Гниющая деревня

Ливень обрушился внезапно. Вода била по лобовому стеклу плотной стеной, дворники не справлялись, оставляя лишь мутные разводы, за которыми мир исчезал почти полностью. Где-то вдалеке громыхал гром, и редкие вспышки молний на долю секунды выхватывали из темноты смазанные силуэты деревьев и дорогу, которая тут же снова тонула в сером мареве. Эти вспышки казались коротким, почти болезненным сиянием где-то далеко впереди, словно кто-то моргал огромным слепящим глазом.

Навигатор отказал резко, без предупреждения, как только они покинули более-менее обжитые места. Экран погас, затем ожил пустой сеткой, будто дорога под ними внезапно перестала существовать. Мобильная связь пропала следом, что было неудивительно, в этих местах вышки стояли только вблизи деревень или крупных автозаправок.

Друзья молчали. Сил на споры уже не оставалось, да и спорить было бессмысленно — дождь, монотонно лившийся с неба глушил любые мысли. Андрей, как всегда, держал руль, вцепившись в него обеими руками, и смотрел вперёд, не моргая, будто это могло помочь разглядеть хоть что-нибудь в этой каше из воды и света. Пётр перестал доканывать друга — он знал, что любая фраза сейчас закончится очередной ссорой, а сил на неё не было ни у кого. Он лишь молча надеялся, что в этой нулевой видимости они не съедут в кювет или прямо в реку, которых в этом краю, казалось, было бесчисленное множество.

Петя покосился на друга. В свете редких вспышек молний он успел заметить его глаза — покрасневшие, уставшие, с тем злым упорством, которое появлялось у него всякий раз, когда тот решал во что бы то ни стало дожать ситуацию до конца. Он вздохнул, помолчал секунду и всё-таки решился разрядить тишину.

— Слушай… — он попытался придать голосу лёгкость, хотя вышло не очень. — Может, ну его? Свернём на обочину, постоим. Ливень же стеной, нихрена не видно.

Андрей даже не повернул головы. Только сильнее сжал руль.

— Не, — отрезал он. — Я доеду.

— Андрюх, у тебя глаза уже красные как у кролика, — Пётр криво усмехнулся,. — Мы ж не на ралли. Отпуск, как бы.

— Вот именно, — Андрей коротко хмыкнул. — Мой первый нормальный отпуск за хрен знает сколько лет. И я не собираюсь торчать в машине посреди дороги из-за дождя.

— А если мы вообще не туда едем? — осторожно добавил Пётр. — Навигатор же сдох.

Андрей наконец бросил на него взгляд — быстрый и раздражённый.

— Есть. Я видел указатель. А карты я запоминаю знаешь как? На спортивном ориентировании в школе первым всегда был. Доедем. До этого чёртового домика.

После этого он снова уставился в темноту за лобовым стеклом, будто разговор был окончен. Пётр лишь молча отвернулся к своему окну и подумал, что спорить сейчас действительно бесполезно.

Петя понял, что смысла что-то говорить другу нет. Он всегда был таким — с самого знакомства в универе. Всегда прав, всегда впереди всех, всегда знает, как лучше. Мужчина уже несколько раз мысленно проклял себя за то, что вообще предложил Андрею, в кои-то веки, выбраться вместе за город, уехать подальше от всей этой городской и офисной суеты и устроить цифровой детокс. Просто тишина, река, лес — домик, который на фотографиях выглядел так, словно сошёл с рекламного буклета об идеальном месте среди природы.

На заднем сиденье лежали рюкзаки с одеждой и всякой мелочью, в багажнике гремели бутылки пива, которые Пётр уже почти не надеялся выпить сегодня. Он ещё раз тяжело вздохнул, потуже затянул ремень безопасности и уставился в окно. За стеклом мелькала сплошная серая пелена, в которой иногда угадывались тени деревьев и редкие столбы, возникавшие внезапно и так же внезапно исчезавшие. Машина будто плыла вслепую, а дорога под колёсами казалась чем-то условным.

Шум дождя и ровный гул мотора постепенно убаюкивали, а мешанина за окном сливалась в вязкую, тягучую пелену. Сознание начинало проваливаться куда-то между сном и явью, когда небо внезапно разорвала яркая вспышка. В тот же миг машину подбросило, словно они резко налетели на какой-то уступ, и вместо прежнего плавного движения автомобиль дёрнуло, затем ещё раз, и он повёл себя нервно, рывками.

На одно короткое мгновение, в слепящем свете грома, Пётр увидел за окном вовсе не привычный лес, а сплошной поток воды — реку, точнее, речушку, раздувшуюся от дождя и вышедшую из берегов. Чёрная, бурлящая масса неслась с обеих сторон автомобиля, кипя и взбиваясь, будто живая.

— Ну вот! — радостно сказал Андрей, подняв указательный палец, словно только что доказал свою правоту. — Я же говорил, что доедем. Там же вроде мост должен быть, так? Ну, через реку, к дому этому. Считай, уже на месте!

Пётр хотел ответить, но вместо этого прижался к стеклу, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь в серой круговерти за окном. С одной стороны, Андрей мог быть прав, но эти места совсем не походили на живописные пейзажи с фотографий. Впрочем, он сам понимал, что разглядеть что-то в таком ливне было почти нереально.

Так они ехали ещё какое-то время. Дождь постепенно начал стихать, хоть и продолжал монотонно стучать по крыше машины, уже не стеной, а редкими тяжёлыми каплями. За стеклом стали различимы деревья, тёмные кусты, уходящие куда-то вглубь леса, где ночь казалась особенно плотной и глухой. Вспышки молний больше не резали небо так часто, и темнота возвращала себе прежнюю уверенность.

Впереди проступала колея — размокшая от дождя дорога, превращённая в сплошную грязь. Колёса шли тяжело, с чавканьем, но внедорожник упрямо продавливал её, будто подтверждая правоту Андрея. Машина медленно ползла вперёд, оставляя за собой глубокие следы, и Пётр поймал себя на мысли, что с каждым метром он все больше хочет вернуться домой.

Лес вокруг выглядел всё более угрожающим и неприятным. Это был не тот ухоженный, почти открыточный лес с фотографий — светлый, аккуратный, будто специально подготовленный для прогулок. Здесь он был диким, тёмным и каким-то неопрятным. В свете фар из темноты выныривали поваленные деревья, лежащие вдоль дороги, посеревшие от времени и сырости, обросшие странным чёрно-серым мхом. Он цеплялся к коре плотными клочьями, напоминая то ли плесень, то ли обугленную шерсть.

Кусты подступали слишком близко, ветки скребли по бокам машины, и каждый такой звук отдавался внутри неприятным щелчком. Казалось, лес смотрит на них из темноты — молча, безразлично, но внимательно, ожидая, когда они проедут дальше.

Дорога внезапно расширилась, грязная колея перешла в утоптанную землю, и впереди показались первые дома. Невысокие, приземистые, с тёмными окнами и редкими огоньками внутри, они стояли слишком близко друг к другу, словно сбившись в кучу. Машина замедлилась сама собой. Друзья переглянулись, и без слов стало ясно: куда бы они ни приехали, это было точно не то место, которое они видели на фотографиях.

— Пу-пу-пу… — протянул Андрей, нарушив затянувшееся молчание.

Дождь всё ещё бил по машине, оставляя на стекле крупные мутные разводы, сквозь которые дома казались размытыми, почти нереальными. Он отстегнул ремень, наклонился назад и, нащупав в полумраке рюкзак, вытащил из него банку пива. Металл тихо щёлкнул, и он одним длинным глотком осушил не меньше половины, даже не делая паузы. После этого вытер рот тыльной стороной ладони и снова посмотрел вперёд, на тёмную улицу деревни.

Пётр помолчал, потом тихо сказал:

— Мы, кажется, совсем не туда выехали.

Андрей усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

— Бывает.

— Тут, может, хоть подскажут, как обратно выбраться, — продолжил Пётр. — Или где дорога нормальная начинается.

Андрей посмотрел в боковое зеркало, затем вперёд, на тёмную улицу.

— Сейчас дождь уляжется — и поедем, — сказал он. — Но да, спросить можно. Вдруг кто в курсе.

Друг казался Пете спокойным, но он понимал: у Андрея сейчас наверняка внутри бушует буря не меньшая, чем та, в которую они угодили по дороге. Он слишком хорошо знал этот взгляд — внешне собранный, почти равнодушный, и при этом напряжённый до предела, будто любое неосторожное слово могло сорвать стопор.

Найдя на заднем сиденье свой рюкзак, Пётр вытащил дождевик и фонарик и на мгновение замялся.

— Я пройдусь, — сказал он как можно спокойнее. — Гляну, что тут вообще за место.

Андрей бросил на него короткий взгляд и пожал плечами.

— Давай.

— Я быстро, — мужчина уже натягивал дождевик. — Может, хоть дорогу нормальную подскажут.

Он понимал, что другу нужно выдохнуть, а для этого его лучше оставить одного — хотя бы минут на десять. Иногда Андрею было проще справляться со всем в тишине, без лишних взглядов и вопросов, переварить, так сказать, и Пётр давно научился чувствовать такие моменты.

Петя вышел из машины и тут же почувствовал, как дождь липко облепил одежду, несмотря на дождевик. Воздух был тяжёлым, сырым, с запахом мокрой земли и прелых листьев. Он закрыл дверь чуть тише, чем собирался, и на секунду замер, прислушиваясь. Вокруг стояла странная тишина — не полная, но глухая, будто все звуки вязли в сырости ночи. Даже звуки дождя казались приглушенными.

Дома вокруг казались тёмными и неуютными. Низкие, приземистые, они стояли вдоль улицы неровной цепочкой, словно их ставили как придется. В некоторых окнах угадывался тусклый, желтоватый свет, едва пробивавшийся сквозь занавески или грязные стёкла. Он не грел и не звал, а лишь подчёркивал темноту вокруг, делая её глубже. Где-то капала вода с крыш, глухо шлёпаясь в лужи, и этот звук отдавался слишком громко, будто нарушал негласное правило не шуметь.

Петя сделал несколько шагов вперёд, подсвечивая дорогу фонариком. Луч выхватывал из темноты мокрую землю, разбитую колею и крыльца домов. Ему показалось, что за занавесками кто-то стоит, но, присмотревшись, он понял, что это всего лишь игра света и дождя. Или ему так хотелось думать.

Дождь внезапно стал сильнее бить в лицо — или это был резкий порыв ветра, налетевший так неожиданно, что Петя невольно втянул голову в плечи. Капли хлестали по щекам и стекали за ворот, холодя кожу. Он на мгновение остановился, перевёл дыхание и пошёл дальше, стараясь держаться ближе к домам.

Мужчина шёл вдоль старых, покосившихся заборов. Доски в них давно повело, кое-где они держались лишь на честном слове, а за ними угадывались заросшие огороды — тёмные, спутанные, будто брошенные много лет назад. В свете фонарика поблёскивали мокрые листья, кривые стебли и торчащие из земли колья, назначение которых уже невозможно было понять. Эти участки казались тихими и пустыми, словно о них давно забыли.

