле одеяло. — Дуб на месте. Правда, вокруг него болото разрослось, но это ничего. Судя по их убогому хозяйству, они ничего не знают.

— Волшебно.

Скривившись, Луис выщипал пальцами вросший волос.

— И много их там? Эти мексикосы плодятся, как кролики. И кучкуются.

Джеймс вспомнил лицо фермерской дочери, и с губ у него сорвался вовсе не тот ответ, с которым он шёл от фермы до леса.

— Не знаю, сколько их там обычно бывает, но я видел пятерых. Хозяин, дочка и трое рабочих, по виду ковбои. По меньшей мере три револьвера, у хозяина дробовик. Смогу сказать точнее, когда поживу там. Меня взяли кем-то вроде плотника.

Луис, наконец, отвлёкся от зеркала. Лицо у него было красное, распаренное, на щеках алели порезы от излишне старательного бритья.

— Добро, — сказал он. — Ну... Могло быть и хуже. Могло быть сильно хуже, Джимми. Пятеро, да одна из них девица. Ха! Да это ещё ничего. Это ерунда.

Вы спросите, почему Джеймс сказал Луису неправду? Этой ложью он надеялся купить себе немного времени, чтобы осмотреться и подумать. Младший брат был скор на слово и дело, к тому же унаследовал предрассудки родителей — мексиканцев он ненавидел яростно, даром что почти с ними не сталкивался. Узнай он о том, что Джеймсу — не понравилась даже — а просто небезразлична мексиканка, и тот рисковал бы получить место в его «расстрельном списке».

Луис выплеснул в траву мыльную воду из миски, над которой брился.

— В общем, так, Джимми. Вот, что я тебе скажу. Больше, чем ещё на пару дней, я тут не останусь. Ты провёл разведку — отлично. Теперь давай действовать. Если не ради нас, то ради памяти па и ма. Либо ты там справишься сам, либо дашь отмашку мне. В ближайшие два дня. Добро?

Джеймс кивнул:

— Добро.

***

Два дня прошли. На зыбкой границе между посевами Браско и болотом наметилась «плотина»: несколько колышков были вбиты тут и там, обозначая края великой стены, которая никогда не будет построена.

Строительство замерло, потому что хозяин уехал в город по делам, а у молодого работника нашлись дела поважнее — он форсировал границу, разделявшую его с хозяйской дочкой.

С вершины самого высокого из окрестных холмов вся округа была видна, как на ладони. Молодые люди увидели бы заранее, вздумай бог-отец явиться в их тайный сад. Утоптанные тропы, расходившиеся в разные стороны от фермы, с высоты напоминали пунктиры выкройки — будто некий Землемер прошёлся здесь, наметив линии великих разделов.

Джеймс смотрел на девушку, и в глазах смотрящего её красота многократно усиливалась прерывистым дыханием южного лета и сплетением тех романтических иллюзий, что издревне двигают мир.

Струи тёплого ветра в тёмно-каштановых волосах, густых, тяжёлых. Блики солнца на коже, щекотание травинок между напряжённых пальцев рук. Хлопающая на ветру ярко-красная блуза. Скользкие увёртливые пуговицы, больно впивающиеся в подушечки пальцев. Терпкий привкус губ.

Как бы мне хотелось поставить здесь точку, жирный отчерк, оторвать остаток страницы. Я обрисовал место действия и героев, вписанных в идиллическую картину, так пускай остаются в этом изумительном моменте вечно. Но это блажь: в рассказе заложен изъян, пружина сжата.

Утомившись друг другом, Джеймс и Пилар лежали в обнимку, тяжело дыша и глядя в ослепительно-белое летнее небо. Собравшись с духом, он приподнялся на локтях, нежно взял её лицо в ладони и сказал по-испански:

— Послушай меня.

Говорил он долго, опьянённый влюблённостью, риском и развернувшейся перед ними перспективой. Я позволю себе сократить эти сбивчивые речи.

— Наши отцы и деды воевали, — говорил Джеймс, — но мы не обязаны повторять их судьбу. Нет такого закона, чтобы дети во всём подражали родителям. Мы преодолеем это, перешагнём, пойдём дальше! Мой брат Луис, он другой. Но мне не важно, откуда мы пришли — важно, куда мы идём. Понимаешь?

Пилар кивнула. Она слушала внимательно, не сводя с него миндалевидных карих глаз, которые он уже успел наречь оленьими.

