Гномы. Книга III. Великий коллапс.

Страна Архонтов. Центральный округ. Стражгород. Святополк. 2113г.

Между улицей Пятидесятилетия Восстания и проспектом Железина затаился переулок Овечий, узкий, как щель между страницами забытой книги, вымощенный брусчаткой, стёртой до глянцевого блеска миллионами шагов. Это была старина, втиснутая в горло современности: дома здесь стояли ещё тогда, когда Стражгород был всего лишь купеческим поселением у подножия крепостных стен, дрожащим от набегов гремлинов с пустошей. Задолго до Великого Коллапса, Великого Восстания и даже расцвета Архейской империи.

Дома здесь были словно вылеплены из пряничного теста, но обожжённого в печах времени до твёрдости камня. Красный кирпич, выложенный в затейливые узоры: зубцы, арки, косички, будто не каменщики, а кондитеры трудились над ними. Окна маленькие, глубоко утопленные, с наличниками, изгибающимися, как завитки на старинных гравюрах. Каждый домик казался игрушечным, но в этой игрушечности таилась упрямая, почти зловещая живучесть: они пережили империи, восстания, смену эпох, и теперь стояли, поджав крыши, как старые коты поджимают лапы, не желая уступать место новым хозяевам.

Среди этих узорчатых домиков, затерялся старый особняк Свёклиных. Ничем особым он не выделялся. Те же красные кирпичи, те же кокетливые наличники, та же покатая крыша, покрытая вековой патиной. Разве что чуть массивнее смотрелся, чуть шире расставлял плечи, будто знал себе цену. Строили его на совесть, толстые стены, дубовые перекрытия, печи с изразцами, на которых синими красками были выведены сценки охоты. Купец Свёклин, человек практичный, не стал мудрствовать с архитектурой: пусть будет как у всех, только крепче. Так и стоял дом, переживая хозяев. После купца тут были контора по торговле пенькой, потом частный пансион, потом мастерская художника, а потом, снова Свёклины. Правнук того самого купца, меценат с горящими глазами, выкупил родовое гнездо и устроил в нём школу. «Пусть дети учатся среди этой красоты», — говорил он, проводя рукой по резным дверным косякам. Школу назвали Свёклинской, и несколько лет над парадным входом висела вывеска с витиеватой фамилией. Но грянуло Восстание. Семью Свёклиных расстреляли, вывеску сорвали, а взамен неё повесили новую, регламентированную министерством образования: «Школа №13». А дом будто и не заметил перемен. Те же скрипучие половицы, те же высокие окна, в которые по-прежнему бился свет. Те же дети, только теперь они бегали по коридорам в одинаковых чёрных формах с красными галстуками и пели другие песни.

Школа хранила в себе ту же двойственность, что и переулок за её стенами – внешне покорная новому времени, внутри она оставалась упрямой старухой, не желающей расставаться с прошлым. Парадная лестница, когда-то устланная коврами для гостей Свёклина, теперь оголила свои мраморные ступени, стёртые до ложбинок поколениями учеников. Балюстрады, выточенные в виде виноградных лоз, всё ещё обвивали перила, но их позолота давно истёрлась, оставив лишь жёлтые потёки в углублениях резьбы.

Классы располагались в бывших гостиных: высокие потолки с лепными розетками, откуда когда-то свисали хрустальные люстры, теперь довольствовались тусклыми плафонами. На стенах, обшитых некогда шёлком, проступали прямоугольные тени – призраки снятых картин. Один особенно упрямый гобелен с охотничьей сценой так и остался в углу актового зала, постепенно превращаясь в серую тряпицу. Камин в учительской, заложенный кирпичом, всё ещё выпирал из стены округлым животом. На его полке стояли чернильницы и готовальни, будто это и не было когда-то местом для фарфоровых пастушек и бронзовых часов.