Дворы выглядели так, словно их забросили много лет назад. Покосившиеся сараи, навесы с провалившейся крышей, старые вёдра и корыта, наполненные дождевой водой, ржавые тачки, утонувшие в грязи. Но при всём этом что-то упрямо выдавало в них остатки жизни: аккуратно прикрытые двери, свежие следы в размокшей земле, кое-где — не до конца убранные вещи, будто хозяева просто отошли ненадолго и вот-вот должны вернуться.

В окнах иногда мелькали силуэты. Неясные, смазанные дождём и стеклом, они появлялись всего на мгновение и тут же исчезали, словно, почуяв взгляд мужчины, старались отойти подальше, спрятаться глубже в доме. Петя каждый раз ловил себя на том, что задерживает дыхание, всматриваясь туда чуть дольше, чем следовало.

Он оглянулся в сторону машины. Андрей всё так же сидел за рулём, неподвижный, как статуя, уставившись в одну точку перед собой. Лишь изредка его рука поднималась, и в слабом свете мелькала банка — Андрей делал очередной глоток, не меняя выражения лица.

Наконец Петя решился и перелез через забор к одному из домов, покосившаяся калитка которого будто вросла в землю. От забора к дому тянулась узкая дорожка, почти исчезнувшая среди зарослей высоких сорняков. Сад выглядел запущенным: ветки яблонь, явно нуждавшиеся в обрезке, свисали очень низко, трава доходила почти до колен, а под ногами лежали потемневшие, изгнившие доски, которые неприятно чавкали при каждом шаге.

Подойдя к крыльцу, он немного помедлил, прислушиваясь. Дождь стучал по крыше, и этот звук казался здесь особенно громким. Петя поднял руку и постучал в дверь — сначала неуверенно, потом чуть сильнее.

— Здравствуйте! Кто-нибудь дома? — дрожащим голосом произнёс он.

В тот же миг ему показалось, что с той стороны раздался звук шагов, осторожный скрип половиц, словно кто-то перемещался по комнате, стараясь делать это как можно тише. Петя сглотнул и поспешил продолжить, боясь, что тишина затянется.

— Мы заблудились, свернули не туда, — сказал он. — Может, вы подскажете дорогу?

Снова раздался скрип, будто человек за дверью подошёл ближе, но всё так же не торопился открывать. Петя почувствовал, как внутри поднимается неловкое, почти детское беспокойство.

— Помогите, пожалуйста, — повторил он, уже тише. — Навигатор отрубился, и со связью что-то…

Он машинально достал телефон и взглянул на экран. Всё та же иконка серых полосок — ни сети, ни намёка на сигнал. Петя убрал телефон обратно и постучал ещё раз, на этот раз чуть настойчивее. Ответа не последовало. Он постоял так пару минут, прислушиваясь к дождю и собственному дыханию, а потом решил вернуться на дорогу и попытать счастья в другом доме.

Развернувшись, он сделал шаг прочь от крыльца — и в этот момент за спиной раздался сухой щелчок замка, а следом медленный, протяжный скрип открывающейся двери.

Петя обернулся. В проёме стоял человек. На голове у него был накинут капюшон — тёмный и большой, из-за чего половина лица тонула в тени. Свет фонарика выхватил лишь подбородок и щёку, и этого оказалось достаточно, чтобы Пете стало не по себе.

Один рукав куртки свисал, так низко, что руки не было видно вовсе. Вторую он держал чуть впереди — дряблую, бледную, с тонкой кожей, будто растянутой поверх костей. Пальцы почти не шевелились, висели неестественно расслабленно. Лицо выглядело иссохшим и морщинистым, но при этом странным, неправильным, словно это был не возраст, а грубый грим, каким в дешёвых фильмах пытаются состарить слишком молодого актёра.

— Здравствуйте, — снова сказал Петя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы заблудились. Не подскажете, как отсюда выбраться?

Человек молчал. Он смотрел на Петра из-под капюшона неподвижно и внимательно, не моргая, будто оценивал его или прислушивался к чему-то, что слышал только он. Петя поймал себя на мысли, что этот взгляд давит сильнее любых слов, и машинально сделал шаг назад, не отрывая глаз от тёмного проёма.

— У нас тут машина, — собрав остатки самообладания, продолжил мужчина. — Ехали в одно место, на выходные… домик у реки сняли. Но, видимо, свернули не туда и заехали к вам.

Он сам не понял, зачем это сказал, будто оправдывался. Петя поднял фонарик и перевёл луч в сторону дороги, туда, где стояла машина. Свет скользнул по мокрой улице, по фасадам домов — и в этот момент последние капли решимости окончательно покинули его.

Из темноты начали выходить силуэты. Сначала один, затем ещё, и ещё. Те дома, что секунду назад казались пустыми и безжизненными, словно медленно оживали. Фигуры появлялись у крылец, из-за углов, между заборами. Куртки с капюшонами, балахоны, тяжёлые складки мокрой ткани. Люди выглядели неправильными, искривлёнными — кто-то стоял с перекошенными плечами, у кого-то рука висела слишком низко, будто не на своём месте. Они не спешили, не суетились, просто выходили и останавливались, глядя на него.

Петя на мгновение задержал луч на одной из фигур, стоявшей по другую сторону дороги. В свете фонарика он успел разглядеть нечто странное — будто кожа на лице была натянута как маска. Человек медленно поднял руку, закрывая лицо от света.

— А знаете… — Пётр нервно усмехнулся и сделал шаг назад. — Не парьтесь. Мы тут… это… сами разберёмся, ага.

Он отступил ещё на шаг, затем развернулся и почти бегом направился обратно к дороге, стараясь не оглядываться, хотя спиной чувствовал их взгляды — тяжёлые, липкие, будто они касались кожи.

Добежав до машины, Петя сдёрнул с себя дождевик и буквально ввалился внутрь, захлопнув дверь так, что машина слегка качнулась.

— Эй, холодильником так хлопать у себя будешь, — буркнул Андрей.

По голосу было слышно, что он уже успел переварить свою неудачную навигацию. На приборной панели лежали две пустые банки из-под пива, ещё одна стояла в подстаканнике, наполовину пустая — явное доказательство того, что напряжение он снимал проверенным способом.

— Андрюх, тут это… — Петя пытался отдышаться, слова сбивались. — Хрень какая-то происходит.

Андрей повернул к нему голову, прищурился.

— В смысле?

— Там люди, — Петя кивнул в сторону домов. — Они… странные. Косые какие-то, стремные, как зомби.

— Пьяные, что ли? — Андрей усмехнулся.

— Да не в этом дело, — Пётр сглотнул. — Они какие-то… кривые. Как будто… не знаю. Как из какого-то фильма ужасов.

Андрей молча сделал глоток, поставил банку в подстаканник и посмотрел в лобовое стекло. За стеклом дождь всё ещё шёл, но между потоками воды угадывались тёмные фигуры у домов.

— Слушай, — сказал он после паузы. — Ты, походу, просто перенервничал.

Андрей бросил взгляд в зеркало заднего вида, потом снова на дорогу впереди.

— Дождь, ночь, чёрт знает где, — продолжил он уже спокойнее. — Неудивительно, что всякая хрень мерещится.

— Да мне не мерещится, — Пётр вытер ладонью лицо, оставив мокрый след.

— Местные, — пожал плечами Андрей. — В глуши народ странный бывает. Особенно когда к ним ночью кто-то ломится.

Он взял банку, сделал небольшой глоток и поморщился.

— Давай уж до утра тут перекантуемся, — добавил он. — А там уж осмотримся, развернёмся и поедем обратно. Нечего кипишить.

Пётр хотел возразить, но слова застряли где-то в горле. Он ещё раз посмотрел в окно — и ему показалось, что между домами фигур стало еще больше. Но доказывать что-то сейчас было бесполезно, он просто хотел убраться отсюда.

— Андрюх, давай сваливать, — Пётр повернулся к нему всем корпусом. — Серьёзно. Мне это место вообще не нравится.

— Куда сваливать? — Андрей кивнул на банку в руке. — Я уже пива навернул. Не поеду.

— Да плевать на пиво, — Пётр повысил голос, тут же осёкся и заговорил тише. — Там реально стремные люди. Я к одному подошёл — он, словно зомби какой-то. А потом из домов начали выходить остальные, такие же. Все такие… будто из могил повылезали.

— Петя, — Андрей устало вздохнул, — мы ехали шесть часов под ливнем. Ты пошёл шляться по чужим дворам ночью. Конечно, тебе теперь всякая хрень мерещится.

— Мне не мерещится, — упрямо сказал Петя. — Я видел одного из них вблизи….он…

— Да я понял тебя - “стремный и косой”, — Андрей пожал плечами. — Больные, старые, нелюдимые. Места глухие. Может тут кровосмешение у них, как у бульдогов англицских.

— Вот именно, — резко ответил Петя. — Глухие места и стремные люди. Ты ужасы вообще не смотришь, что бывает, когда туристы в такие места забредают?

Андрей помолчал, потом снова взял банку и сделал глоток.

— Слушай, я сейчас никуда не поеду, — сказал он спокойно. — Уже всё.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Переночуем в машине, а утром уже решим.

— А если они…

— Петя, — перебил Андрей, — хватит. Лучше поспи. Утро всё расставит по местам.

Петя отвернулся к окну. Ему казалось, что в темноте он различает движение — не раскачиваемые ветром ветви и не косые полосы дождя, а что-то другое, более плотное, собранное в фигуры. Силуэты то исчезали, то снова проступали.

Андрею, казалось, было всё равно. Он откинул сиденье, прикрыл глаза и неторопливо тянул пиво, будто дождь, лес и эта чужая деревня остались где-то за пределами машины.

— Включи-ка дальний, — попросил Петя, не отрывая взгляда от стекла.

— Чё? — буркнул Андрей, не открывая глаз. — А аккум если сядет?

— Включи, говорю, — настойчивее сказал Петя. — У меня нехорошее предчувствие.

Андрей раздражённо выдохнул, щёлкнул переключателем и поднял взгляд вперёд. Свет фар резко вырвал из темноты дорогу.

— Чё за нахер… — пробормотал он.

— Это они… — тихо сказал Петя.

Прямо перед машиной, в белом, беспощадном свете фар, стояли люди. Много людей — не меньше пары десятков. Они словно высыпались из домов и из темноты между ними, заполнив дорогу сплошной, неровной стеной. Казалось, свет застал их врасплох: фигуры замерли, кто-то инстинктивно отвернулся, кто-то прикрыл лицо рукой, кто-то просто застыл, неловко сутулясь под дождём.

Они не кричали, не махали руками, не делали ни шага вперёд. Просто стояли — молча, тесно. И от этого молчания становилось только хуже.