— Я открою тебе тайну, Пилар. Я оказался здесь не случайно. До войны в вашем доме жили наши родители, наши с Луисом родители. Под дубом, который стоит на болоте, они перед бегством зарыли золото. Там много — не пещера Али-Бабы, конечно, но хватит на всех. Я мог бы выкопать всё сегодня же, пока твой отец в городе, но я этого не сделал. Я хочу предложить это золото тебе. Отдадим Луису его долю, а сами поедем в другую сторону. Ты оставишь отца, я оставлю брата. Пусть дальше ведут свою войну. А мы… С этим золотом мы сможем…

Не дав ему договорить, Пилар крепко обняла его, и слова на какое-то время стали не нужны.

***

К тому моменту, как Джеймс открылся Пилар на вершине холма, Луис уже пятый день жил дикарём на дне оврага. Образ хитрого и опасного воина, который он на себя примерял, меркнул с каждым часом.

Еда заканчивалась — приходилось считать каждый кусок и корить себя, если съел чуть больше положенного. Из-за комаров он вынужден был спать в одежде, и это сводило его с ума. Заняться было решительно нечем, и он, отроду не бравший в руки книг, пожалел, что у него нет хотя бы газеты. Днём жара мешала думать, а ночью холод пробирал до костей. К тому же, горло начинало болеть.

Луиса раздражали даже не сами эти неудобства, а то, что он не способен их выдержать. В таких необычных обстоятельствах этот юноша мог бы выучить важный урок: храбрость, стойкость, успех или правота не всегда являются результатом сознательного выбора — ты можешь быть слаб просто потому что слаб, без каких-либо иных причин.

К счастью, столь утончённые мысли его голову не посещали, и Луис просто был очень, очень раздражён и зол. Он часами смотрел в прибитое к сосне зеркальце, поворачиваясь то так, то эдак, но видел в нём не героя из книжки, не солдата из военных рассказов отца, а неизвестно кого — осунувшегося, плохо выбритого, с погасшими глазами мальчишку в дурацкой куртке «как у первопроходца Бриджера».

Наконец, его и без того невеликое терпение, не приспособленное к таким суровым проверкам, дало сбой. Наспех свернув лагерь, Луис влез в сапоги, взял револьвер и пошёл на разведку, тем самым нарушив все их договорённости с Джеймсом.

Вообразите же его удивление, когда, забравшись на холм, Луис посмотрел с высоты на ферму и не увидел ни хозяев, ни Джеймса, и, уж конечно, не увидел бравых мустангеров с револьверами, о которых рассказывал брат.

Обуреваемый дурными предчувствиями, Луис залёг в траву, зажал в руке револьвер Чоксуорта и стал наблюдать. С полчаса он держался на голом энтузиазме — настоящая разведка! — но затем его всё-таки сморило.

Он увидел сон, и снилось ему чёрт знает что: будто он вытягивает из болота заветный сундук, счищает налипшую слизь, откидывает крышку, а внутри лежат патроны — револьверные, винтовочные, всякие; он погружает в них руки и вычерпывает горстями, замечая, что всё это — лишь пустые металлические оболочки. И тут откуда-то издалека, будто бы с соседней планеты, до него доносится незнакомый, бесстрастный и бесполый голос: «Не беспокойся, гринго, я от него избавлюсь, я обязательно от него избавлюсь!».

Проснувшись с тяжёлой головой, Луис глянул на коварное солнце. Он приложил ладонь к глазам и глянул со своего насеста вниз, но на ферме по-прежнему не было ни души, ни мельчайшего движения. Тогда он встал и, пошатываясь спросонья, побрёл обратно в свой лесной лагерь. Он не видел, как Джеймс и Пилар спускались к ферме с противоположного холма рука об руку, то и дело останавливаясь, чтобы поцеловаться. Но и увиденного было достаточно.

Вечером того же дня в овраг явился Джеймс. Выглядел он так, будто выиграл в лотерею.

— Хауди, Луис! Я пиво принёс. Тёплое, конечно, но всё-таки! Чего такой хмурый?

— Голову напекло. А ты прям сияешь. Хорошие новости?

— Отличные, — кивнул Джеймс, присел на корточки возле вчерашнего костра и поставил свою бутылку на землю. — Всё, не надо тебе больше тут сидеть.

— Да мне что в кровати, что на сосновых иголках, без разницы.

— В общем, я всё устроил.

— Неужто? — Луис запрокинул голову и одним махом выдул половину бутылки. — Пожалуйста, скажи мне, что уже откопал сундук и всё там сжёг. Порадуй брата.

— Ничего сжигать не надо, — поморщился Джеймс. — Клад можно вытащить тихо и чисто.

