Год урожая 2

Кабинет первого секретаря райкома пахнет знакомо — полированное дерево, папиросный дым и чуть-чуть — чуть-чуть! — страхом. Не моим. Общим. Этот кабинет так устроен: высокий потолок, портрет Леонида Ильича в полстены, стол буквой «Т», за которым ты всегда — в позиции просителя. Психологический дизайн, как сказали бы в моей прошлой жизни. Продуманная архитектура подавления. Только вместо open space и стеклянных переговорок — дубовые панели и графин с водой, которую никто никогда не пьёт.

Пётр Андреевич Сухоруков сидел за столом и смотрел на меня поверх очков. Этот жест он практиковал каждый раз, когда собирался сообщить что-то неприятное. Я его уже изучил за год — как хорошую книгу с предсказуемым сюжетом: если поверх очков — жди подвоха, если очки снял и протирает — значит, думает. Если убрал в карман — решение принято. Сейчас — поверх. Значит, будет подвох.

— Павел Васильевич, — начал он тем голосом, которым партийные работники объявляют о «добровольных» субботниках. — Поздравляю. Область оценила ваши результаты.

Когда тебя поздравляют в райкоме — держись за кошелёк. Проверено.

— Спасибо, Пётр Андреевич. — Я изобразил сдержанную радость. Именно сдержанную — чрезмерная радость в кабинете первого секретаря выглядит подозрительно, как трезвый тракторист в понедельник утром.

Сухоруков выдвинул ящик стола, достал папку. Тонкая, казённая, с типографским грифом «Курский обком КПСС» в углу. Раскрыл. Повернул ко мне. И вот тут я понял, зачем он меня вызвал не в четверг — плановый день приёма председателей — а в среду, отдельно, без свидетелей.

На листе красовалась таблица. Три столбца: «показатель», «план 1979», «встречный план 1980». Зерно — плюс двадцать процентов. Молоко — плюс пятнадцать. Мясо — плюс десять.

Встречный план.

Для тех, кто не имел удовольствия жить в советской экономике, объясняю. Встречный план — это когда ты, передовик, «добровольно» берёшь повышенные обязательства сверх обычного плана. Добровольно — в кавычках размером с Красную площадь. Потому что отказ означает: раз не хочешь быть передовиком — ладно, не будешь. Со всеми вытекающими: ни фондов, ни дополнительных поставок, ни статей в газете, ни защиты от проверок. Обратно в серую массу. В корпоративном мире это называется «up or out» — расти или уходи. Только здесь «уходи» означает не увольнение, а медленное удушение дефицитом.

— Область, — продолжил Сухоруков, — «рекомендует». — Он выделил слово «рекомендует» интонационно, и мы оба поняли, что это не рекомендация, а приказ в бархатной перчатке.

Я смотрел на цифры. В прошлой жизни я бы сказал, что это классическая ловушка перевыполнения: сделал сто двенадцать процентов — молодец, теперь сто двенадцать станет твоей новой базой, и чтобы снова быть «молодцом», нужно сделать сто двадцать пять. Эффект храповика. Система, которая наказывает за успех — гениальное изобретение плановой экономики, от которого волосы встают дыбом у любого бизнес-аналитика.

— Пётр Андреевич, — сказал я спокойно. — Можно посмотреть поближе?

Он кивнул. Я взял папку, достал блокнот — мой вечный спутник, уже третий за год, карандаш за ухом — и начал считать. Сухоруков терпеливо ждал. Он привык, что я считаю. Другие председатели в его кабинете или сразу брали под козырёк, или начинали жаловаться на объективные трудности. Я — считал. Это его одновременно раздражало и восхищало.

Зерно. В семьдесят девятом мы сдали план на сто двенадцать процентов — при засухе, на бригадном подряде, на семи тракторах из семи и одном чуде по имени Кузьмич. Новый план — это, по сути, наши сто двенадцать плюс двадцать процентов сверху. Считай — нужно вырастить столько, сколько мы вырастили в лучший год, помноженное на один и два. При том что засухи может не быть, а может и быть. Погоду здесь не заказывают, хотя я из будущего и точно знаю, что восьмидесятый — обычный год. Без катастроф. Это — козырь, который я не могу показать, но могу использовать.

Молоко. Плюс пятнадцать — это значит, что коровам нашим нужно раздоиться так, будто они прочитали методичку Минсельхоза и прониклись. В реальности это значит: корма, корма и ещё раз корма. Плюс ветеринария. Плюс условия содержания — а наш коровник помнит ещё, кажется, первую пятилетку.

Мясо. Плюс десять — самый реальный показатель. Свиноферма Семёныча работает стабильно, откорм можно интенсифицировать. Но нужен дополнительный комбикорм. Который, как водится, дефицит.