В свете фар они выглядели не как толпа, а как нечто слепившееся из отдельных, плохо совпадающих друг с другом форм. Куртки и балахоны висели на телах странно, будто под тканью скрывалось больше — или меньше — чем должно было быть. Где-то плечи казались слишком широкими и угловатыми, где-то руки — непропорционально длинными, сгибающимися не там, где привык видеть глаз.

Лица почти не различались. Капюшоны и дождь скрывали их. Но даже те немногие, что попадали под прямой свет, выглядели неправильно: кожа тусклая, будто покрытая тонкой матовой плёнкой, без живого блеска. Щёки и лбы казались натянутыми, словно поверх чего-то твёрдого, а мимика — застывшей, не предназначенной для человеческих эмоций.

У некоторых из фигур угадывались странные утолщения под одеждой — бугры, будто наросты, повторяющие форму мышц, но искажённые, словно слепленные наспех. Рукава на нескольких из них висели пустыми, прижатыми к телу, а из-под других, наоборот, проступали контуры чего-то лишнего, чужеродного, будто конечность продолжалась дальше положенного.

Они стояли слишком неподвижно. Не переминались, не поправляли одежду, не отводили взглядов. Только дождь стекал по ним, подчёркивая углы и изгибы, собираясь в тонкие, вязкие дорожки.

Пете вдруг пришла в голову нелепая мысль: будто эти люди не привыкли находиться на свету. Будто тьма была для них естественной средой, а фары машины — грубым вторжением, вырвавшим наружу то, что не должно было быть увиденным целиком.

— Эй, товарищи… — голос Андрея прозвучал неожиданно громко и чуждо даже для него самого. — Мы тут, это… заплутали.

Он приоткрыл окно и высунулся наружу, обращаясь к толпе.

— Ты чего?! — всполошился Петя. Он схватил друга за плечо и резко потянул обратно в салон. — Закрой!

Окно с глухим стуком встало на место. Андрей моргнул, будто только сейчас понял, что сделал.

— Чего это они… — растерянно пробормотал он, всматриваясь вперёд сквозь лобовое стекло.

— А я что тебе говорил?! — сорвался Петя. — Это какие-то… я не знаю, хрен пойми кто, но нам надо валить. Прямо сейчас.

Андрей не ответил. Он молча пристегнулся, повернул ключ зажигания, и мотор отозвался глухим, напряжённым рычанием. Машина дёрнулась, колёса хлюпнули в грязи, и он начал разворачиваться на узкой дороге.

Петя перегнулся через спинку сиденья и включил фонарик, пытаясь светить назад, туда, где только что стояла толпа. Луч дрожал, выхватывая из темноты мокрый гравий, заборы и серые фасады домов.

И людей.

Когда свет фар перестал бить им в лица, они словно очнулись. Фигуры медленно, почти лениво пришли в движение. Не рывком, не бегом — шаг за шагом, неуклюже, будто каждое движение давалось им с усилием. Кто-то тянул ногу, кто-то двигался рывками, с короткими паузами, словно прислушиваясь к собственному телу.

Машина рванула вперёд, насколько это вообще было возможно на раскисшей дороге. Колёса скользили, грязь хлестала по аркам, двигатель надрывно выл, будто сам понимал, что сейчас от него зависит слишком многое. Вскоре толпа скрылась в темноте.

Андрей молчал. По его лицу пробегали тени самых разных эмоций — растерянность, злость, упрямство, страх. Некоторые из них Петя видел впервые, и от этого становилось не по себе. Но он не мог позволить себе отвернуться: фонарик всё так же был направлен через заднее стекло, словно слабый, но единственный заслон от того, что могло идти следом.

Внезапно машину резко дёрнуло, и Андрей вдавил тормоз так, что Петю едва не швырнуло на заднее сиденье.

— Приехали… — глухо произнёс Андрей и откинулся на спинку.

Петр обернулся вперёд.

Та самая речушка, которую они переехали по мосту, больше не походила на реку. Она взбесилась, разлилась сплошным мутным потоком воды и грязи, несущимся с бешеной скоростью. Вода доходила почти до самого настила, захлёстывая его тяжёлыми, коричневыми волнами.

Деревянные доски ходили ходуном, сталкиваясь и скрипя под напором, а опоры моста трещали и стонали, словно готовые развалиться в любую секунду.

— Не получится проехать? — спросил Петя, хотя ответ был очевиден.

— Не вариант, — кивнул Андрей. — Нам ещё повезло, что мы вообще сюда заехали по такой развалине, — он коротко ткнул подбородком в беснующийся поток воды и грязи, бьющего в старое дерево моста.

— И что теперь делать? — тихо спросил мужчина.

Андрей не ответил. Он лишь глубоко вздохнул, достал телефон и машинально провёл пальцем по экрану. Тот загорелся и тут же погас. Ни связи, ни навигации — глухо, как и прежде.

В салоне повисла плотная, липкая тишина, нарушаемая только стуком дождя и глухим рокотом воды за бортом.

— Придётся ночевать тут, — наконец озвучил мысль обоих Петя. — Может, фары оставим? Эти… — он запнулся, подбирая слово, — они вроде темноты держатся.

— Аккум сядет, — покачал головой Андрей. — И тогда вообще машина в гробик превратиться.

— Тогда давай по очереди дежурить, — Петя поднял фонарик. — У меня ещё один есть, помощнее, в рюкзаке. Может, хватит на ночь.

Андрей задумчиво хмыкнул, потянулся к бардачку и начал рыться внутри. Бумажки, старые чеки, какие-то провода, мелкий фонарь. Наконец он вытащил небольшой красный цилиндр с потёртой наклейкой.

— Это что? — насторожился Петя.

— Шашка, — ответил Андрей. — Сигнальная.

— Откуда?..

— Брат сунул, — сказал Андрей. — Когда в прошлом году в область катался на объект с проверкой. Сказал: «пусть валяется, вдруг пригодится». Я и забыл про неё.

Он повертел цилиндр в руках и положил между сиденьями.

— Ну, — добавил он после паузы, — на всякий случай пусть будет.

— Кто первый дежурит? — спросил Петя.

— Давай ты спи, — махнул рукой Андрей. — Я всё равно пока ни в одном глазу.

Он потянулся назад и выудил ещё одну банку пива.

— Уверен? — Петя кивнул на пустые банки, рассыпанные по приборной панели. — А то ты уже нормально так высосал.

— Спи давай, — отрезал Андрей. — Я нормальный.

Он начал расставлять фонари на приборной доске, выстраивая их так, чтобы свет бил вперёд и по бокам. Один закрепил между подголовниками, другой упёр в лобовое стекло.

— Если что — разбужу, — буркнул он, не оборачиваясь.

Петя хотел что-то сказать, но передумал. Он натянул куртку, устроился на сиденье и всё же оставил фонарик рядом, под рукой, будто он спасти его в случае чего. Дождь барабанил по крыше, сквозь него еле слышался убаюкивающий шум ветвей на ветру.

Мужчина не заметил, как в какой момент провалился в сон.

Он шёл по деревне. Дождя не было — стояла мёртвая, плотная тишина, такая, что собственные шаги отдавались где-то в гуине черепа. Дома темнели по обе стороны дороги, перекошенные, с пустыми окнами. Ни света, ни движения. Даже ветер будто обходил это место стороной.

— Андрей? — позвал он, и его голос утонул, не оставив эха.

В одном из домов горел тусклый, желтоватый свет. На мгновение в окне появилось знакомое лицо.

— Андрей! — он двинулся к дому.

Мужчина постоял у окна, словно не замечая друга, после чего скрылся в глубине дома. Петя подошёл ближе, ступил на крыльцо — и в тот же миг доски под ногами хрустнули и исчезли.

Падение было коротким, но тяжёлым. Он ударился о что-то твёрдое, холодное — и сразу понял, что это “что-то” движется. По коже пробежало мерзкое ощущение, будто к нему прижались десятки, сотни мелких лапок. Они перебирали, скользили, цеплялись — ощущение было невыносимым и ужасающим.

Петя задышал рвано, судорожно, вслепую шаря рукой по полу. Пальцы наткнулись на фонарик.

Свет вырвал из темноты “логово”.

Пол был покрыт извивающейся массой. Насекомые — если их вообще можно было так назвать — напоминали многоножек, сколопендр, кивсяков, но были в разы больше. Толстые, сегментированные тела блестели влажным хитином, лапки работали слаженно, как единый организм. Они ползли друг по другу, по стенам, по потолку — и стены, казалось, дышали вместе с ними.

Они были везде, а впереди, в глубине этого шевелящегося кошмара, стоял Андрей.

— Андрей… — выдавил Петя.

Тот медленно повернулся.

И тогда Петя увидел, как по его лицу ползут насекомые. Они выползали из-под воротника, из-под кожи, заполняли рот, глазницы, облепляли щёки и лоб, будто примеряя его лицо на себя. Андрей пытался что-то сказать, но вместо слов наружу вырвалось лишь сухое шуршание.

Свет дрогнул. И в этот момент Петя проснулся.

На улице уже было светло. Серый, размытый рассвет просачивался сквозь лобовое стекло, не принося с собой ни тепла, ни успокоения. Дождь всё так же бил по крыше машины, отбивая ровный, убаюкивающий ритм, словно не давая окончательно выбраться из сна.

Рядом дремал Андрей. Укутавшись в куртку, он посапывал, растянувшись на сиденье настолько, насколько позволял тесный салон. Лицо было спокойным, почти умиротворённым — таким, каким Петя редко видел его в последние годы.

Откуда-то сзади доносился глухой, непрерывный гул.

Петя обернулся и посмотрел через заднее стекло. Поток за машиной всё ещё бушевал — мутная масса воды и грязи катилась с той же силой. Казалось, река даже не думала стихать, наоборот — набирала ярость, заполняя собой всё пространство за мостом.

— Эй… — тихо сказал Петя и слегка тронул Андрея за плечо. — Ты чего, уснул?

Андрей недовольно заворочался, пробормотал что-то нечленораздельное и открыл глаза.

— А? Чего… — он потер лицо ладонями и зевнул. — Ну… уснул, да. И что?

— Ты же дежурить собирался.

— Да ладно тебе, — Андрей попытался усмехнуться, но вышло вяло. — Всё же нормально. Ничего не случилось.

Он потянулся, скрипнув спинкой сиденья, и бросил взгляд вперёд, потом — вбок, в боковое зеркало. Лицо его постепенно посерьёзнело.

— Блин… — тихо выдохнул он.

— Что? — сразу напрягся Петя.

— Да я на реку смотрю, — Андрей кивнул назад. — Вода вообще не думает сходить.

Петя тоже обернулся. Поток всё так же кипел и бурлил, тяжело ударяясь о опоры моста.

— Значит, не показалось, — сказал он. — Мы всё ещё отрезаны.

Андрей молча кивнул. Он снова взглянул на воду, потом на тёмные силуэты домов впереди.

— Ладно, — наконец сказал он. — Значит, будем думать.

