Гномы. Дворфийка

Разделённый Гномланд. Двергия. 1551г

Осень пришла в леса двергов. Листва на дубах и вязах запылала медью и охрой, устилая извилистую дорогу пёстрым ковром. Воздух пах прелой землёй, грибами и той особенной терпкостью увядания, что всегда предшествует зиме. Где-то в вышине перекликались последние стаи дроздов, собираясь в долгий путь на юг, а в подлеске изредка шуршала мелкая живность, торопясь запастись перед первыми холодами.

Но эти тихие звуки природы то и дело заглушались другими: мерными, тяжёлыми, содрагающими всю округу. Металлические пластины доспехов позвякивали в такт размеренной поступи, а сухие ветки и листья ломались под весом, которому не было равных в этих краях. По дороге, петляющей между холмами, двигалась наездница на боевом медведе.

Громадный зверь был облачён в латы. Нагрудник его был из воронёной стали с узорчатой штамповкой, наплечники так же покрытые хитроумным руническим узором, усиленные кожаные наручи на передних лапах. На спине располагалось седло, массивная конструкция из дерева и кожи, приспособленная для долгих переходов. Медведь шёл неторопливо увренной поступью, а маленькие глаза внимательно всматривались в дорогу. Это был не просто ездовой зверь, это был боевой товарищ. А в его седле сидела дворфийка по имени Берин.

Дворфийка была крупна даже по меркам своего народа, известного коренастым сложением и недюжинной силой. Широкие плечи, мощные руки, тело закалённое годами сражений и скитаний. Доспехи на ней были добротными, но потёртыми: кольчуга местами потемнела от старости, сам доспех тоже видал и лучшие времена, хотя на вид был ещё крепким, наплечники хранили вмятины и царапины, а шлем, подвешенный к седлу, был деформирован ударом какого-то тяжёлого оружия. За спиной покоился боевой молот с длинной рукоятью и внушительным бойком, на котором виднелись дворфийские древние руны. Молот был таким же старым, как сам путь наёмника, но более надёжным.

Но суровость облика смягчалась лицом самой Берин. Черты её были точёными, словно высеченными из гранита: сильная челюсть, широкие скулы, прямой нос с едва заметным горбиком, оставшимся после давнего перелома. Но в этой каменной строгости была своя красота: идеальная симметрия, благородные пропорции, будто древний мастер долго трудился над изваянием дворфийки и вложил в него всё своё мастерство. А глаза... Глаза были ярко-голубыми, цвета летнего неба над горными пиками, живыми, внимательными, чуть насмешливыми. Они смотрели на мир с той особой осторожностью, что даётся только опытом.

Русая коса, толстая как корабельный канат, свисала из-под кольчужного подшлемника и покоилась на правом плече. Несколько прядей выбились из плетения, развеваясь на лёгком ветру. Берин вела медведя одной рукой, держась за ремень упряжи, другая лежала на рукояти кинжала на поясе. Её взгляд скользил по сторонам, отмечая следы на дороге, состояние деревьев вдоль тропы, малейшие признаки чужого присутствия. Одиночество научило её быть внимательной. Она не помнила точно, когда приняла решение стать наёмницей. Может, это случилось после того, как её родительский дом разорила междоусобица. Может, позже, когда потеряла последних близких людей из-за мерзких мародёров. Так или иначе, годы скитаний сделали из неё того, кем она была сейчас: свободной наёмницей, членом гильдии Фраериттер - вольных воинов, что продавали свой меч тому, кто платил лучше и не просил за это больше чем следовало.

Берин погладила зверя по холке, и он отреагировал глухим урчанием, не прекращая движения. Она нашла его медвежонком, осиротевшим после того, как охотники убили его мать. Крошечный комок шерсти, дрожащий от холода и страха. Тогда она ещё думала, что отдаст его кому-нибудь в деревне, но... не смогла. Выкормила из рук, приучила к седлу, научила сражаться рядом с ней. Теперь он был больше чем животное. Он был семьёй, единственной, что у неё осталась.

Дорога продолжала петлять между холмами, покрытыми золотом листвы. Здесь, на границе земель клана Железного Молота, война ещё не коснулась края в полную силу, но следы её были повсюду. Брошенные хутора, пепелища на месте деревень, виселицы на перекрёстках - суровые напоминания о том, что двергийские земли разрывает междоусобица. Кланы грызлись между собой за рудники, за торговые пути, за старые обиды, что переросли в новую кровь. Для таких, как Берин, это означало только одно: работы было в избытке.