А в бывшей столовой, где купец принимал гостей, теперь пахло баландой из школьной кухни. Дубовый стол на двадцать персон сменили ряды скрипучих столов, но на потолке по-прежнему вилась гипсовая гирлянда фруктов, никто так и не решился её сбить. Сквозь щели в половицах проглядывала старая роскошь: осколок мозаики, клочок паркета, не тронутый краской. Школа будто подмигивала тем, кто умел видеть: "Я всё помню". Но дети не замечали этих намёков. Для них скрип лестницы был просто скрипом, а не голосом прошлого. Они бегали по коридорам, не подозревая, что их шаги сливаются с эхом давно умолкших шагов, каблуков гостей, шлёпанья домашних туфель купчихи и нервных шагов известного художника.

И в этой школе было одно помещение, которое прежде служило гостевой спальней для визитёров Свёклина, а теперь принадлежало шестому классу с литерой "Б". Комната хранила память о своём прошлом, как старая дева хранит пожелтевшие письма. Высокий потолок с потускневшей лепниной в виде гирлянд, окно в резном обрамлении, достигавшее почти пола: когда-то через него вливался утренний свет, будивший гостей. Теперь же оно пропускало лишь скупой школьный свет, дрожащий от сквозняков.

Парты стояли там, где когда-то располагалась кровать с балдахином. Их деревянные столешницы, исчерченные поколениями канцелярских ножей, казались кощунственно грубыми на фоне сохранившегося паркета с узором "ёлочка". Учительский стол, массивный и неуклюжий, занимал место бывшего туалетного столика – ироничная замена изящному мебельному гарнитуру. На стенах, обшитых некогда шёлковыми обоями, теперь висели плакаты с хронологией Великого Восстания и портретами героев. Но в углу, за шкафом с методичками, уцелел клочок тех самых обоев, выцветший розовый шелк с едва различимым узором из лилий.

Казалось, сама комната сопротивлялась своему новому назначению. Зимой из щелей в полу поднимался странный, тёплый запах, не то лаванды, не то старых книг, будто дух прежних обитателей не желал покидать эти стены. А когда в классе становилось совсем тихо, что случалось редко, можно было услышать слабый скрип, то ли от старых половиц, то ли от чего-то другого, чего никто уже не мог объяснить.

Дети, конечно, не замечали этих намёков. Они только жаловались, что в этом классе всегда холоднее, чем в других, и что руки зимой почему-то замерзают именно здесь, в бывшей спальне, где когда-то спали приезжие купцы и поэты. Но если бы они присмотрелись внимательнее, то увидели бы, как по утрам, когда первые лучи солнца падают под определённым углом, на потолке проступает едва заметный контур – тень от исчезнувшего балдахина, призрак кровати, на которой никто уже не сможет уснуть.

Класс дышал. Дышал тем особым, сонным дыханием, каким дышат все классы на последнем уроке, тёплым, пропитанным нетерпением поскорее выскочить отсюда в яркий весенний вечер свободы и развлечений. За второй партой справа, рядом с вертлявой девочкой, чьи банты трепетали, как крылья перепуганной птицы, сидел мальчик по имени Святополк. Или как его называли родители и все друзья - Святик. Пепельные волосы, спадающие на лоб, голубые глаза, слишком большие, слишком грустные для его возраста. Он не слушал.

Учительница истории Владислава Владимировна Памятина, монотонно бубнила о позднем монархизме Архейской империи. Её голос сливался с жужжанием мухи, кружившей над её головой. Иногда она машинально отмахивалась рукой, но муха, будто издеваясь, возвращалась вновь, садилась на страницу учебника, потом на её плечо, и весь этот маленький спектакль был куда интереснее, чем заезженная пластинка о «тёмных временах».

