Год нулевой

Год нулевой,

или Семь тысяч двести восьмой, последний

ЧастьI. Исход

Глава 1. Последний день мира

Декабрь дохнул на промерзшую владимирскую землю последней своей злобой. Тридцать первое число семь тысяч двести восьмого года от Сотворения Мира выдалось тихим, серым и лютым. Небо, цвета старого, нечищеного свинца, висело так низко, что казалось, можно задеть его шапкой, встав на крышу амбара. Снег, выпавший ещё с Николы Зимнего, лежал глубокими, нетронутыми пластами, и воздух, сухой и колкий, звенел от мороза, впиваясь в ноздри до боли.

Артемий Слепцов, семнадцати лет от роду, сын дьякона Ионы, отваливал тяжелой деревянной лопатой смерзшийся наст от церковного крыльца. Работа была привычной, понятной. Каждый удар лопаты о твердый, как камень, снег отдавался глухим стуком, единственным стуком в этой мертвой тишине. Деревня Покровское, занесенная сугробами по самые крыши, будто вымерла. Лишь изредка из какой-нибудь трубы вырывался сизый, тощий столбик дыма и тут же таял в белесой хмари.

Артемий был крепок не по годам. Широкий в кости, с длинными, сильными руками, уже покрытыми рубцами и мозолями от крестьянского труда. Лицо его, обветренное, с юношеской угловатостью скул, было серьезным и сосредоточенным. Глаза — светлые, почти прозрачные, как лед на реке в первые заморозки, - смотрели на мири прямо и без лукавства, как учил отец. Под тулупом, перехваченным веревкой, билось молодое, сильное сердце, еще не знавшее, ни настоящей злобы, ни настоящего страха.

Отбросив последнюю глыбу снега, он выпрямился, переводя дух. Пар вырвался изо рта плотным облаком. Маленькая деревянная церковь, вросшая в землю, почерневшая от времени, стояла как утес посреди снежного моря. Ее единственный купол-луковка, покрытый выцветшим лемехом, был похож на шлем уснувшего богатыря. Здесь, в этой церкви, и в отцовской избе, протекала вся жизнь Артемия. Он знал наизусть каждую трещину в бревенчатых стенах, каждый скол на каменных плитах пола, каждый темный, строгий лик на иконах. Мир за околицей деревни был для него чем-то вроде библейской притчи — существовал, но был далек и нереален.

Внутри церкви пахло ладаном, холодным воском и вечностью. Отец, дьякон Иона, стоял перед аналоем и низким, густым басом, от которого, казалось, вибрировали стекла в слюдяных оконцах, читал Псалтирь. Он не оборачивался, но Артемий знал, что отец чувствует его присутствие.

Иона Слепцов был человек-кремень. Высокий, костлявый, с лицом, будто высеченным топором из мореного дуба. Но главным в нем была борода. Густая, окладистая, лопатой, цвета выжженного льна с тяжелой проседью у самых губ. Она была не просто украшением — она была знаменем, символом веры, образом и подобием Божиим, как он сам говорил. Глаза его, глубоко посаженные под нависшими бровями, горели тихим, холодным огнем непреклонной веры. Для него не существовало полутонов, сомнений или компромиссов. Был Бог, и был Дьявол. Была старая, истинная вера, и была ересь, пришедшая с Запада.

- Всё, сын? - спросил он, не прерывая чтения, лишь слегка повернув голову.

- Всё, батя, - тихо ответил Артемий, снимая шапку и крестясь на темный образ Спаса.

Он подошел к отцу, взял огарок свечи и принялся обходить иконы, поправляя фитили в лампадах и подливая масла. Это тоже была его обязанность. Движения его были медленными, благоговейными. Он смотрел на почерневшие лики святых, чьи глаза, казалось, видели его насквозь. Эти святые были ему ближе и понятнее живых людей. С ними всё было ясно. Они страдали за веру, и они были правы.

День тянулся медленно, как патока на морозе. После службы они вернулись в избу. Мать, Марфа, женщина молчаливая и иссушенная тяжелой работой, хлопотала у печи. В избе пахло щами, дымом и человеческим жильем. Низкий потолок давил, в единственным оконце тускло светился серый день. В красном углу под иконами теплилась лампада, отбрасывая дрожащие блики на бревенчатые стены.

Сели за стол. Ели молча, как и положено. Деревянные ложки стучали о глиняные миски. Хлеб, черный, плотный, пах кислой ржаной закваской. После обеда Иона достал старую, в кожаном переплете книгу и углубился в чтение. Артемий сел у окна, принявшись чинить конскую сбрую.

Нарушил тишину стук в дверь. Вошел сосед, Федька Кривой, мужичонка маленький, юркий, недавно вернувшийся с торжка из Владимира. Он снял шапку, перекрестился на иконы и с порога, заикаясь от волнения и мороза, заговорил:

- Беда, Иона Семеныч… Ой, беда…

Дьякон медленно поднял глаза от книги.

- Говори толком, Фёдор. Не мели языком, как цепом по гумну.