Сегодня она держала путь в Штайнфот, небольшой город у слияния двух рек, где располагался один из опорных пунктов гильдии. Там её ждал новый контракт. Капитан местного гарнизона нуждался в опытном воине для сопровождения каравана или зачистки бандитского логова, детали заказа были туманны, но плата обещала быть достойной. Берин не переживала. Она видела достаточно, чтобы справиться с чем угодно.

Медведь фыркнул, поводя головой, и Берин напряглась, прислушиваясь. Зверь чувствовал мир иначе, тоньше. Если он насторожился: значит, впереди что-то не так. Воительница чуть сжала рукоять кинжала и всмотрелась в дорогу. Впереди, за поворотом, что-то было. Она ещё не видела, но опасность чуяла нутром.

— Спокойно, Пушистик, — тихо проговорила она, похлопывая медведя. — Посмотрим, что там.

Лес продолжал шелестеть листвой. Ветер доносил издалека запах дыма. И крови. Поворот дороги открыл картину, которую Берин видела слишком часто за последние годы. Обоз. Вернее, то, что от него осталось. Три кибитки стояли поперёк дороги в беспорядке: одна опрокинута на бок, другая с разбитым колесом. Ящики и мешки валялись вокруг, вспоротые и разграбленные. Мука рассыпана по земле белыми пятнами, ткани вытащены и брошены, видимо, искали что-то ценнее. Лошадей рядом не было. Либо сбежали, либо уже успели угнать.

А ещё были тела. Много. Двое лежали у первой кибитки. Охранники, судя по кожаным доспехам и коротким мечам в окоченевших руках. Ещё один распластался между повозками, и последний охранник у обочины, словно пытался убежать. Вдалеке виднелись и другие тела, одетые в зажиточную крестьянскую одежду. Кровь ещё не запеклась полностью, блестела на солнце влажными пятнами. Нападение было недавним, час, может чуть больше. Мухи только начинали слетаться. Берин осмотрела место резни опытным взглядом. Работа грубая, жестокая. Бандиты. Обычные лесные волки, что кормятся на дорогах в смутное время.

Медведь остановился, обнюхивая воздух и глухо рыча. Ноздри его раздувались, он чуял кого-то. Живых. Где-то рядом. Берин не стала спешиваться, высота давала преимущество обзора. Её рука легла на рукоять молота за спиной, но пока не вытащила его. Глаза оглядывали обоз, кибитки, деревья по сторонам.

— Эй, смотрите-ка! Тут ещё кто-то есть! Воняет как жопа моего отчима!

Голос прозвучал откуда-то справа, из-за опрокинутой кибитки. Берин развернула медведя мордой в ту сторону как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за повозки показались фигуры. Пятеро. Нет, шестеро, ещё один вылез из самой кибитки, видимо, обыскивал её содержимое. Разбойники. Оборванные, грязные, вооружённые чем попало: топоры, ржавые мечи, дубины. Один держал арбалет, самое опасное оружие в их сборище. Трое были цвергами, их выдавала низкорослость при коренастом, мощном телосложении, а также тёмно-русые волосы и серые глаза. Двое - двергами, они были чуть выше ростом, чем остальные, и даже чуть выше самой Берин, с карими, слегка раскосыми глазами. И один был, несомненно, дворфом. Его выдавали мощь и коренастость, свойственные этому народу: тяжёлые кости, массивные плечи, руки, способные крушить камень. У него был отвислый живот, густая, сбитая борода, а лицо грубое, с широкими скулами и глубоко утопленными глазами. И главное, отрубленная мочка уха, знак изгнания из клана. Одним словом, сброд, как и думала Берин. Но сброд голодный и отчаянный, а значит, непредсказуемый. Главарь, мощный цверг с кривым носом и шрамом через всю щеку, ухмыльнулся, обнажив ряд гнилых зубов.

— Вот это да! Баба в доспехах, да ещё и верхом на медведе, так вот чем так воняет! — он расхохотался, и остальные подхватили. — Да ты, просто мечта!

Берин молча смотрела на них. Считала. Шестеро. Арбалет - первая угроза. Главарь крепкий боец, судя по тому как держится. Остальные - мусор, но в толпе и мусор опасен.

— Уходите, — спокойно проговорила она. — Последний раз говорю.

Главарь расхохотался.

— Раздевайся и отдайся нам всем по кругу, и тогда, может, не тронем! — загоготал он и его дружки.

Берин вздохнула. Они никогда не слушают.