Святик знал каждый её жест, каждую интонацию. Эти слова вдалбливали им с первого класса – в учебниках, по телевизору, в инфо-сетях, даже в случайных разговорах учителей: «Вы что, хотите, чтобы было как при монархии?» – всегда с этой ядовитой усмешкой. Он верил. Конечно, верил. Разве могло быть иначе? Но от этого вера не становилась менее тоскливой. Муха села на край его парты. Святик наблюдал, как она потирает лапки, будто готовясь к чему-то важному. Может, она тоже слышала этот параграф сто раз и теперь мечтала улететь куда-нибудь, где говорят о чём-то другом?

Из-за окна на парту падал свет. Тот самый свет, что укутывал переулок Овечий, превращая его в декорацию забытой эпохи. А в классе по-прежнему звучали слова о монархии, муха танцевала над учебником, а Святик думал о том, что, наверное, где-то есть места, где детям рассказывают другие истории. Но не здесь. Здесь было только это – бесконечное повторение, как заезженная пластинка, которая никак не может перейти на следующую песню.

— Причины Великого Восстания? — провозгласила Владислава Владимировна, обводя класс усталым взглядом.

Лес рук взметнулся вверх, но её взгляд скользнул мимо, остановившись на Вовочке Мирикове, уткнувшемся в электронный планшет. Дешёвая школьная модель, треснутая по углам, тускло мерцала под его пальцами.

— Мириков! Просвети нас!

Вовочка поднял глаза, не испуганные, не виноватые, а отстранённые, будто он видел сквозь стены что-то куда более интересное.

— Войну спонсировали эльфы, — сказал он, не меняя тона. — Их государство тогда воевало с Архейской империей. Логично же ослабить врага изнутри. Вожди восстания сами были из знати. Просто решили власть перехватить.

— Два! — голос учительницы резко взлетел. — Садись!

Но Вовочка продолжал, тыча пальцем в планшет, где мелькали какие-то схемы:

— Прапрадед Железина владел лесопилками. А "народное восстание" финансировалось через подставные компании в...

— Мириков! Завтра с родителями к завучу! — Владислава Владимировна резко повернулась к классу. — Кто скажет правильно?

Палец её ткнул в сторону Святика.

Тот встал, поправил рукав пиджака. Голос звучал ровно, будто заученный:

— Угнетённый народ... Клирики и монархисты... Вожди восстания вышли из простых людей... Прапрадед Железина был простым столяром...

— Собственником сети мастерских! — рявкнул Вовочка, но учительница уже хлопнула журналом по столу.

— Их чистые души не вынесли несправедливости, — продолжил Святик, глядя куда-то поверх голов. — Они шли против пулемётов с голыми руками...

— Пять, — отрезала Владислава Владимировна, и в её голосе прозвучало облегчение.

За окном майское солнце заливало школьный двор. Где-то за углом, за высоким забором, гудели маглев-автобусы, но здесь, в классе, время будто застыло. Вовочка снова уткнулся в планшет, выводя на экране какие-то переплетающиеся линии.

А Святик, получивший свою пятёрку, смотрел, как за окном ветер шевелит листья старого клёна, того самого, что, по слухам, помнил ещё времена Свёклиных. Листья шептались о чём-то своём, не обращая внимания на правильные ответы и не правильные.

Уроки закончились. Старый город вытягивался узкими улочками, как запутанный лабиринт из красного кирпича и выцветшей штукатурки. Солнце, уже низкое, бросало длинные тени, превращая прогулку в игру светотени — два мальчика, Святик и Ярик, прыгали по треснутым плитам тротуара, будто стараясь не наступить на стыки между прошлым и настоящим.

— А Мириков-то совсем крышей поехал, — говорил Ярик, ловко перепрыгивая через канализационный люк. — Говорит, будто Восстание, это заговор. Как будто Велимир Железин, это какой-то монархист!

— Да он просто Контра, — подхватил Святик, но в голосе его звучала не столько злость, сколько какое-то странное беспокойство. — Таких, как он, в комиссариате быстро ставят на место.

— Или в рудники, — со смехом добавил Ярик. — Пусть там с гномами историю учит!

И тут они увидели его. Мириков шел впереди, волоча ранец, будто тот был наполнен не учебниками, а камнями.