Я закрыл блокнот.

— Цифры серьёзные, — сказал я. Нейтрально. Без паники, без восторга.

Сухоруков кивнул.

— Серьёзные, — согласился он. — Но, Павел Васильевич, и результат у тебя серьёзный. — Он перешёл на «ты» — значит, разговор из официального стал доверительным. — Сто двенадцать процентов при засухе. Статья в «Заре». Колесников из обкома — положительный отчёт. На тебя смотрят. А когда на тебя смотрят — ожидания растут.

Вот. Ключевая фраза. «Ожидания растут». В моей прошлой жизни это говорил гендиректор «ЮгАгро» после каждого успешного квартала. Мол, ребята, рынок нас оценил, теперь нельзя откатываться. Рынок, область, акционеры, обком — одна и та же логика: кто высунулся — тот попал. Быть лучшим — дорого. Я это знал ещё в октябре, когда мы получили знамя. Говорил себе: готовься. Вот оно — пришло.

— Пётр Андреевич, мне нужно время. Просчитать, прикинуть. Один день.

Сухоруков поднял бровь.

— Один день? Обычно председатели просят неделю.

— Мне хватит ночи. — Я позволил себе улыбку. — Ночь, агроном и карандаш.

Он почти улыбнулся в ответ. Почти — потому что первые секретари не улыбаются на рабочем месте, это подрывает авторитет. Но уголки губ дрогнули.

— До завтра, — сказал он. — Жду к двум.

Я встал, пожал руку, вышел. В приёмной — стандартная секретарша с перманентом, стандартный графин, стандартный стул для ожидающих. Никого. Значит, Сухоруков действительно выделил мне отдельный слот. Оценил. Или — готовил.

На улице октябрь дышал сыростью. Деревья у райкома стояли голые, злые — ветер выдрал последние листья ещё неделю назад. Толик ждал у машины — наш УАЗик, латаный-перелатаный, но на ходу. Увидел меня, кивнул. Завёл.

— Домой, Толик. В правление.

Кивок. Поехали. Толик за весь год сказал, может, слов тридцать. Идеальный водитель. Никакой утечки информации, никаких сплетен. Не потому что преданный — просто характер такой. Есть люди, которых природа создала молчаливыми, как танк.

Я сидел на заднем сиденье и думал. Двадцать процентов по зерну. Если раскидать — это примерно четыре тысячи центнеров сверх нынешнего плана. Четыре тысячи центнеров. Откуда их взять? Варианта два: либо поднять урожайность, либо расширить площадь. Лучше — оба. Урожайность — подряд на все бригады (пока только Кузьмич, остальные на обычной системе). Площадь — залежи. Четыреста гектаров, которые «Рассвет» забросил десять лет назад. Заросли, но чернозём — живой.

Считай, Дорохов. Считай.

Крюков пришёл в кабинет в семь вечера, как я попросил. Точнее — в шесть пятьдесят три, потому что Крюков всегда приходил раньше. Год назад он приходил раньше из тревожности — боялся опоздать и получить нагоняй. Теперь — из азарта. Человек изменился. Очки те же, привычка снимать-протирать — та же, но за стёклами — другие глаза. Не затравленного агронома, который двадцать лет выполнял дурацкие указания, а профессионала, который пережил засуху и победил. Две посевные — это как два боевых крещения. После второго ты уже ветеран.

— Палваслич, — сказал он с порога, увидев мою физиономию. — Что-то случилось?

Я усмехнулся. Он меня тоже научился читать. Год бок о бок — неудивительно.

— Садись, Иван Фёдорович. Случилось. — Я положил папку на стол, развернул. — Встречный план на восьмидесятый.

Крюков надел очки. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на цифры. Снял очки снова.

— Ёлки-палки, — сказал он тихо.

— Ёлки-палки, — согласился я. — Двадцать процентов по зерну. Пятнадцать по молоку. Десять по мясу.

Крюков сел. Не на стул для посетителей — на «свой» стул, у приставного стола, где мы обычно работали вместе. Этот стул за год стал негласно его. Как и место за столом в столовой, как и правый угол в кабинете, где стоял его портфель с бумагами. Люди обживают пространство незаметно — и это верный признак, что они чувствуют себя на своём месте.

— Давайте считать, — сказал он. И это было лучшее, что можно было сказать. Не «невозможно», не «куда нам», не «опять эти сверху». Давайте считать. Профессионал.

Я открыл блокнот. Крюков — свою тетрадь, толстую, в клетку, исписанную мелким почерком: данные по полям, агрохимия, севооборот. Эта тетрадь — его библия. Он с ней спал, кажется. Шучу, конечно. Но то, что он не расставался с ней ни в поле, ни на совещаниях — факт.