После утренних процедур и скорого завтрака из закуски, припасённой к пиву, они какое-то время молча сидели в машине, обдумывая, что делать дальше. Ночь вроде бы осталась позади, но ощущение опасности никуда не делось — оно просто стало менее явным, притушенным серым светом утра.

— Может, за деревней есть ещё проезд, — наконец сказал Петя. — Может получится объехать, выйти к другой дороге.

Андрей поморщился и покачал головой.

— Мне вчерашних местных хватило, если честно. Я туда больше не хочу.

— Они света боялись, — упрямо заметил Петя. — Фары их точно смутили. Может, днём вообще не вылезут.

Андрей бросил взгляд на небо. Оно было тяжёлым, серым, будто затянутым покрывалом. Солнечный свет только начинал пробиваться сквозь плотные облака.

Он вздохнул, провёл рукой по лицу и завёл двигатель.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем.

Машина тронулась с места и медленно покатилась в сторону деревни, навстречу влажному, настороженному утру.

Окрестности выглядели так, словно из них выкачали все краски. Мир вокруг утонул в серых, выцветших оттенках — не утренних, не туманных, а каких-то усталых, измождённых. Даже небо нависало низко, давя на землю тяжёлым свинцовым потолком.

Деревья вдоль дороги росли криво и беспорядочно, будто их долго тянули в разные стороны. Стволы были перекручены, изломаны, местами покрыты плотным серым налётом, в котором проступали чёрные прожилки мха и чего-то ещё — скользкого, влажного, цепляющегося за кору, как за открытую плоть. Ветви тянулись в стороны неравномерно, словно искали опору, но находили только пустоту.

Чем ближе они подъезжали к деревне, тем сильнее менялся лес. Пространство будто сжималось, становилось плотнее, тяжелее. Формы теряли привычную логику: деревья росли слишком близко друг к другу, переплетались кронами, нависали над дорогой, как деформированные ребра. Земля под ними казалась вздувшейся, неровной, словно под слоем грязи что-то медленно шевелилось.

Пете вдруг пришла в голову странная, неприятная мысль: деревня напоминала загноившуюся рану. Не просто чуждое место, а источник заражения, отравляющий всё вокруг. Лес рядом с ней был уже не просто диким — он выглядел больным, заражённым.

У самого въезда в деревню они остановились.

При дневном свете дома выглядели иначе — хуже чем во мраке. Ночью темнота скрывала детали, оставляя место догадкам, а теперь серый утренний свет безжалостно вытаскивал наружу всё сразу. Покосившиеся стены, облезлая краска, тёмные пятна сырости, окна без занавесок, смотрящие наружу пусто и глухо.

Общий вид создавал ощущение не просто заброшенной деревни, а места, где жизнь когда-то оборвалась резко и не до конца. Как будто люди ушли отсюда внезапно, оставив после себя оболочки домов — пустые, но всё ещё хранящие следы присутствия.

Они переглянулись, но ничего не сказали.

Машина медленно тронулась вперёд, почти бесшумно катясь по размокшей дороге. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием шин и редким скрипом подвески.

Петя вглядывался в дома. Некоторые выглядели заброшенными годы назад: заколоченные окна, провалившиеся крыши, заросшие дворы. Другие же наоборот, казались обитаемыми — на крыльцах валялась всякая мелочевка, под навесами темнели брошенные инструменты, где-то висели перекошенные калитки, будто их открывали совсем недавно.

— Странная она… — негромко сказал Петя, не отрывая взгляда от домов.

Андрей сжал руль и скривился.

— Мне тут вообще не по себе, — буркнул он. — Я даже смотреть по сторонам не хочу. Хочется просто проехать и всё.

Машина медленно ползла вперёд.

Петя продолжал осматривать улицу. В некоторых домах двери были приоткрыты, и за ними темнела густая, почти осязаемая тьма. В окнах — тоже. Иногда ему казалось, что там что-то меняется: тень отодвигается глубже, силуэт исчезает, будто тот, кто стоял внутри, отступал вглубь дома, едва почувствовав на себе взгляд.

Никто не выходил. Никто не звал. И от этого деревня казалась не пустой, а затаившейся.

Иногда Петя замечал другие мелочи: на дороге попадались следы, похожие на отпечатки, но слишком размытые, чтобы понять, чьи они; где-то под навесами висели тряпки или одежда; в одном из дворов он увидел перевёрнутую тачку, наполовину ушедшую в землю, словно её бросили прямо на ходу.

Чем дальше они ехали, тем реже становились дома. Улица сужалась, дорога теряла чёткие края и постепенно переходила в утоптанную колею.

Сначала исчезли заборы, потом дома стали отступать от дороги, прячась за деревьями, а вскоре и вовсе превратились в тёмные силуэты на фоне серого леса. Последний дом стоял особняком, перекошенный, с выбитым окном, и когда машина поравнялась с ним, Петя поймал себя на странном ощущении, будто изнутри за ними кто-то провожающе смотрит.

За ним началась тишина иного рода — не деревенская, а лесная. Даже дождь здесь звучал глуше, словно ветви и кроны перехватывали каждый звук. Колея сузилась, стала вязкой, а воздух заметно похолодел. Деревня осталась позади, но ощущение чужого присутствия не исчезло, напротив — стало плотнее.

Машина сначала замедлилась, а потом вовсе остановилась, будто Андрей инстинктивно снял ногу с педали, не отдавая себе отчёта почему. Двигатель продолжал тихо работать, но дальше ехать не хотелось — словно что-то впереди негласно обозначило границу.

Они несколько секунд сидели молча, прислушиваясь. Впереди начинался лес.

Он не выглядел продолжением дороги — скорее преградой. Деревья стояли слишком плотно, ствол к стволу, без привычных просветов. Кроны смыкались так низко, что свет едва пробивался внутрь, застревая где-то на краю, не доходя до земли. Казалось, лес начинался резко, без перехода, как стена, возведённая нарочно.

Стволы были искривлёнными и напряжёнными, будто деревья росли, сопротивляясь чему-то изнутри. Кора местами покрыта тем же серым налётом и тёмными, почти чёрными прожилками, что и у деревьев вокруг деревни. Где-то он собирался в плотные пятна, где-то стекал вниз, словно застывшие потёки.

Подлесок выглядел странно пустым — ни травы, ни привычного мусора из веток и листвы. Только влажная, тёмная земля и ощущение, что под ней что-то есть. Не движение — присутствие.

Петя поймал себя на том, что ему не хочется смотреть вглубь леса слишком долго. Было чувство, будто оттуда тоже смотрят в ответ — терпеливо, без спешки, зная, что время всё равно на их стороне.

— Приехали… — проговорил Петя.

— Пу-пу-пу, — отозвался Андрей без всякого энтузиазма.

— Что дальше делать будем? — мужчина приоткрыл окно и высунулся наружу, будто это могло помочь разглядеть дорогу или найти хоть какой-то выход.

В лицо тут же ударил сырой, холодный ветер. Капли дождя, словно почуяв добычу, с удвоенной силой захлестали по волосам и лбу, заставляя зажмуриться и поспешно отдёрнуться обратно в салон.

— Не знаю, Петь… не знаю, — Андрей держал руки на руле и смотрел куда-то вниз, будто пытался что-то просчитать или собрать мысли в кучу. — Но тут точно не вариант проехать. Давай возвращаться.

Он включил передачу, и машина медленно развернулась, с трудом описывая дугу на раскисшей дороге, после чего поползла обратно — навстречу деревне.

— Ну и что теперь? — нарушил тишину Петя. Он не смотрел на Андрея, уставившись в серую стену леса позади.

Андрей некоторое время молчал. Двигатель ровно урчал, дождь тихо барабанил по крыше, и от этого молчание казалось ещё мрачнее.

— Можно попробовать у реки переждать, — наконец сказал он. — Через мост всё равно сейчас не проехать… сам видел.

Петя кивнул.

— То есть просто ждать будем?

— По сути, да. — Андрей пожал плечами. — Пока вода не уйдёт. Может, к вечеру. Может, к ночи.

— Еда есть, — после паузы добавил Петя. — И к реке… эти вчерашние вроде не подходили.

Андрей хмыкнул.

— Вот именно. Если уж где и пересидеть, то там. В деревне мне как-то… — он запнулся, подбирая слово, — не по себе.

Он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, будто проверяя, не появился ли кто за машиной.

— Ладно, — выдохнул Петя. — Попробуем. Авось прокатит.

Андрей молча кивнул и машина двинулась дальше.

Когда они снова въехали в деревню, Петю накрыло почти сразу. Ничего не изменилось — те же серые дома, та же размытая дорога, тот же дождь, — но ощущение было совсем другим.

Он ловил себя на том, что старается не смотреть в окна домов. В тёмных проёмах, за приоткрытыми дверями и провисшими занавесками чувствовалось чьё-то присутствие. Никто не выходил, никто не двигался открыто, но воздух был наполнен этим невидимым вниманием.

— Андрюх… — тихо сказал Петя. — Давай побыстрее.

Андрей что-то пробурчал себе под нос, не разобрать — то ли ругательство, то ли просто выдох раздражения. Он чуть сильнее нажал на газ, и в тот же момент машина дёрнулась и заглохла.

— Да вы издеваетесь… — процедил он.

Машина остановилась резко, но не рывком — будто сама решила, что дальше ехать не стоит.

Петя поднял глаза и похолодел. Они стояли аккурат напротив того самого дома, у которого вчера он встретил странного мужика.

Дом выглядел ещё хуже при дневном свете: перекошенное крыльцо, тёмный проём двери, словно нарочно распахнутый, и окна — пустые, но при этом не мёртвые. Петя был готов поклясться, что именно из них за машиной сейчас наблюдают.

Он сглотнул и не сразу смог выдавить из себя:

— Андрей… только не говори, что ты специально остановился.

Андрей не ответил. Он лишь посмотрел на Петю так, что сразу стало ясно — вопрос был глупый. И без слов было понятно: он бы сейчас отдал что угодно, лишь бы машина не стояла здесь.

В этот момент лампочки на приборной панели вспыхнули разом — все, от чеков до индикаторов, — словно кто-то на долю секунды подал в систему лишнее напряжение. А потом так же одновременно погасли.

Андрей выругался сквозь зубы и несколько раз провернул ключ.

— Контакт, — сказал он, скорее себе, чем Пете. — Или масса. Влага… тут всё сырое, могло где-то замкнуть.

Он постучал ладонью по рулю, будто это могло помочь.

— Если бы аккумулятор сел, стартер бы даже не дёрнулся, — добавил он уже тише. — А тут…

Он замолчал и снова посмотрел на приборку, ожидая, что она оживёт. Но та оставалась мёртвой — тёмной, пустой, словно в машине больше и не было электроники.

Петя поймал себя на мысли, что тишина снаружи изменилась. Она будто сжалась, стала настороженной. Даже дождь, казалось, стучал глуше.

— Попробуй ещё раз, — тихо сказал он.