— Эй, Контра! — крикнул Ярик. — Родителей уже вызвали? Или ты сам побежишь сдаваться?

Мириков обернулся. Его лицо не выражало ни страха, ни злости, только усталое презрение.

— Вы - тупицы, — сказал он спокойно. — Вы даже не понимаете, что повторяете, как попугаи. Кто не знает истории, обречен наступать на те же грабли.

— Ах ты... — Ярик сделал шаг вперед, но Святик уже рванулся первым.

Мириков не стал ждать. Он развернулся и побежал, не в панике, а расчетливо, как будто знал каждый поворот этих улиц. Они гнались за ним, их шаги гулко отдавались в узких переулках, пока не выскочили к заброшенным домам старого района. Там, среди развалин, Мириков вдруг остановился, нагнулся, и что-то мелькнуло в его руке. Камень. Он швырнул его с такой силой, что Святик даже не успел увернуться. Удар. Горячая волна боли. Кровь, сразу теплая и липкая, потекла по виску. Ярик на мгновение замер, потом рванул за убегающим, но тот уже исчез в лабиринте развалин.

— Святик!

Святик сидел на земле, прижимая к голове лопух, сорванный с заросшей клумбы. Кровь просачивалась сквозь пальцы.

— Держи, — Ярик нашел у обочины подорожник, смял его в ладонях и прижал к ране. — Должно помочь.

Но Святик уже вскакивал на ноги. Глаза его горели, не от боли, а от ярости.

— Он где-то здесь, — прошептал он. — Я его найду.

И прежде чем Ярик успел его остановить, Святополк рванул вглубь заброшки, туда, где тени становились длиннее, а воздух пах ржавчиной и старыми страхами. Ярик колебался секунду, потом бросился за ним. Где-то впереди, в полумраке, скрипнула дверь.

Тени здесь ложились иначе, густые, почти осязаемые, будто вырезанные из чёрного бархата. Они заползали в каждый треснувший камень, обволакивали каждый обломок колонны, превращая пространство в лабиринт из света и тьмы. Когда-то это место дышало величием. Старый полуразрушенный храм вздымался ввысь, как каменный корабль, застывший в вечности. Стены из песчаника, некогда золотистые, теперь потемнели от времени, покрылись сетью трещин, похожих на морщины на лице древнего старца. Шесть колонн у входа, точёные, с капителями в виде сплетённых листьев, теперь лишь три стояли на своих местах, остальные рухнули, превратившись в груды обломков, поросших жёсткой травой.

Главный купол провалился внутрь, оставив после себя зияющую дыру, сквозь которую виднелось небо, слишком голубое, слишком живое для этого мёртвого места. По краям зияли остатки малых куполов, их ребристые конструкции торчали, как сломанные рёбра гиганта. Внутри царил полумрак. Лучи света, пробивавшиеся сквозь разбитые окна-глазницы, выхватывали из темноты фрагменты былой роскоши. Мозаичный пол, на котором угадывались контуры гигантского древа с серебристыми листьями, теперь засыпанный осколками штукатурки. Фрески на стенах - лики различных божеств с удлинёнными лицами и слишком большими глазами, которые, казалось, следили за каждым шагом. Каменный амвон с витыми перилами, где когда-то стоял Клирик, покосился, как корабль на мели.

В глубине, за алтарной преградой, резные панели которой изображали крылатых змеев, темнел проход в нижний ярус, туда, где, по слухам, хоронили самых верных служителей. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами сырости, гниющего дерева и чего-то ещё, сладковатого, тревожащего память. Быть может ладана? Или это просто пахли старые книги, оставленные здесь и медленно превращающиеся в труху?

Скрип половиц под ногами звучал слишком громко в этой гробовой тишине. Каждый шаг отдавался эхом, будто кто-то невидимый повторял их движения в параллельном мире.

— Дурацкие сказки, — пробормотал Ярик, но пальцы его вцепились в рукав Святика так, что тот охнул от боли. — Никаких призраков не бывает.