И Джеймс рассказал. Луис знал этот тон — так старший брат отвечал у доски названия мировых столиц или заученный псалом, нараспев и по слогам, волнуясь перед строгим учителем.

— И ты ей доверился, Джимми!? Ты ей поверил!?

— Послушай, — Джеймс примирительно поднял руку. — Отец донимает её, шагу не даёт ступить, разве что не бьёт и на цепь не сажает. Она его ненавидит! Это золото — её билет на волю. Она поможет нам — а мы поможем ей.

— Даже если это не обман и она почему-то тебе не врёт — хотя с какой бы стати!? — я отказываюсь делиться нашим золотом с мексикоской.

— Пилар не врёт.

— Пилар, значит! У неё и имя появилось!

— Она нам поможет!

— Так я не против, пусть помогает! Только платить ей я за это не буду.

— Я из своей доли заплачу, — упрямо сказал Джеймс. — По справедливости.

— По справедливости!? — Луис вскочил, опрокинув недопитую бутылку. — Тебе память на жаре отшибло, что ли? По справедливости это наша земля, наш дом и наше золото. Очнись, чёрт тебя дери! Втрескался ты в неё, да? Позорище… Да там столько золота, ты себе дюжину таких девок купишь.

— Ну, конечно! Тратить семейное золото в борделе это у нас нормально, а поделиться с союзником, чтобы решить дело миром…

— Я слышать ничего не хочу. Дашь этой суке хоть монету родительских денег — тогда ты не брат мне, а просто предатель.

— Пообещай хотя бы никого без нужды не трогать. В барабане у тебя шесть пуль, вот пусть их там шесть и останется. Нам только законников на хвосте не хватало, правда?

— Не хватало, — эхом повторил Луи.

— Мне пора обратно на ферму.

— Я тебя не держу, — сказал Луис и, чтобы куда-то деть взгляд, подошёл к своему зеркальцу и сделал вид, что снова собирается бриться.

— Луис? — несмело спросил Джеймс у него за спиной.

— Сегодня вечером разыграем твой план. Иди. Жди меня там. И молись, чтобы всё получилось.

***

Ночь опустилась на ферму — бывший дом Робинсонов, нынешний дом Браско — и земли, окружавшие её. Луна то и дело скрывалась за рваным рубищем облаков, но лишь затем, чтобы, выпутавшись, вновь осветить арену постыдного действа, где брат предаст брата и дочь пойдёт на отца.

План был простой: на ужин Пилар даст отцу снотворную микстуру, которую в городе купил Джеймс; дождавшись, когда Родриго уснёт, она условным свистом подзовёт засевших неподалёку Джеймса и Луиса; втроём они проложат себе дорогу через болото до старого дуба, выкопают сундук и, не сходя с места, начнут новую жизнь.

Помешало лишь одно обстоятельство, узнав о котором, Джеймс Робинсон бы неприятно удивился: дело в том, что Пилар Браско была сумасшедшей. Об этом знали её товарки по детским играм, об этом кое-что знали сёстры милосердия в пансионе Пресветлой Мадонны, об этом, конечно, знал её отец.

Я мог бы развернуть здесь целую повесть о её безумии: рассказать, как тихая девочка сызмальства топила кошек, душила цыплят, врала и воровала из одного лишь любопытства, как она устраивала поджоги и проделывала другие вещи, повергавшие людей в шок и ужас, и, наконец, хотя судом это и не было доказано, — как она утопила в кадке с бельём своего маленького брата.

Но боюсь, редактор не одобрит столь сильный перекос в структуре текста, а читатель заскучает. Вам достаточно будет знать, что в ту ночь братья Робинсон доверились девушке, которой хватило безумия, чтобы возжелать гибели отца, а также и разума, чтобы обставить дело с выгодой.

После ужина она поднесла отцу кружку с горячим чаем. Хотя Родриго долгие годы ничего не принимал из рук дочери, в последнее время она присмирела, и его бдительность притупилась. Со злорадством, сдерживаемым стальной волей, какая бывает у беспредельно отданных своему делу сумасшедших, Пилар следила за отцом и терпеливо ждала. Вот он делает глоток, ещё глоток. Расхаживая по комнате, громко разглагольствует о посевах, о постройке «стены» между полем и болотом и о том, что не очень-то он доверяет новому работнику — есть-де в нём что-то подозрительное. Пилар улыбалась и поддакивала. На полуслове отец прервался, сел в кресло и, уронив голову на грудь, уснул.