- Указ царский новый… - выдохнул Федька. - В городе читали на площади… Говорят, царь Петр Алексеич с ума спятил. Велел год ноне не с сентября считать, а с сего января. И не семь тысяч двести девятый будет завтра, а тысяча семисот какой-то… От Рождества Христова, прости Господи…

Марфа ахнула и прижала руку ко рту. Артемий замер с шилом в руке. Иона не изменился в лице, лишь пальцы его крепче сжали переплет книги.

- … а еще, - продолжал Федька, понизив голос до испуганного шепота, - велел празднество учинить бесовское. Ворота украшать ветками еловыми да сосновыми, палить из пушек да мушкетов, да поздравлять друг дружку с новым годом… По немецки всё, по-лютерански… Говорят, сам царь в Москве боярам бороды рубил своими руками… Говорят, он не царь вовсе, а подмененный немец… Антихрист, Семеныч… Антихрист пришел…

В избе повисла тяжелая тишина. Было слышно, как трещит лучина в светце и гудит в трубе ветер. Слухи эти ходили давно, глухим ропотом, перешептываниями баб у колодца, но теперь они обрели плоть, стали страшной, неотвратимой правдой, зачитанной с официальной бумаги.

Иона медленно поднялся. Он был так высок, что чуть не касался головой потолочной матицы. Он подошел к Федьке, положил ему на плечо тяжелую, как жернов, руку.

- Не Антихрист, Фёдор. Пока ещё предтеча его. Готовит ему путь, выскребая Русь от веры истинной, как скоблят свиную тушу перед тем, как бросить в котел. Год отнять… Летоисчисление от Сотворения Мира на бесовское число сменить… Это не просто указ. Это печать зверя на лоб и на руку правую.

Вечером, когда уже совсем стемнело, в избе Ионы собрались самые упрямые, самые верующие мужики из деревни. Сидели на лавках, молчаливые, суровые, пахло от них овчиной и тревогой. Иона стоял посреди избы, и свет от лампады выхватывал из полумрака его лицо, делая его похожим на лик ветхозаветного пророка.

- Братие! - начал он своим низким голосом, и все вздрогнули. - Наступают последние времена, о коих написано в Книге. Зверь, вышедший из бездны, протягивает свои лапы к земле Русской. Ныне он хочет отнять у нас время, данное Богом. Завтра он потребует отнять веру. Он велит нам брить бороды — образ Божий скоблить с лиц наших! Он велит нам курить табак — ладан сатанинский! Он велит нам носить одежду немецкую — срам прикрывать по-скоморошьи!

Он обвел всех горящим взглядом. Мужики опустили головы, вжимаясь в лавки. Страх был почти осязаем, он сгущался в воздухе, как дым.

- Что же делать нам? Покориться? Принять печать его? Позволить вытравить из душ наших Христа и впустить в них беса европейского? Или стоять до конца? Как стояли отцы наши и деды наши. Пусть бьют кнутами, пусть рвут ноздри, пусть жгут на кострах — но веры не отдадим! Ибо что пользы человеку, если он приобретет весь мир, а в душе своей повредит?

Артемий сидел в углу, на печи, и слушал. Каждое слово отца входило в него, как раскаленный гвоздь. Он смотрел на его могучую фигуру, на его седую бороду, на то, как пылали его глаза, и чувствовал, как внутри него рождается не страх, а холодная, твердая решимость. Мир был прост и ясен. Вот они — горстка праведников в заснеженной избе. А там, за стенами, во тьме, собирается вражье войско, ведомое царем-отступником. И завтра этому миру придет конец.

- Завтра для нас не наступит год тысяча семисотый, - закончил Иона, и голос его прозвучал как приговор. - Завтра для нас, как и прежде, будет первый день января семь тысяч двести девятого года. И мы встретим его молитвой, а не бесовскими плясками. А кто придет к нас с новыми указами и бритвой в руках, тот придет как слуга Антихриста. И встречен будет соответственно. А теперь идите по домам. И молитесь. Ночь будет долгой.

Мужики расходились молча, не глядя друг на друга. Их уход был похож на бегство.

Когда за последним закрылась дверь, Иона сел за стол и уперся взглядом в темное окно. Марфа тихо плакала у печи. Артемий слез с лежанки. Он подошел к отцу и встал рядом.

- Я с тобой, батя, - сказал он просто.

Иона не повернулся. Он лишь протянул руку и положил свою широкую, мозолистую ладонь на плечо сына.

- Я знаю, сын. Я знаю.

За окном выла метель. Последняя ночь старого мира истекала под этот волчий вой. Артемий лег на свою лавку, но сон не шел. Он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в завывания ветра и мерное дыхание отца. Он чувствовал, что время сжалось, что привычный вечный круг жизни — от сева до жатвы, от Рождества до Пасхи — дал трещину. И в эту трещину дул ледяной сквозняк из нового, страшного, неведомого века. Он еще не знал, что завтра утром этот сквозняк ворвется в его дом ураганом, который снесет и церковь, и избу, и саму его душу, оставив на их месте лишь выжженное поле, заваленное обломками и трупами.