— Конечно, — согласился Святик, слишком быстро, слишком высоким голосом.

Тени плясали на стенах, принимая странные очертания, то вытягиваясь в длинные фигуры в ризах, то сжимаясь в бесформенные пятна. Ветер свистел в щелях, и этот звук напоминал шепот, то ли молитву, то ли проклятие. И тогда они увидели Его.

Чёрная фигура в развевающихся одеждах, мелькнувшая в конце коридора. Лица не было видно, только темный провал вместо глаз. Они побежали. Ноги сами несли их вперед, они бежали не глядя, не разбирая дороги и тут, пол под ногами вдруг затрещал и провалился, старые доски не выдержали. Падение. Удар. Темнота.

Когда Святик пришел в себя, он увидел, что лежит на каменном полу какого-то подземелья. Ярик сидел рядом, обхватив колени, его лицо в тусклом свете, пробивавшемся через дыру где-то сверху, казалось мертвенно-бледным.

— Тут... — голос Ярика дрожал, — тут расстреляли десятки клириков. Их тела сбросили сюда. Говорят, они до сих пор...

— Контра! — резко перебил его Святик, но в его голосе слышалась неуверенность. — Все это сказки для малышей.

Но память услужливо подкидывала обрывки услышанного когда-то. Когда клириков вывели во двор на расстрел, небо было ясным. Старший из них что-то прошептал, когда солдаты подняли винтовки, в тот же миг грянул гром. Хлынул такой ливень, что стрелки ослепли от воды, хлеставшей в лица. Ветер рвал с них фуражки и сбивал с ног. Расстрел всё равно состоялся. Но через месяц не осталось ни одного из того расстрельного взвода. Одного убило осколком на передовой, другой сорвался с лестницы в казарме, хотя ступени были сухие. Третьего нашли в караульном помещении с синим лицом, будто задохнулся без причины. Другие тоже умерли странными и, главное, внезапными смертями. Так рассказывали старики в округе. Правда это или нет, кто знает. Но факт остаётся фактом: с тех пор это здание никто не ремонтировал и даже сторожа обходили это место стороной после заката.

Ветер внезапно завыл громче, закрутив воронкой пыль и мелкие камешки. Святик почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом, где-то впереди послышался шорох, точный звук шаркающих шагов по битому кирпичу. И тогда, из темноты, словно проявилась тощая фигура в чёрном, развевающемся одеянии. Лицо бледное, впалое, с жидкой бородой, ниспадающей на грудь. Но больше всего Святика пронзили глаза — тёмные, бездонные, смотревшие с немым укором, будто видели его насквозь. Фигура сделала шаг в сторону и просто растворилась, словно её и не было. Святика вывернуло. Он упал на колени, ощущая, как желудок сжимается спазмом. Потом, он почувствовал как всё вокруг закружилось, все звуки стали гулкими и какими-то отдалёнными, а затем он провалился в чёрное, липкое ничто. Очнулся он уже на траве, залитой закатным солнцем. Ярик сидел рядом, красный, потный, вытирая лоб своим рукавом.

— Чёрт, ну ты даёшь! — хрипло выдохнул он, увидев, что Святик открыл глаза. — Тащил тебя, как мешок с картошкой...

Святик медленно сел. Голова гудела, во рту стоял противный привкус.

— Ты... — он сглотнул. — Ты видел?

Ярик нахмурился:

— Что?

— Там... в подвале...

— Ничего я не видел. Ты побледнел, рухнул, я тебя и потащил.

Святик кивнул. Больше он не стал спрашивать. Настоящие Первопроходцы не верят в призраков. А если и верят, то делают вид, что нет. Он встал, отряхнулся. Солнце светило слишком ярко, ветерок шевелил траву, обычный весенний вечер. Но где-то глубоко внутри, в том месте, куда не проникает даже самый яркий свет, остался холодный осадок.