— Пушистик, — тихо сказала она. — Вперёд.

— Ахахххах, Пушистик! — только успел выхрепеть тот постепенно теряя улыбку.

Медведь рванул. Разбойники даже не ожидали такой скорости. Боевой медведь весил больше пяти взрослых гномов, а разгонялся как лавина. Пушистик врезался в ближайшего цверга с топором всем весом, раздался хруст рёбер, и тот отлетел в сторону, захлёбываясь кровью, врезался в край кибитки и рухнул, корчась.

Арбалетчик дёрнулся, целясь, но Берин уже выхватила кинжал с пояса и швырнула одним отточенным движением. Клинок просвистел в воздухе и вошёл арбалетчику в горло по самую рукоять. Тот захрипел, выронил оружие, схватился за шею, из которой хлестала кровь, и рухнул на колени, пытаясь вдохнуть сквозь пробитую гортань. Берин спрыгнула с седла, выхватывая молот. Она приземлилась рядом с одним из двергов, тот замахнулся дубиной, но она была быстрее. Боёк молота врезался ему в висок с глухим хрустом. Череп проломился, как гнилая тыква. Дверг даже не успел закричать, просто рухнул, из уха и носа хлынула кровь.

Справа метнулась тень изгнанника-дворфа с мечом. Пушистик не дал ему приблизиться. Медведь развернулся с рёвом и обрушил переднюю лапу на голову разбойника. Удар был чудовищной силы: тяжёлая лапа в усиленном наруче весила как кузнечная наковальня. Череп дворфа раскололся, словно орех под молотом, мозг и осколки костей брызнули на землю. Тело дёрнулось и обмякло, распластавшись в пыли.

— Я тебя разорву! — заорал главарь, кидаясь на Берин с мечом наперевес.

Он был быстр, опытен, клинок метил ей в шею. Но Берин уже столько лет дралась, что предугадывала удары по движению плеч противника. Она отклонилась, пропуская меч мимо, и ударила рукоятью молота главарю в солнечное сплетение. Воздух вылетел из его лёгких, он согнулся, и Берин тут же развернула молот, занося его над головой.

— Нет, пожал...

Боёк обрушился на макушку цверга с такой силой, что прошло сквозь голову до самой земли. Тело рухнуло на красную от крови листву, дёрнулось раз, другой, и затихло. Оставался последний, цверг с ржавым топором. Он стоял, бледный, трясущийся, глядя на бойню вокруг. На раздавленные черепа. На кровавое месиво, что ещё минуту назад было его товарищами.

— Я... я сдаюсь... — прохрипел он, роняя топор.

Берин посмотрела на него. Потом на тела охранников у кибиток и крестьян. На разграбленный обоз. На свежие пятна крови на руках этого цверга.

— Поздно, — сказала она и шагнула вперёд.

Цверг попытался бежать, но Пушистик настиг его в два прыжка, сбил с ног и придавил лапой к земле. Разбойник завизжал, пытаясь вырваться, но медведь весил больше полутонны. Он разинул пасть, полную жёлтых клыков длиной с палец, и сомкнул челюсти на горле бандита. Хруст хрящей. Фонтан крови. Визг оборвался, превратившись в булькающий хрип, потом в тишину. Берин вытерла молот об опавшую листву, сбрасывая вместе с ней кровь и осколки костей. Дыхание было ровным, она даже не запыхалась. Для неё это была не битва, это было обычное утро вторника. Пушистик подошёл к ней, облизывая свою окровавленную морду. Берин почесала его за ухом.

— Хорошая работа, старик.

Медведь фыркнул, довольный. Дворфийка обвела взглядом разграбленный обоз: шестеро мертвы, дорога свободна. Теперь нужно было проверить кибитки, может, кто-то из торговцев выжил. Или хотя бы можно было найти что-то ценное среди разбросанного товара, не пропадать же добру. Она двинулась к ближайшей повозке, держа молот наготове. Берин методично обыскивала обоз, это было частью работы наёмника: война не кормит тех, кто брезгует тем, что даёт поле боя. Мёртвым уже всё равно, а живым нужно на что-то есть.