Андрей медленно повернул ключ, но ничего не произошло.

Мужчина попробовал ещё и еще, пока стартер коротко не щёлкнул — будто машина на секунду вспомнила, как заводиться, — и тут же снова умер.

— Видишь? — сказал он уже увереннее. — Скорее всего масса или свечи. Я гляну, подожди.

— Может, не надо… — начал Петя, но Андрей уже тянулся к ручке двери.

Дверь хлопнула громче, чем хотелось бы. Звук разошёлся по улице и будто повис между домами. Андрей обошёл машину спереди, откинул капот.

Петя остался в салоне. Он машинально посмотрел на ближайший дом. Окна тянулись тёмными прямоугольниками, и в одном из них ему показалось движение. Не фигура, не человек — скорее смазанный сдвиг тени, как если бы кто-то отступил вглубь комнаты, почуяв взгляд.

— Андрюх… — негромко позвал он. — Ты там быстро?

— Сейчас, — отозвался тот из-под капота. — Почти готово, тут хрень была какая-то.

Петя перевёл взгляд дальше по улице. Теперь дома не выглядели пустыми — просто закрытыми. Как если бы в каждом из них кто-то был, но старательно не подходил к окнам. Это ощущение возникло само собой, без причины, и оттого было особенно неприятным.

Он вдруг понял: пока они сидели в машине, деревня словно терпела их присутствие. А теперь один из них вышел наружу — и что-то в этом равновесии сдвинулось.

— Андрей… — сказал он уже громче. — Давай назад.

Андрей выпрямился, вытер руки о штаны и только теперь оглянулся — и по его лицу сразу стало понятно: он почувствовал то же самое:

— Сейчас, Петь. Я ещё кое-что гляну. Пару минут.

Он снова склонился под капот и почти сразу исчез из поля зрения — осталась только его спина да поднятая крышка, отсекающая улицу, как ширма.

Петя смотрел на дома — ближайший, потом дальше, что были вверх по улице. Теперь движения было уже не списать на воображение. За мутными стёклами что-то перемещалось: не рывками, не резко, а медленно, будто люди внутри старались идти так, чтобы их не было видно. Он переводил взгляд с одного окна на другое, но всякий раз опаздывал — дождь смазывал очертания, превращая всё в серую, дрожащую кашу. Казалось, сама непогода вставала между ним и деревней, скрывая детали, но подчёркивая присутствие.

Он почувствовал, как внутри поднимается знакомое, липкое напряжение.

— Андрюх… — позвал он, не повышая голос.

Ответа не было.

С улицы донёсся глухой звук — не удар, не шаг. Что-то вроде короткого, тяжёлого шороха где-то спереди машины, ближе к бамперу. Петя напрягся.

— Андрей? — уже громче.

Тишина. И почти сразу, будто в ответ на его голос, в доме справа хлопнула входная дверь. Не резко — основательно, с весом, словно её закрыли медленно, но с намерением. Звук был слишком отчётливым, слишком близким.

Петя замер, глядя на тёмный проём крыльца, из которого ещё секунду назад, казалось, ничего не происходило. Теперь же дверь была закрыта, а улица — пуста.

— Андрей… — произнес он в третий раз, уже почти шёпотом.

Петя не двинулся с места. Он так и сидел, вжавшись в спинку сиденья, глядя в тёмный проём крыльца. Мысли о том, чтобы выйти наружу и проверить не было — будто подсознательно он запрещал себе даже думать об этом. В голове возникла странная надежда: может, он всё ещё спит, что это просто сон.

Петя медленно перевёл взгляд на капот. Там, где минуту назад стоял Андрей, оставалась только мокрая земля и тёмные очертания домов. Но он почти не думал о друге. Его тревожило другое — пустота улицы, тени в окнах, приглушённый шум дождя, странное ощущение, что где-то рядом кто-то или что-то наблюдает.

— Всё это реально… — сказал он себе тихо, но это не принесло облегчения.

Петя не сразу понял, сколько времени сидит, уставившись в лобовое стекло. Мысли шли по кругу, цепляясь одна за другую. Он представлял, как из-за капота поднимется фигура. Или как в дверях ближайшего дома появится движение, едва заметное, краем зрения. Он понимал, что накручивает себя, но остановиться не мог.

Он медленно открыл дверь. Холодный воздух и дождь ударили в лицо, возвращая ощущение реальности. Петя вышел и обошёл машину, держась ближе к кузову. Поднятый капот тёмным пятном выделялся впереди. Под ним было пусто.

— Блин… — тихо проговорил он.

Грязь под ногами была разрыта, но следы расползались и терялись в воде. Нигде — ни движения, ни признаков того, что здесь только что стоял человек. Андрея не было.

Петя огляделся ещё раз, стараясь понять, куда его друг мог деться. Деревня выглядела всё так же заброшенной: покосившиеся дома, облезлые стены, тёмные окна. Но теперь, при свете дня, стали заметны мелочи, которые ночью ускользнули.

У одного из домов на крыльце были свежие следы в грязи — не старые, не размытые дождём. Чуть дальше, за забором, виднелась вытоптанная тропинка к сараю. В одном из окон была приоткрыта форточка, и занавеска внутри едва заметно шевелилась от ветра.

Петр вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Скрытно — из-за штор, из тёмных проёмов, из глубины домов. Он не видел лиц, но ощущал взгляды сразу со всех сторон, будто деревня следила за каждым его движением.

Внезапный приступ паники захлестнул его. Мужчина развернулся и быстрым шагом пошёл прочь, к реке, стараясь не оглядываться. Грязь тянула ноги, дождь бил в лицо, но он упрямо шёл вперёд, понимая, что среди домов оставаться нельзя.

Пётр почти бежал, спотыкаясь о колеи, наполненные мутной водой. Дома остались позади, но ощущение пристальных взглядов из тёмных окон не отпускало — будто их провожали молча, не двигаясь, просто наблюдая, как он уходит.

Он не заметил, как вышел на дорогу, ведущей мосту. Со всех сторон его окружал лес, подступающий почти к самой обочине.

Дорога была пустынна. Дождь всё так же стучал по грязи, превращая её в жидкое месиво, но хоть здесь было больше света — небо, хоть и затянутое тучами, давало рассеянный, серый отсвет. И всё же…

Когда он наконец осмелился бросить взгляд через плечо, домов уже почти не было видно — лишь силуэты крыш виднелись через плотную пелену дождя. Серая колея, размытая до состояния жидкой грязи, тянулась назад, в ту сторону, где остался Андрей, машина и весь тот кошмар.

Но облегчения не наступило. Лес вокруг был не лучше.

Даже при свете дня под сомкнутыми кронами царил полумрак. Свет пробивался скудно, не рассеивая тени, а лишь подчёркивая их глубину. Воздух был густым, влажным, с запахом прелой листвы и чего-то кисловатого, напоминающего забродившую землю.

Петя шёл вдоль колеи, стараясь не смотреть по сторонам слишком пристально. Но периферией зрения он замечал детали, от которых кровь стыла в жилах.

Стволы деревьев были покрыты тем же серым налётом, что и вблизи деревни, но здесь он казался живее, почти органическим. Чёрные прожилки мха, толстые, выпуклые, тянулись по коре снизу вверх, будто корни, растущие наружу. И иногда — всего на мгновение — ему казалось, что они шевелятся.

Не от ветра — его почти не было. А сами по себе, едва уловимыми волнами, словно под ними что-то перетекало. Как вены, по которым течёт не кровь, а что-то густое, тёмное, чужое.

Он прислонился к дереву, чтобы перевести дух, и тут же отшатнулся. Кора под пальцами была не просто влажной — она была тёплой, почти живой на ощупь. А те самые прожилки, крупные, как палец, пульсировали слабым, но различимым ритмом.

Петя отдернул руку, почувствовав тошнотворный холодок внутри. Это не галлюцинация. Лес не просто болел — он был заражён чем-то, что проникало в каждую щель, в каждое дерево, в саму землю.

Он замер, не в силах оторвать взгляд. Прожилка действительно изгибалась, меняла направление, будто чувствовала его присутствие. А следом за ней — другая, и ещё… Они тянулись от земли, из-под корней, оплетали дерево, уходили выше, в темноту кроны.

И тогда Петя заметил нечто ещё более жуткое: между деревьями, в самой гуще теней, мелькнуло что-то бледное, похожее на лицо. Не человеческое — слишком вытянутое, с тёмными впадинами вместо глаз. Оно возникло на секунду и тут же растворилось, будто его и не было.

Он не стал ждать, рванув вперёд, к мосту, к реке, к единственному месту, которое хоть как-то казалось знакомым и хоть немного безопасным. Ему казалось, что даже лес следит за ним бесчисленным множеством глаз.

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Петя добежал почти до самого въезда на мост. Деревянные перила уже виднелись впереди, а за ними — бурлящая коричневая масса воды, с рёвом несущаяся под настилом.

И тут паника, которая гнала его вперёд слепым вихрем, начала отступать, сменяясь ледяной, тошнотворной ясностью.

— Что я делаю? — проговорил мужчина вслух.

Он остановился, упираясь руками в колени, пытаясь отдышаться. Дождь бил по спине, стекал за воротник, но теперь это ощущение, казалось, немного отрезвляет его разум..

Он обернулся и посмотрел назад, туда, где за пеленой дождя и деревьями скрывалась деревня. Отсюда её почти не было видно — только крыши да тёмные силуэты домов на фоне серого неба. Та самая улица, где осталась машина. Где остался Андрей.

Петя сглотнул комок в горле. Он не мог просто уйти. Не мог бросить друга в этом месте, одном, даже если тот вел себя как упрямый осёл. Это был не просто друг — это был человек, с которым он прошёл через кучу лет, ссор, поездок, глупостей. С которым они должны были сейчас пить пиво у реки и смеяться над этой злосчастной поездкой.

А что он сделал? Убежал. Как испуганный ребёнок.

Он посмотрел на мост. Доски ходили ходуном под напором воды, перила скрипели, и один пролёт уже заметно просел. Идти по нему под таким ливнем — это было бы самоубийством. Даже если перебраться, что дальше? Идти пешком по неизвестной дороге, без связи, без карт, под дождём, который, кажется, никогда не кончится?

Он глубоко вздохнул, выпрямился и снова посмотрел на деревню. Страх никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, холодный и тяжёлый. Но теперь к нему добавилось что-то ещё — решимость. Глупая, отчаянная, но решимость.

— Соберись, — мысленно буркнул он себе. — Соберись, тряпка. Нельзя вот так просто взять и смыться.

Пётр сжал кулаки до хруста, сделал короткий, резкий вдох и развернулся на месте, грязь чавкнула под подошвой. Он больше не смотрел на мост. Его взгляд теперь был устремлён на тёмный силуэт деревни впереди. Он сделал первый шаг обратно. Потом второй. Тело сопротивлялось, ноги были тяжёлыми, как из чугуна. Но он шёл.