Начали.

Зерно. Текущая ситуация: посевная площадь — тысяча шестьсот гектаров, средняя урожайность в семьдесят девятом — двадцать два центнера с гектара по колхозу, двадцать восемь у Кузьмича на подряде. Сдали зерна — план плюс двенадцать процентов.

— Если подряд на все бригады, — начал Крюков, — средняя может вырасти до двадцати пяти — двадцати шести.

— Согласен. Но этого мало. Двадцать шесть центнеров с тысячи шестисот — это сорок одна тысяча шестьсот. А нужно — минимум сорок шесть. Разница — четыре с половиной тысячи центнеров. Откуда?

— Залежи, — сказал Крюков без паузы.

Вот за что я ценил этого человека. Он думал о тех четырёхстах гектарах ещё до того, как я спросил. Может быть — с весны. Может быть — с лета, когда мы объезжали поля и он каждый раз косился на запущенные участки за оврагом, как ребёнок на витрину с игрушками.

— Четыреста гектаров залежей, — он раскрыл тетрадь на нужной странице. — Я осенью пробы брал. Вот, смотрите. Гумус — четыре и два десятых процента. Фосфор — средний. Калий — выше среднего. Чернозём живой, Палваслич. Десять лет отдыхал — для него это как санаторий.

Я посмотрел на его данные. В моей прошлой жизни это был бы Excel-файл с графиками и цветовой индикацией. Здесь — столбцы цифр, написанные от руки, аккуратным мелким почерком агронома, который за двадцать лет не допустил ни одной помарки в полевом журнале. Инструмент другой — суть та же.

— Если эти поля поднять, — продолжил Крюков, и глаза у него за очками разгорелись, — через два года они будут давать тридцать. В первый — пятнадцать-восемнадцать, земля не сразу раскачивается. Но уже в первый год — это дополнительные шесть-семь тысяч центнеров.

Шесть-семь тысяч. Плюс двадцать шесть с основных площадей — итого под пятьдесят. С запасом. Даже при поправке на неизбежные потери — а они будут: залежи есть залежи, техника может подвести, погода — это всё-таки Курская область, не Краснодар.

— Чтобы залежи поднять, — сказал я, — нужны тракторы. Минимум два дополнительных. Горючее. Семена. Удобрения. И люди — на четыреста гектаров нужна как минимум одна полноценная бригада.

Крюков кивнул.

— Тракторы — к Зуеву? — спросил он.

К Зуеву. К нашему полковнику, с которым у нас работает бартер: мы им — продукты, они нам — рембазу и шефскую помощь. За год этот механизм стал привычным, как утренняя планёрка. Василий Степанович мотается к Сидоренко на военную рембазу как к себе домой. Но два дополнительных трактора — это не ремонт, это техника. У Зуева на складах могут быть списанные, но...

— Тракторы — к Зуеву, — согласился я. — Горючее — через Попова. Семена — Тараканов в облснабе. Удобрения — тоже Тараканов.

Я записывал в блокнот. Не план — пока черновик плана. Набросок. В моей прошлой жизни это назвали бы «дорожной картой» или «первичным скоупом проекта». Здесь — просто столбец задач, написанный карандашом в блокноте за семьдесят копеек.

— Теперь молоко, — сказал я. — Пятнадцать процентов.

Крюков задумался. Молоко — не его прямая зона, но агроном в колхозе — фигура универсальная, он в курсе всего.

— Антонина нужна, — сказал он. — Без неё не посчитаем.

— Антонину завтра. Сегодня — прикинем рамку. Что нам нужно для плюс пятнадцати по молоку?

Мы начали считать. Стадо — сто восемьдесят голов дойных. Средний надой — два с половиной тысячи литров на голову в год. Мало. По советским меркам — нормально, по моим меркам из двадцать четвёртого — слёзы, в «ЮгАгро» с таких цифр бы уволили зоотехника на третий день. Но тут — семьдесят восьмой год, Курская область, старый коровник, корма — не то, что нужно.

Плюс пятнадцать — это надой в две тысячи восемьсот семьдесят пять. Реально? Реально — если: (а) улучшить кормовую базу — силос, концентраты, минеральные добавки; (б) модернизировать коровник — вентиляция, поилки, стойла; (в) племенная работа — бычков из хороших линий, выбраковка слабых коров.

В идеале — новый коровник. Современный. По проекту, который я держал в голове с весны — подсмотренный, если честно, на ютубе, в ролике про молочную ферму в Вологодской области. Фермер-миллионер рассказывал, как построил коровник на двести голов за три месяца. Правда, у него были кредиты и «Джон Дир», а у меня — бартер и Василий Степанович. Но принцип тот же: правильная планировка экономит корма на двадцать процентов и повышает надои на тридцать.

