Гнилые тропы

Иванов день, 7 июля, пять лет назад

В то утро Егор проснулся от тишины.

Он еще лежал с закрытыми глазами, чувствуя на плече тепло спящей Кати, и слушал. Обычно в Иванов день деревня гуляла с ночи — песни, костры, прыжки через огонь. К утру все должно было стихнуть, но не до такой же степени.

Егор открыл глаза и прислушался. Ничего. Даже петухи молчали. Даже ветер не шевелил занавески.

— Кать, — позвал он тихо, чтобы не напугать.

Она вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Егор осторожно выбрался из-под одеяла, натянул портки и вышел на крыльцо.

Деревня Глухая Падь лежала в низине, окруженная лесом со всех сторон. С крыльца дома Куделиных были видны огороды, колодец, покосившиеся заборы и — дальше — стена леса. Лес стоял зеленый, в утреннем свете, но тоже какой-то... неподвижный. Будто нарисованный.

Егор сплюнул с крыльца, размял шею. Работа лесником приучила его к тишине, но такая тишина была неправильной. Мертвой.

— Егор, ты чего? — Катя вышла на крыльцо, запахивая халат. — Спишь плохо?

— Тишина, — сказал он. — Слышишь?

Она прислушалась. Пожала плечами.

— Так праздник же. Все спят после гулянки.

— Птицы должны петь, — упрямо сказал Егор. — А не поют.

Катя обняла его со спины, прижалась щекой к лопаткам. Он чувствовал ее тепло даже сквозь рубаху.

— Сходи проверь, если боишься, — сказала она. — А я пока блинов напеку. К вечеру за стол сядем.

Егор обернулся, поцеловал ее в макушку. От Кати пахло сном, теплом и чуть-чуть — тестом.

— Схожу, — сказал он. — К обеду вернусь.

Он не знал тогда, что это было в последний раз.

Черное болото начиналось в трех верстах от деревни. Егор знал здесь каждую кочку, каждую тропу — отец учил, дед учил. Лесник без знания леса — не лесник.

Он шел быстро, привычно обходя топкие места. Ружье висело за спиной — так, на всякий случай. Хотя кого он мог тут встретить? Лосей давно повыбили браконьеры, волки ушли глубже в чащу.

Тишина шла за ним по пятам. Даже комаров не было слышно — а они обычно звенели над ухом, сводили с ума. Сегодня не звенели.

Чем ближе к болоту, тем сильнее давило на уши. Егор несколько раз останавливался, тер виски — думал, давление скакнуло. Но давление было в норме, сердце стучало ровно.

На краю болота он остановился.

Черное болото лежало перед ним — темное, спокойное, с редкими кочками, поросшими осокой. Вода казалась неподвижной, будто застывшей смолой. От воды поднимался легкий пар — утренний туман стелился низко, почти касаясь поверхности.

И тут Егор увидел ее.

Катя стояла на кочке в центре болота. В том самом халате, в котором он оставил ее дома. Босая, с распущенными волосами.

— Катя?! — заорал Егор не своим голосом.

Она повернулась к нему. Лицо было белое, как береста. Губы шевелились — она что-то говорила, но звук не долетал.

А потом она начала тонуть.

Медленно, будто вода засасывала ее. Халат намок, потянул вниз. Катя взмахнула руками, раз, другой — и ушла под воду с головой.

Егор рванул вперед, даже не думая. Сапоги увязли в трясине, он выдернул ноги, оставив сапоги, побежал по кочкам босиком. Острая осока резала ступни, он не чувствовал.

— Катя! Катя, держись!

Он прыгнул в воду там, где она исчезла. Холод обжег тело, будто не в болото прыгнул, а в прорубь. Егор нырнул, открыл глаза под водой — мутно, темно, никого. Вынырнул, набрал воздуху, нырнул снова. Шарил руками в воде, хватал тину, коряги, пустоту.

В какой-то момент его рука сжала что-то теплое. Пальцы на мгновение ощутили живую плоть — и тут же холодную пустоту.

Егор вынырнул в третий раз, закричал — и захлебнулся собственным криком.

Никого не было. Ни Кати, ни халата, ни даже кругов на воде. Только тишина — все та же, мертвая, гнетущая тишина.

Он выполз на берег, дрожа всем телом. Ступни были изрезаны в кровь, губы синие от холода. Но холод был не снаружи — холод поселился внутри, под ребрами, ледяным комком. Он будет чувствовать этот холод теперь всегда.

Тело Кати нашли через три дня. Вниз по течению, в затоне, прибито к коряге. Врач сказал — утонула. А Егор знал: она не могла утонуть. Она плавала лучше него. Она не ходила к болоту. Она не могла там оказаться.

На поминках бабка Марфа, самая старая в деревне, отвела его в сторону и сказала тихо, чтоб никто не слышал:

— Водяной забрал. Люди перестали духов чтить — вот он и потребовал жертву. Ты не виноват, Егор. Она стала платой за спокойствие деревни.

Егор тогда не поверил. Послал бабку куда подальше и запил.

Пил долго. Год, два, три. Работу потерял. Дочь Аня уехала в город — не выдержала его пьянства, его вечного молчания, его мертвых глаз.

Остался один. В Глухой Пади, в доме, который строил еще отец. Один с ледяным комком под сердцем и флягой самогона.

И тишиной. Тишина шла за ним по пятам все эти пять лет.