Боковым зрением он замечал движение в лесу. Не явное, не резкое — просто сдвиг тени среди стволов, чуть дальше от дороги. Словно что-то большое и неторопливое перемещалось там, держась параллельно ему.

Пётр не поворачивал головы, стараясь сохранить видимость спокойствия. Но краем глаза он ловил мелькания: бледный отсвет на коре там, где его не должно быть, шевеление ветвей без ветра, скользящую тень, которая всегда оставалась в глубине, не выходя на открытое пространство.

Это не было воображением. Что-то или кто-то шло рядом с ним по лесу, не отставая и не приближаясь, просто сопровождая его возвращение. Молчаливое, неотвратимое присутствие.

Машина стояла на прежнем месте, с приоткрытым капотом, похожая на чёрную, мокрую глыбу посреди грязной улицы. Пётр остановился в нескольких шагах от неё, переводя дыхание. И первым делом его взгляд потянулся к тому самому дому — с перекошенным крыльцом и тёмным проёмом двери.

Дверь была закрыта. Наглухо. Но на крыльце, в грязи, отпечатались свежие, чёткие следы — не его, не Андрея. Кто-то явно стоял там недавно.

И тогда Пётр почувствовал тяжелый, пристальный взгляд. Он медленно поднял глаза на окно первого этажа. За мутным, заляпанным дождём стеклом, в глубине комнаты, стояла фигура. Неясная, размытая, но недвижимая. Просто стояла и смотрела прямо на него. Без угрозы, без движения — просто наблюдала. Как будто ждала, когда он вернётся.

Пётр подошёл к машине и открыл дверь. В салоне пахло мокрой тканью и пластиком. Он сел на край сиденья, нашёл у ног фонарик — тяжёлый, прочный. Нажал на кнопку. Яркий луч тут же вырвался наружу, ослепительно белый, режущий глаза. Даже в сером свете утра этот свет казался чересчур резким.

Он поводил лучом по салону, будто проверяя, всё ли на месте. И тут его взгляд упал на красный цилиндр, всё так же лежавший между сиденьями. Сигнальная шашка. На всякий случай. Пётр протянул руку, взял её. Шашка была холодной и неожиданно лёгкой. Он повертел её в пальцах, глядя на потёртую наклейку.

Муэчина посмотрел на дом. Следы на крыльце всё так же отчётливо виднелись в грязи. А в окне... ему всё ещё казалось, что там кто-то стоит. Смотрит и Ждёт.

Он вышел из машины сделал шаг вперёд. Ноги были тяжёлыми, будто не хотели слушаться. Каждый шаг давался с усилием, словно он шёл не по грязи, а по густому, вязкому мёду. Он медленно приближался к дому, сжимая фонарь и холодный цилиндр шашки, будто они могли защитить его от того, что ждало внутри.

Петя остановился в шаге от крыльца. Внезапно в голову нахлынули обрывки сна — чёрные, извивающиеся тени, лапки, скользящие по коже, лицо Андрея, облепленное чем-то шевелящимся. Мороз пробежал по спине.

Он машинально опустил взгляд под ноги, под самые доски крыльца. Грязь была влажной, почти жидкой. И ему показалось, что она шевельнулась. Не от дождя. Как будто что-то под тонким слоем земли медленно, волнообразно передвигается — выпуклость, бугорок, который плывёт и исчезает, чтобы появиться чуть дальше.

Петя резко, почти с отчаянием, выставил вперёд фонарик, толкнул дверь плечом. Та с глухим скрипом подалась внутрь.

Луч врезался в темноту, выхватывая из небытия комнату. Воздух стоял спёртый, с запахом сырой штукатурки, плесени и чего-то сладковато-гнилостного, отчего слезились глаза. Обои свисали со стен гнилыми лохмотьями, обнажая почерневшие от сырости доски.

И тогда он увидел это.

Стена слева от двери была... испорчена. Не треснута, не обвалившаяся — а будто её изнутри распирало. Из-под обоев и штукатурки выпирала масса — тёмная, влажная, напоминающая то ли спрессованную глину, то ли запёкшуюся плоть. Она пульсировала. Слабо, едва уловимо, как будто под её поверхностью текла чужая, медленная кровь. От неё отходили тяжи, похожие на корни или жилы, которые уползали в щели пола и вгрызались в потолок.

А в углу, там, где пол проваливался, эта субстанция светилась. Тусклым, больным желтовато-зелёным светом. Свечение было неровным, то вспыхивало, то затухало в такт пульсации.

Пётр, застыв на пороге, непроизвольно направил луч фонаря прямо на светящийся участок.

И плоть среагировала.

Она словно съёжилась, отползла назад, в тень. Свечение мгновенно погасло, а поверхность массы потемнела и покрылась мелкими, частыми морщинами, будто от резкого холода. Из её толщи послышался тихий, влажный звук — не шипение, а скорее шелест, будто тысячи крошечных чешуек тёрлись друг о друга.

Свет был ей неприятен. Он причинял ей боль.

Петя замер, прислушиваясь. Из глубины дома донёсся звук — не шаги, а скорее шорох, тяжёлый и влажный, словно что-то большое и мягкое волочилось по полу. Потом раздался глухой удар, как будто тело упало с небольшой высоты, и звук стал удаляться, уходя куда-то вниз, в подпол или погреб.

Сердце колотилось где-то в горле. Он прикрыл фонарик ладонью, оставив лишь узкую щель света, и осторожно двинулся вдоль стены, обходя пульсирующую массу.

В окна были забиты грязные, слипшиеся занавески, почти не пропускавшие свет. Схватив край одной из них, он дёрнул изо всех сил. Ткань с треском оторвалась, осыпав его пылью и трухой, но в комнату хлынул тусклый серый свет дня.

В центре комнаты стоял старый, покосившийся стол. На нём, среди слоев пыли и мусора, лежал предмет, явно выбивавшийся из общей картины запустения — металлический цилиндр, чуть потёртый, но целый, без следов ржавчины. Петя взял его в руки. На боковой поверхности была чётко выгравирована надпись: «Турист -5». Он покрутил цилиндр в пальцах — вечная спичка. Современная, не старше пары лет.

Рядом валялись несколько листков бумаги, промокших насквозь, с расплывшимися чернилами. Он осторожно разгладил один из них. Угадывались химические формулы: “PH₃, PH₂H₄. Фосфин. Дифосфин”. Слова были записаны неровным, торопливым почерком, а внизу, под несколькими строчками, жирно и отчаянно было выведено: «Сжечь!»

На другом клочке то же слово повторялось снова и снова, как заклинание или последняя инструкция: “Сжечь. Сжечь. СЖЕЧЬ.”

Петя опустил записки и сжал в руке цилиндр «Турист». Здесь кто-то был до них. Кто-то, кто знал, что происходит. И этот кто-то оставил чёткий, единственный совет.

— Андрей! — позвал Пётр, и его голос глухо отозвался в пустых комнатах. Только шорох и пульсация живой плоти на стенах ответили ему.

Он больше не мог ждать. Звук, ушедший вниз, был единственной зацепкой. Петя направил луч фонаря вглубь коридора, ведущего из комнаты. Стены здесь тоже были испещрены тёмными прожилками, но больше всего привлекали внимание пожелтевшие, частично облупившиеся листы, кое-где приклеенные к штукатурке. Газетные вырезки.

Он остановился перед одной. «ГЕОЛОГИ ОБНАРУЖИЛИ ГЛУБОКИЕ КАВЕРНЫ ПОД СЕВЕРНЫМИ РАЙОНАМИ ОБЛАСТИ», — гласил заголовок из местной газеты десятилетней давности. Ниже мелким шрифтом: «При бурении скважин в районе деревни Привольное обнаружена обширная система подземных полостей. Учёные не исключают наличие изолированных экосистем, возможно, сохранивших реликтовые формы жизни…»

Рядом висела ещё одна, уже из областной газеты. На смазанной чёрно-белой фотографии был запечатлен холмистый ландшафт и люди в касках у огромного провала в земле. Заголовок: «ПРОСАДКА ГРУНТА ИЛИ ЧТО-ТО БОЛЬШЕЕ?» В статье говорилось о внезапных провалах, участившихся в районе, и о странных «геохимических аномалиях» в воде из местных колодцев. Фраза «неидентифицированные органические соединения» была подчёркнута чьей-то рукой красным карандашом.

Самая тревожная вырезка была приколота отдельно. Это была короткая заметка в рубрике «Происшествия» всего трёхлетней давности. «РЕПОРТЁР МЕСТНОЙ ГАЗЕТЫ ПОПАЛ В АВАРИЮ». Текст был скупым: журналист, расследовавший тему с провалами и исчезновениями домашнего скота в окрестностях Привольного, на обратном пути в город не справился с управлением и съехал в кювет. Состояние критическое. Никаких подробностей. Но на полях, тем же красным карандашом, было выведено: «НЕ СЛУЧАЙНОСТЬ.»

А под ней — фотокопия размытого снимка, сделанного, судя по всему, с большого расстояния. На ней у того же провала, но уже ночью, стояли не геологи, а люди в защитных костюмах, похожих на химзащиту. И несколько фигур в военной форме. Они что-то загружали в крытый грузовик, а вход в пещеру был завален мешками с песком и перекрыт колючей проволокой.

Пётр оторвался от стен, его взгляд упал на тёмный проём в конце коридора. Оттуда вела вниз крутая, скрипучая лестница в подвал. Именно туда, судя по звукам, ушло то, что двигалось в доме.

Мужчина подошёл к массивной, почерневшей от сырости двери в конце коридора. Из-под неё струился тяжёлый, удушающий запах — смесь сырой земли, гниющей органики и чего-то резко-химического, отдающего горечью. Он прикрыл нос рукавом, взялся за холодную железную скобу и потянул.

Дверь с низким, жалобным скрипом подалась. Луч фонарика врезался в темноту, выхватывая узкий проход и ступени, уходящие вниз.

Но это был не просто спуск в подвал. Сами стены прохода, казалось, дышали. Они были покрыты той же тёмной, влажной массой, что и в комнате, но здесь её было в разы больше. Она пульсировала медленными, волнообразными движениями, и при свете фонаря эти пульсации участились, стали судорожными, будто свет причинял ей боль. Поверхность массы задрожала, покрылась рябью.

И тогда с неё что-то сорвалось.

Несколько тёмных, блестящих комков размером с крысу отцепились от стены и шлёпнулись на ступени. В свете фонаря мелькнули сегментированные тела, десятки быстрых, тонких лапок, хитиновые панцири, отливающие влажным блеском. Они напоминали гигантских, уродливо раздутых многоножек или сколопендр. На секунду они замерли, слепые щелевидные глаза, казалось, уставились на источник света и боли, а затем резко, стремительно рванули вниз по лестнице, скрываясь в непроглядной темноте подвала.

Петя вздрогнул и едва не выронил фонарик. Холодный ужас, знакомый по сну, сковал его. Это было не воображение. Они были здесь. И они были настоящими.