Спящего убить — не штука, но Пилар хватило выдержки, чтобы этого не сделать. Всё ради многоуважаемых присяжных, которым ещё предстоит рассмотреть дело о нападении и вынести вердикт в пользу несчастной сироты — в её пользу.

Подхватив со стола масляную лампу, она вышла на улицу.

Трое встретились в условленном месте: Джеймс с охапкой лопат и заступов, Луис в сопровождении лошади и Пилар с лампой.

— Спит? — спросил Джеймс.

— Как ангел, — сказала Пилар. — До утра не проснётся.

Луис ограничился кивком в сторону брата, а на девушку не смотрел. Она же во все глаза рассматривала обоих. Вот первый, тяжело переваливаясь, несёт инструменты, чтобы выкопать для неё золото. Вот второй ведёт под уздцы лошадь, на которой она это золото увезёт. Оба такие сильные и такие глупые!

— Джеймс! — окликнула Пилар.

Сложив руки, как бы в нерешительности, она порывистым движением приблизилась к нему и, приподнявшись на цыпочки, быстро поцеловала в губы. Именно так — она видела — полагается вести себя кроткой любящей девушке.

— На счастье, — выдохнула она.

Олух просиял и энергично зашагал к болоту — ни дать ни взять осёл, которому дали пинка.

Старый дуб вырастал из матовой поверхности болота, как протянутая к небу забальзамированная рука. Пилар так долго жила в тени этого дуба, даже не подозревая, что в нём — её счастье и судьба.

— А тут, считай, ничего не изменилось, — сказал второй братец. — Дом обветшал, а в остальном как будто и не уезжали.

— Тут жижи где-то по колено, — сказал Джеймс-олух. — Я кое-как укрепил ограду, но…

— Но это неважно, — прервал второй, — не так ли?

Вскоре лампа осветила бугристый ствол дуба и сплетение корней, погрязших в болотной гнили. Двое принялись за работу, а Пилар встала над ними с лампой, заворожённая работой мускулов, добывавших для неё золото. Под порывами ветра в лампе дрожал фитилёк, с ним пламя, а с пламенем дрожали тени. Звон и чавканье лопат, тяжелое дыхание, тихая ругань.

Отмерив положенное время, Пилар прошептала:

— Масло кончается, надо пополнить в доме.

— Чё ты там лопочешь? — спросил второй осёл. Он был весь перепачкан землёй и грязью.

— Масло кончается, — с расстановкой повторила Пилар, — надо пополнить в доме.

— А сразу полную залить не догадалась, да?

— Тише вы! — осадил первый.

Пилар промолчала.

— Дьявол, Джимми… Я пойду с ней. Чтобы чего не выкинула.

— Как хочешь.

— Да уж, хочу. Прям заветное моё желание!

Вдвоём со вторым осликом они вышли из трясины и вернулись к дому — ослик шёл в отдалении, как будто боялся подцепить от неё какую-нибудь заразу.

— Я войду одна.

— Эт почему это?

— Отца разбудишь. Там пол жутко скрипит, ты не знаешь, как наступать. Он заснул, но сон у него всё равно очень чуткий.

Пилар прошла в комнату к отцу и склонилась над ним. Собравшись с духом, схватила его за локоть и принялась что было силы трясти:

— Папа, проснись! Воры! Нас грабят! Прямо сейчас! У них оружие!

***

Пружина взведена — щелчок!

Родриго Браско вывалился из дома с дробовиком наперевес и столкнулся с Луисом.

— Ты ещё кто такой!? — взревел Родриго, наведя на незнакомца оба ствола. — Ты на моей земле, сучонок!

Тут Луис проявил свои лучшие качества. Повернувшись к Родриго и гордо подняв голову, он ответил:

— Меня зовут Луис Робинсон, и это — ты — на моей земле. Я пришёл за золотом своей семьи. Видишь тот старый дуб?

Родриго невольно переводит взгляд на болото — Луис бросает правую руку к бедру (слишком медленно!) — Родриго возвращает взгляд на Луиса и нажимает на спусковые крючки ружья.

Ничего не произошло, потому что Пилар заблаговременно испортила отцу патроны.

Ликуя, Луис неторопливо поднял руку с револьвером и встал наизготовку, будто на дуэли XVIII века.

— Так торжествует справедливость! — сказал он заготовленную на этот случай фразу, навёл ствол на лоб Родриго и нажал на спуск.

Ничего не произошло, потому что Джеймс заблаговременно испортил брату патроны.

Ошарашенный, Луис не набросился на противника, не сбежал, не попытался ударить рукоятью — вместо этого он сделал самое неразумное, что можно было представить: поднёс револьвер к глазам, чтобы проверить, пустые ли каморы барабана. Но не будем к нему слишком строги — Луис воображал себя солдатом, а Родриго Браско был им, и это серьёзная разница.