Воспоминания нахлынули на неё нежданно, как всегда бывает, когда видишь что-то слишком знакомое. Берин вспомнила себя десятилетнюю, грязную, одичавшую после смерти родителей. Скиталась по лесам и окраинам деревень, питалась тем, что давал лес: ягодами, кореньями, иногда, если везло, яйцами из брошенных гнёзд. А когда не везло, приходилось воровать. Кур хватала на окраинах, коз, если удавалось отвлечь пастуха. Стыдно? Да. Но голод стыда не знает. Однажды она пробралась к какому-то двору на краю села, высматривала курятник. Только протянула руку к гнезду с яйцами, как сзади раздался грозный окрик. Обернулась, и душа в пятки ушла. Огромный дверг-детина, с руками толщиной с хорошее бревно, смотрел на неё так, будто она не девчонка, а матёрый вор.

Убежать не вышло, он схватил за шиворот, как шкодливого котёнка, и потащил в дом. Берин молчала, сжавшись комком, ждала побоев. Но детина только рассказал всё матери. А мать, посмотрела на мелкую замарашку и не стала прогонять, даже не наказала её, просто усадила за стол и накормила, а потом и вовсе предложила остаться. Это были лучшие годы после смерти родителей. Детину звали Шнорк, и он стал ей братом, настоящим, не по крови, но по сердцу. Добрый, честный парень, принял её как сестру, учил обращаться с топором и молотом, защищал от насмешек соседских ребят. Однажды Берин пошла в лес за ягодами, провела там почти весь день, а уже под вечер наткнулась на медвежонка, крошечного, потерявшегося, похожего на комок свалявшегося пуха. Она укутала его в плащ и понесла в деревню, представляя, как обрадуется Шнорк, но на подходе увидела дым.

Деревня горела. Цвергские мародёры хозяйничали среди домов, таща награбленное, резали скотину, гнали в полон тех, кто не успел сбежать. Дом её названных родителей уже пылал, крыша рухнула, стены чернели. Берин хотела броситься туда, но тут увидела Шнорка, он лежал у плетёного забора выпотрошенный, как барашек для рагу. Глаза открыты и смотрят в небо опустевшим взглядом. Страх был сильнее горя. Она развернулась и побежала обратно в лес, куда глаза глядят, прижимая к груди дрожащего медвежонка.

Снова начались скитания, но теперь она была не одна, а вдвоём с Пушистиком. Да ещё голод им был постоянным спутником. Ели всё, что находили: корни, грибы, падаль, если совсем невмоготу. Берин учила медвежонка ловить рыбу, сама училась ставить силки, и вот однажды наткнулась на разграбленный обоз. Совсем как этот: тела охранников, перевёрнутые повозки, разбросанный товар, и в живых уже никого не было. Она обыскала всё, что могла, но разбойники поработали тщательно, почти ничего не осталось. Уже собиралась уходить, когда заметила на обочине перевёрнутую корзину. Видимо, кто-то уронил её в спешке, и та скатилась в кусты. Внутри: яблоки, краюха хлеба, и на самом дне добрый шмат ветчины.

Какой же это был пир! Она помнила его до сих пор, помнила вкус того ноздреватого хлеба, сочность тех яблок, копчёность мяса отдававшую вишней. Пушистик жевал ветчину, урча от удовольствия, а она смеялась сквозь слёзы, от счастья, что они живы, и от горя, что выжили только потому, что кто-то другой умер. С того дня она усвоила правило: не обыскать разграбленный обоз, это кощунство. Мёртвым уже не нужны их вещи, а им, живым, ещё нужно выжить.

В этот момент Берин поймала себя на мысли, что слишком углубилась в размышления и решила продолжить осматривать обоз. Она проверила карманы убитых охранников и нашла там несколько медяков, но больше ничего ценного. Потом принялась за разбросанный товар: мука бесполезна, да и рассыпана, ткани слишком громоздки, чтобы тащить с собой, но вот небольшой мешочек с солью, это уже дело. Соль на вес золота в этих краях. Берин подобрала его, привязала к поясу. Ещё один мешок с сушёным мясом, он тоже пригодится.

Пушистик обнюхивал опрокинутую кибитку, время от времени фыркая. Берин собиралась пройти мимо неё, там явно уже всё разворошили разбойники, но медведь настойчиво рычал, глядя под днище повозки.

— Что там, Пушистик? — Берин нагнулась, всматриваясь в тень под кибиткой.

Сначала она ничего не увидела среди ящиков, да мешков с тряпьём. Потом заметила, что одна куча тряпок была слишком уж рукотворной, будто кто-то специально её сложил. И в этот момент куча зашевелилась, едва заметно, но зашевелилась. Берин напряглась, сжав молот: может, ещё один бандит прячется, или раненый охранник?

— Эй, — окликнула она. — Вылезай, только медленно.

Тряпки замерли. Потом послышалось тихое детское всхлипывание.