Он сделал шаг на первую ступеньку, затем на вторую. Каждый шаг давался с трудом — ему приходилось буквально продираться сквозь липкий, тяжёлый воздух, насыщенный запахом тления и химической горечи. Воздух был влажным и пах так, будто в подвале вскрыли старый ящик с протухшими сардинами, который кто-то густо засыпал хлоркой. От этого сочетания в горле вставал ком, а глаза начинали слезиться.

Стены спуска всё плотнее обрастали пульсирующей плотью. И теперь в её толще стали встречаться вкрапления — кожистые, полупрозрачные капсулы размером с кулак. Они слабо светились изнутри тем же больным желтовато-зелёным светом, будто в них зрели какие-то спелые, чужие плоды. Из одной такой капсулы прямо у его лица сочилась густая серая слизь. Она медленно стекала по стене, и её резкий, удушливый запах перебивал все остальные. Пётр инстинктивно отшатнулся, но путь был один — только вниз, в эту дышащую, светящуюся плоть, порождающую кошмарных тварей.

Фонарик в его руке внезапно померк, будто захлебнулся, затем моргнул раз, другой и погас, оставив его в темноте, слабо освещаемой тусклым светом пульсирующих капсул на стенах. Кровь ударила в виски. Он тряс его, отчаянно нажимал на кнопку — ничего. Внезапный толчок, и фонарик выскользнул из потных пальцев, шлёпнувшись в липкую жижу на полу.

При слабом отсвете от капсул он едва различал собственные руки, слыша лишь собственное прерывистое дыхание и тихий, слизистый шорох вокруг, он судорожно нащупал в кармане холодный металл цилиндра. "Турист -5". Воспоминание ударило, как ток: тот поход, костёр, который не хотел разгораться, и его приятель, Сергей, который с ловкостью выкрутил из такого же цилиндра стержень и чиркнул им.

Дрожащими руками Пётр на ощупь нашёл резьбу. Внутри, в крошечной капсуле, был зажат тонкий металлический стержень с наконечником. Он чиркнул им о специальную полоску на корпусе.

Вспыхнула крошечная, жадная искра. Затем — резкий щелчок, и в темноте вспыхнуло пламя. Маленький, плотный шарик огня, белый в центре и с ядовито-зелёным ореолом по краям. Он ослепил Петю на секунду, повис в воздухе, а затем, с тихим шипением, стремительно перепрыгнул на корпус упавшего фонарика, выжигая на нём чёрное пятно и тут же угасая.

И в нос ударил запах. Не дыма от горелой пластмассы, а чего-то совершенно иного — резкого, пронзительного, как смесь чеснока и тухлой рыбы, с металлическим привкусом на языке. Это был запах, который он прежде чувствовал лишь в лаборатории на заводской практике, когда что-то пошло не так. Запах фосфина.

Жижа на полу, в которую упал фонарик, вспыхнула на мгновение коротким, шипящим пламенем с тем же бело-зеленоватым оттенком и тут же погасла, оставив после себя лишь едкий дымок и усилившийся в разы запах чеснока и гнили.

Петя отпрянул, сердце враз заколотилось от испуга. Он поднял фонарик, его корпус был тёплым.

"Понял, открытого огня лучше избегать", — мысленно констатировал он, и в голосе внутри слышалась странная, нервная ирония.

Он двинулся дальше вниз, осторожно переступая через подозрительные лужицы. Мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом кошмаре. Эти твари — эти многоножки — боятся света фонаря. Бегут от него. Но сама среда, в которой они живут, эта слизь, выделяет газ, который вспыхивает от малейшей искры, как бензин. Получается, они создали вокруг себя смертельно опасную атмосферу, но сами же её и боятся? Или… не боятся, а просто она для них естественна, а свет и огонь — чужды и разрушительны?

Ему на секунду это показалось даже забавным в своём абсурде. Как будто природа здесь спутала все карты, создав экосистему, где хищники живут в собственной ядовитой ловушке. Слабая, почти истерическая усмешка задержалась на его губах и тут же сошла на нет, когда луч его фонаря выхватил из темноты нечто новое.

Впереди проход внезапно расширялся. Узкий, вязкий коридор словно раздвигался, переходя в нечто вроде каверны — округлой, неровной, уходящей вверх и в стороны. Воздух здесь был другим: гуще, теплее, с тяжёлым, сладковатым запахом разложения.

Источник света оказался не один. По всей каверне — на стенах, в углублениях, под потолком — располагались десятки, а может и сотни пульсирующих капсул. Они светились изнутри мутным, желтовато-белым светом, будто в каждой медленно билось что-то живое. Свет был неровный, дышащий, и от этого казалось, что само пространство слегка колышется.

Петя сначала решил, что стены просто покрыты той же плотью, что и проход — влажной, бугристой, живущей своей жизнью. Но когда он задержал взгляд, различая детали, внутри всё оборвалось. Стены не просто шевелились. По ним ползали существа.

Те самые. Длинные, сегментированные тела, десятки мелких лапок, хитиновый блеск, местами матовый, местами влажный. Они цеплялись за поверхность, перебирались друг через друга, исчезали в трещинах и снова появлялись. Некоторые были размером с ладонь, другие — толще запястья.

Петя инстинктивно повёл фонарём по стене.

Реакция была мгновенной. Существа зашевелились, ускорились, зашуршали сотнями лапок. Одни спешно прятались в углубления, другие отлипали от стен и исчезали в складках плоти, третьи замирали, прижимаясь, будто надеясь слиться с поверхностью. Шорох прокатился по каверне волной, живой и неприятной.

— Мать вашу… — выдохнул он, не узнавая собственного голоса. — Да что же вы такое…

Петя понял, что не может сделать ни шага. Тело будто отказалось подчиняться — не от страха в чистом виде, а от невозможности принять увиденное. Разум пытался зацепиться за привычные объяснения, назвать это сном, бредом, галлюцинацией, но ничего не подходило. Он стоял, сжимая холодный фонарь, и чувствовал, как сознание готово вот вот сорваться в бездну безумия.

Ступор прервал приглушённый звук — не крик и не зов, скорее сдавленный стон, будто вырвавшийся сквозь плоть самой каверны. У одной из стен что-то дрогнуло. Поверхность вздулась, пошла рябью, словно внутренности этого места на мгновение сжались.

Из складок показалось нечто, похожее на руку. Покрытая слизью, дрожащая, она медленно потянулась вперёд — неуверенно, слабо, будто прося о помощи.

Петя резко перевёл луч фонаря.

К стене был прикреплён человек. Десятки существ облепили его тело, вросли в одежду, в кожу, удерживая, как живые скобы. Лицо было искажено болью и усталостью, но он узнал его сразу.

— Андрюха… — вырвалось само собой. — Держись…

Он шагнул вперёд и поднял фонарь выше. Свет полоснул по телу Андрея, и существа зашевелились, зашуршали, начали расползаться в стороны, отлипать, прятаться в стенах, будто свет причинял им настоящую боль.

Петя сделал ещё шаг — и остановился.

Только теперь он увидел, что с Андреем что-то не так. Его кожа местами выглядела странно искаженной — бугристой, словно под ней что-то двигалось. Вдоль шеи и под челюстью проступали странные утолщения, а черты лица казались неправильными, будто он медленно, почти незаметно становился похож на тех, кто населял деревню.

Петя застыл, чувствуя, как надежда, вспыхнувшая на секунду, снова начинает оседать тяжёлым, холодным комом.

Внезапно под ногами что-то сместилось. Не толчок — скорее медленное, тяжёлое движение, будто где-то в глубине этого места перевернулось нечто огромное. Каверна откликнулась сразу: стены дрогнули, пульсация капсул сбилась, свет в них на мгновение потускнел, а затем вспыхнул сильнее.

Существа на стенах пришли в движение. Те, что прятались, выползли наружу, другие поспешно расползались в стороны, освобождая проходы, будто уступая место чему-то большему и важному. Шорох сотен лапок слился в единый гул, от которого заложило уши.

Из стен начали появляться фигуры.

Люди, или то, что когда то было людьми. Те самые, которых они видели ночью в деревне. Капюшоны, искажённые силуэты, неровные движения. Теперь при свете было видно, как части их тел выглядели искаженными и непропорциональными: конечности утолщённые, сегментированные, кожа местами покрыта плотными, хитиновыми наплывами.

Они не спешили. Просто выходили и останавливались, занимая пространство каверны, выстраиваясь полукольцом. Их взгляды были направлены на Петра.

Они будто очнулись разом. Движения сначала были неуверенными, замедленными, словно после долгого сна, но с каждым шагом становились увереннее. Фигуры начали сходиться, медленно сокращая расстояние.

Петя метался лучом фонаря от одного к другому, и с каждым новым силуэтом понимал всё больше. У некоторых людей не хватало частей тела — не как при ранах или увечьях, а иначе. Там, где должна была быть кисть, виднелось нечто сегментированное, живое, перебирающее лапками. У другого половину лица заменял плотный хитиновый нарост, из-под которого едва угадывался человеческий глаз. У третьего грудная клетка была словно раскрыта изнутри, и между рёбрами медленно двигалось существо, удерживающее тело в вертикальном положении.

Они шли не сами. Их вели. Паразиты, вросшие в плоть, управляли движениями, задавали ритм шагов, сгибали суставы под нужным углом. Свет фонаря заставлял их замедляться, жаться, но не останавливал.

Петя отступил на шаг, чувствуя, как пространство за спиной сжимается. В голове билась одна мысль — не дать им приблизиться, не дать свету погаснуть, потому что без него он станет таким же.

Петя перевёл луч на Андрея и задержал его на лице. Оно было мертвенно-бледным, почти серым. По центру, от лба до самого подбородка, тянулась ровная линия, похожая на старый, плохо заживший шрам.

Линия дрогнула. Сначала показалось, что это просто игра света, но затем правая половина лица Андрея начала мелко подрагивать, словно под кожей что-то двигалось. «Шрам» медленно разошёлся, раскрылся — не рвущейся плотью, а аккуратно, будто раскрывали створки. Изнутри показались тонкие, чёрные ножки.

Существо выбралось наружу, разворачиваясь, как живая маска. Многоножка, плотно повторяющая форму половины головы, отлипла от лица и, перебирая лапками, стремительно уползла вверх, исчезая в тёмном проходе под потолком.

Тело Андрея содрогнулось. Под курткой что-то зашевелилось, ткань натянулась, и ещё несколько существ вырвались наружу, срываясь вниз и тут же исчезая в складках каверны, спасаясь от света.

Он остался висеть у стены — опустевший, обмякший, будто из него вынули нечто жизненно важное.

Жителей становилось всё больше. Они один за другим отлеплялись от стен, выходили из тёмных щелей и проходов, которые Петя раньше даже не замечал. Эти отверстия раскрывались, как раны, выпуская новые фигуры — медленные, перекошенные, ведомые чем-то внутри них.