Родриго ударил Луиса прикладом дробовика в нос. Когда парень не с криком даже, а с обиженным всхлипом повалился навзничь, Родриго встал над ним, широко расставив ноги, и добил парня методичными тычками приклада: в нос, в лоб, в горло.

Отдышавшись, Родриго переломил дробовик и уставился на два цилиндра в стволах.

— Что за чёрт?.. Почему не выстрелило?.. Пилар! Ты цела? Сколько их было?

— Я точно не знаю, — дочь возникла на пороге дома, спокойная и сосредоточенная, — но кто-то копошился на болоте возле дуба.

— Ну да, этот урод что-то сказал про дуб... Где Джеймс?

— Наверное, он один из них, отец.

— Точно, этот назвался Робинсоном. Так. Ладно. Иди в дом. Запрись. Если что-то случится, садись на коня и скачи к Брайантам.

Родриго перезарядил дробовик патронами из той же, единственной коробки, прихватил свой охотничий нож и зашагал к болоту. Работа на ферме долго тянула из него силы, и теперь, снова повстречавшись со смертью, Родриго чувствовал себя как никогда живым. Он отчётливо видел выделявшийся в лунно-бирюзовом мраке дуб, видел бурую линию оградки и место, где светлая полоса земли переходила в чёрную толщу болота.

Он был уже в нескольких шагах от недостроенной «плотины», как вдруг Пилар закричала от дома как оглашенная:

— Отец! Будь осторожен! Патроны испорчены, а у тебя только нож!

«Проклятая дура», с усмешкой подумал Родриго, и это было последнее, что он подумал: из трясины поднялась фигура, вытянула к нему руку и, чуть помедлив, выстрелила.

У Джеймса патроны были в порядке.

***

Лопата, наконец, ударилась о дерево. Джеймс стал из последних сил вытягивать сундук на поверхность, приговаривая:

— Не так я хотел… чтобы это закончилось, Пилар… Не так…

Пилар стояла позади него. Дождавшись, когда Джеймс вытащит сундук на поверхность, она подошла к нему поближе — чтобы наверняка — и выстрелила ему в спину из его же револьвера, который он отдал ей, чтобы сподручнее было копать.

Пуля пробила ему лёгкое, лишив этого жестоко обманутого, осиротевшего убийцу возможности сказать свои последние слова.

Встав над ним, с восковой маской вместо лица, Пилар сказала:

— Не беспокойся, гринго. Если будет ребёнок, я от него избавлюсь.

Он протянул к ней руку, всё ещё не веря — всё ещё надеясь, что это всего лишь злая шутка.

Она обхватила револьвер двумя руками, тщательно прицелилась, высунув от усердия кончик языка, и пристрелила его весьма удачным попаданием в голову.

Исполнив этот новый для себя трюк, Пилар стала вдыхать освежающий ночной воздух, глубоко и жадно, пока в груди не заболело. Она была свободна! Отец, ставший в её больном, перекрученном сознании символом всего дурного, был исключён из её жизни. Теперь можно было наслаждаться, жить!

Но ни радости, ни облегчения она не чувствовала.

Вместо этого ей вдруг стало страшно, хотя бояться, казалось, было совершенно нечего. Пилар припала к земле и по-звериному заозиралась по сторонам, сама не понимая, откуда ждать опасности. Она безукоризненно сыграла свою роль, но занавес не падал, зал молчал, и в этом гулком молчании вот-вот должен был прогреметь уничтожительный голос, исторгнутый из толщ этой древней, дикой, едва освоенной земли — голос, который прокатится во все концы, прокатится по холмам, по низине, по ферме, по Пилар.

В страхе она отбросила револьвер Джеймса, в страхе прильнула к заветному сундуку и в страхе стала непослушными руками откидывать крышку.

***

Растревоженная людским копошением, в глубине болота проснулась змея. Как и все участники этой истории, она руководствовалась одними инстинктами. Прорехи в основании старого дуба она считала домом — своим и своих змеёнышей.

Змея подползла на расстояние броска и тугой стрелой бросилась на человека. Этой змее ещё не приходилось убивать людей, но природа обо всём позаботилась: с криком и стоном, с конвульсиями, спазмами и пеной изо рта человек умер очень быстро; иначе и быть не могло.

Убедившись, что опасность миновала, змея вернулась на место и удобно свернулась вдоль ложбинок в резьбе старого сундука.