Каверна наполнялась движением. Шорох лапок, влажные шаги, тяжёлое дыхание — всё сливалось в один глухой фон. Пространство, казалось, уменьшалось вокруг мужчины, оставляя всё меньше воздуха и света.

— Да что же за кошмар тут происходит?! — крикнул Петя, отступая, почти не чувствуя собственных ног.

Голос прозвучал жалко и чуждо, утонул в этом месте, не вызвав никакой реакции. Фигуры продолжали сходиться, не ускоряясь и не замедляясь, словно знали, что времени у них достаточно.

В этот момент землю под ногами сотряс мощный толчок. Каверна ответила гулом, капсулы сбились с ритма и на секунду потухли.

Чудовища замерли разом. Все — до одного. Их движения оборвались, позы застыли, будто они получили беззвучный приказ.

В дальней части пещеры одна из складок начала расходиться. Стена провалилась внутрь, образуя огромную тёмную воронку, уходящую вниз. Края её шевелились, осыпались живой плотью, расширяясь с каждым мгновением.

Туда устремились многоножки. Сотни сегментированных серых тел сплошным потоком, словно бурная река, устремились в темноту. Они стекались со стен, с потолка, с тел людей, исчезая в чёрной глубине, словно возвращались к источнику.

Шорох стал оглушительным, мужчине показалось, что он сливается в некий гул, который проникает в самые глубины его сознания.

Пульсация под ногами стала сильнее. Теперь она ощущалась не только как дрожь — поверхность медленно поднималась и опускалась, словно каверна дышала вместе с тем, что поднималось из воронки. Края провала разошлись шире, обнажая массу, которая начала выталкивать себя наружу.

Это не было существом в привычном смысле. Скорее — огромный живой узел, сплетение плоти и хитина. Её тело заполняло воронку, выпирало из неё, тяжёлое, бесформенное, покрытое складками, между которыми копошились сотни мелких существ. По поверхности пробегали волны сокращений, и с каждым таким движением из складок высыпались новые многоножки, тут же исчезавшие в общей массе. Похоже, это была матка этих существ.

Петя стоял, не в силах сдвинуться с места. Страх был уже не острым — он стал глухим, вязким, парализующим, как если бы тело решило, что сопротивляться бессмысленно.

Из центра этого живого кошмара начало выдвигаться нечто похожее на хобот. Он вытягивался медленно, с влажным, тянущимся звуком, больше напоминая гибкую трубку, чем часть тела. Его поверхность была полупрозрачной, и внутри, сквозь слизистые стенки, угадывались ряды мелких, плотных зубчиков, направленных внутрь, словно предназначенных не для укуса, а для втягивания.

Хобот остановился, чуть покачиваясь в воздухе, и Петя с ужасающей ясностью понял — это существо тянется к нему.

Он вскинул фонарь и направил луч прямо на матку. Свет полоснул по её поверхности, и существо дёрнулось. По складкам пробежала судорога, хобот резко качнулся, а массивное тело ударилось о стену каверны с глухим, влажным звуком. Капсулы вокруг вспыхнули неровно, некоторые лопнули, обдав пространство мутной слизью, но матка не отступила.

В тот же миг в нос ударил резкий запах — тот самый, что он чувствовал в проходе. Гнилостный, сладковатый, удушающий. Он заполнил лёгкие, заставив закашляться, на секунду возвращая Петра в реальность.

Мысль пришла сама собой. Он рванул руку к карману, вытащил осветительную шашку. Пальцы дрожали, но движения оказались удивительно точными. Он повернул защитный колпачок и дернул за шнур.

Вспышка была ослепительной. Жар вырвался наружу мгновенно, обжигая ладонь, и Петя едва не выронил шашку, стиснув зубы от боли. Яркий, бело-красный свет разорвал полумрак каверны, залив всё вокруг нестерпимым сиянием.

Существа завыли — не голосами, а движением, шорох тысяч лапок стал почти оглушительным. Многоножки хлынули прочь от источника света, срываясь со стен, осыпаясь вниз, исчезая в трещинах. Матка дёрнулась сильнее, хобот судорожно втянулся, а её тело забилось, словно пытаясь одновременно отползти и укрыться.

Петя оглянулся на Андрея. Тот висел у стены так же неподвижно, как и остальные жители — с пустым, отсутствующим выражением лица, словно всё происходящее больше не имело к нему отношения.

Матка тоже замерла. Её массивное тело застыло в неровном сокращении, хобот дрожал, но не тянулся вперёд. На мгновение Петя поймал себя на нелепой мысли, что существо будто поняло — если у него вообще было сознание — что сейчас произойдёт.

— Это тебе за Андрея, сволочь! — хрипло вырвалось у него.

Он швырнул осветительную шашку в ближайшую капсулу, сочащуюся мутной, светящейся влагой. Взрыв света был мгновенным. Ослепительная вспышка залила каверну белым огнём, отражаясь от влажных стен. Раздалось резкое шипение, которое тут же перешло в высокий, режущий визг — не один голос, а сразу сотни, слившиеся в невыносимый звук.

Он развернулся и побежал вверх по проходу, почти вслепую, скользя по влажной поверхности, слыша за спиной, как каверна приходит в движение — рвётся, содрогается, словно в мучительных спазмах. Визг и шорох лапок тянулись следом, но он бежал, не разбирая дороги, цепляясь за стены, лишь бы выбраться отсюда.

Сзади накатывал жар. Он ощущался даже сквозь одежду — сухой, жгучий, с треском и глухими хлопками, будто что-то лопалось одно за другим. Капсулы, наполненные мутной жидкостью, вспыхивали цепью, освещая каверну резкими, рваными вспышками. Свет бил в глаза, отбрасывая на стены дергающиеся тени.

Под ноги бросались существа. Они не нападали — просто метались, срывались со стен, падали, извивались, пытаясь выбраться из огня. Петя спотыкался, перепрыгивал через них, чувствуя, как что-то скользкое и живое задевает ботинки.

Он всё-таки оглянулся.

В глубине каверны огромная матка была охвачена пламенем. Её тело судорожно сжималось, складки обугливались, многоножки осыпались с неё, как горящая шелуха. Хобот дёргался, втягивался, и, издав низкий, вибрирующий звук, существо начало отползать назад — в ту самую дыру, нору, из которой появилось.

Пламя преследовало её, оно выжигало всё вокруг, пока матка исчезала в темноте, утягивая за собой остатки этого живого улья.

Петя отвернулся и побежал дальше, уже не разбирая дороги, понимая только одно: если он остановится — он останется здесь навсегда.

Вскоре он вывалился наружу из проклятого дома. Серый дневной свет ударил в глаза, и на мгновение показалось, что весь этот кошмар остался наконец позади. Но земля под ногами ходила ходуном, будто под ней что-то ворочалось и ломалось. Из-под домов валил дым — сначала тонкими струйками, затем гуще, плотнее, словно под постройками что-то тлело и разгоралось.

Петя резко остановился и огляделся.

— Эти проходы… — вырвалось у него. — Они под всей деревней…

Он рванул к машине, распахнул дверцу и буквально рухнул на сиденье. Ключ в замке зажигания провернулся не сразу. Двигатель кашлянул, замолчал, потом снова дёрнулся. Петя вдавил педаль газа, почти не чувствуя её, и мотор наконец ожил, взревев так, будто и сам стремился выбраться отсюда.

Машину дернуло, колёса забуксовали в грязи, но затем наконец зацепились и автомобиль сорвался с места. Петя не оглядывался — он гнал вперёд, прочь от деревни, от дыма, от земли, которая продолжала дрожать под колёсами.

Чем дольше он ехал, тем сильнее тряслась земля. Толчки накатывали волнами, не резкими, а протяжными, будто под поверхностью что-то рушилось целыми пластами. Машину вело, руль дрожал в руках. Это было похоже на землетрясение, хотя в этих краях их никогда не было. Мужчина представлял, как под землей будто что-то лопается и рушится, долго скрытое от людских глаз.

Лес по обе стороны дороги начал меняться на глазах. Из-под земли поднимался дым, сначала редкий, затем всё гуще. В нескольких местах он заметил, как у корней деревьев проступает тёмная влага, и почти сразу стволы вспыхивали изнутри — не открытым пламенем, а тлея, словно огонь шёл по их сердцевине. Кора трескалась, осыпалась, и за ней угадывалось красноватое свечение.

Петя смотрел на это краем глаза, не снижая скорости. Ему казалось, что огонь следует за ним, расползается по земле так же, как под деревней расползались ходы. Как будто всё это место было единым организмом — и теперь его жгли изнутри.

Он вжал газ до упора, чувствуя, как машина скачет на неровностях, и только повторял про себя одно и то же: быстрее, только бы подальше отсюда, только бы не останавливаться.

Впереди показался мост. Та самая речушка всё ещё бушевала, разлившись и потемнев, вода неслась с оглушительным гулом, захлёстывая настил. Петя увидел это, но даже не подумал тормозить.

Он зажмурился и закричал — не от страха, а от отчаянной злости — и вдавил газ до упора.

Машина вылетела на мост. Доски под колёсами заскрипели, затем затрещали. Покрытие ходило ходуном, колёса то и дело срывались, проворачиваясь на мокром дереве, но Петя уже не обращал на это внимания. Всё это было ничем по сравнению с тем, что он оставил позади. По сравнению с тем, что жило под деревней.

Раздался резкий, сухой треск.

Машину подбросило, будто её кто-то ударил снизу. Мир на мгновение перевернулся, фары выхватили серое небо, клочья дождя — а потом опора подалась окончательно. Автомобиль накренился и сорвался вниз.

Холодная тьма сомкнулась мгновенно. Бушующий поток подхватил машину, утягивая её вглубь, вращая, ломая последние ориентиры. Вода хлынула внутрь, заглушая звук двигателя, крик, все мысли разом.

И в этом хаосе Петя успел понять лишь одно: даже река показалась ему менее страшной, чем то, от чего он пытался убежать.

Мужчина открыл глаза лежа на берегу, на мокрой, холодной гальке. Тело отзывалось болью при каждом движении, в голове гудело, но он был жив. Он приподнялся на локтях и посмотрел вниз по течению. Там, за изломом берега, торчала крыша внедорожника — искорёженная, едва заметная над водой. Машину, должно быть, вынесло на порог или прижало к поваленному дереву.

Он перевёл взгляд. Вверх по реке полыхал пожар. Над деревней вдалеке поднимались густые столбы дыма, смешиваясь с паром и туманом. Огонь рвался сквозь кроны, словно сам стремился выжечь всю ту гниль, что опутала то место.

Где-то в небе раздался глухой, далёкий гул. Петя не сразу понял, что это, но присмотревшись различил вертолёты кружившие над лесом. Сразу несколько. Звук был далеким, глухим, но с каждым мгновением становился все отчетливее.

Петя опустился обратно на землю и раскинул руки, позволяя холодной грязи впитаться в одежду. Он смотрел вверх, на небо, где сквозь рваные облака проступала синева.

Дождь, наконец, закончился.