— Палваслич, — Крюков посмотрел на меня. — Это — на грани. Но если погода нормальная — возможно.

— Погода будет нормальная, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Он не спросил «откуда знаешь». За год научился: если Дорохов говорит «будет» — значит, будет. Не потому что верит в мои пророческие способности — потому что привык: я не бросаю слов на ветер. Каждый раз, когда я говорил «сделаем» — мы делали. Это создаёт кредит доверия, который ценнее любого документа.

А я знал. Знал из той жизни, из Wikipedia, из школьного учебника географии, из агрофорумов, из ста прочитанных статей — 1980-й год в Центрально-Чернозёмной зоне: нормальный. Без засухи, без наводнений, без майских заморозков. Обычный рабочий год. Мой козырь, который я никогда не смогу предъявить — но могу разыграть.

Мы считали до полуночи.

Люся — наш секретарь правления, тихая, незаметная, но вездесущая — принесла чай в десять. Крепкий, с сахаром — она знала, как мы любим. Потом пришла ещё раз, в одиннадцать, поставила второй чайник и блюдце с сушками. Ничего не сказала — только посмотрела на нас, как мать на двух ненормальных сыновей, которые опять засиделись.

К полуночи у нас был черновик.

Зерно — выполнимо, если: подряд на все бригады, залежи — минимум двести гектаров в первый год, дополнительные тракторы, удобрения по полной программе. Молоко — выполнимо, если: кормовая база, ремонт коровника (как минимум) или начало строительства нового, племенная работа. Мясо — выполнимо, если: дополнительный комбикорм, интенсификация откорма.

Три «если». В корпоративном мире это называется «условия достижения KPI». Выполни условия — получишь результат. Не выполнишь — не получишь. Простая математика.

— Палваслич, — сказал Крюков, закрывая тетрадь. — Давайте честно. Это — рискованно. Одно дело бригада Кузьмича — он мужик проверенный, его люди его уважают. Три бригады на подряде — это три разных коллектива, три бригадира, каждый со своим характером. Залежи — это техника, которой у нас впритык. Коровник — это деньги и материалы, которых нет.

— Иван Фёдорович, — я посмотрел ему в глаза. — Ты прав. Рискованно. Но какая альтернатива? Отказаться от встречного — значит, вернуться в серую массу. Ни фондов, ни поддержки, ни защиты. Сухоруков нас не бросит — но и прикрывать перестанет. А Хрящев — ты же знаешь — только и ждёт, когда мы оступимся.

При имени Хрящева Крюков поморщился. Хрящев — председатель «Зари коммунизма», наш сосед, наш «конкурент» — слово, которое в советской экономике не принято произносить вслух, но которое описывает ситуацию точнее любого «социалистического соревнования». Хрящев шестнадцать лет был лучшим в районе — по бумагам. А тут появился какой-то Дорохов и за один год обогнал его — по факту. Хрящев этого не простит. Я знал это ещё в октябре, на районном совещании, когда он смотрел на наше Красное Знамя так, будто оно было сшито из его собственной шкуры.

— Хрящев, — повторил Крюков, — да. — Он помолчал. — Ладно, Палваслич. Я — за. Если считаете, что потянем — я с вами.

Вот так. Без пафоса, без речей о коммунистическом труде. «Я с вами.» Три слова, которые стоят дороже любого партийного постановления. Потому что за ними — год совместной работы, одна засуха, одно чудо и одно Красное Знамя.

Я протянул руку. Крюков пожал — крепко, рабочей рукой агронома. В его рукопожатии была уверенность, которой год назад не было. Люди растут, когда им доверяют. Банальность — но банальности потому и банальны, что работают.

— Завтра к двум — у Сухорукова, — сказал я. — Но сначала — к Антонине. В семь утра. Молоко не посчитается само.

Крюков кивнул, собрал тетрадь, попрощался. Ушёл.

Я остался один в кабинете. Полпервого ночи. Лампа на столе — жёлтый круг света, за ним — темнота. Портрет Ильича на стене — Брежнев, не Ленин, хотя Ленин тоже есть, в коридоре. Красное Знамя в углу — наше, заработанное, с бахромой и золотыми буквами «Победителю социалистического соревнования». Блокнот на столе — исписанный, с загнутыми страницами.

Год.

Ровно год назад — ноябрь семьдесят восьмого — я лежал в районной больнице и не понимал, где я, кто я и зачем. Тело — чужое, жизнь — чужая, жена — незнакомая женщина, дети — чужие дети. Колхоз — разваливающееся хозяйство с пьяным кладовщиком, дохлыми тракторами и планом, который не выполнялся десять лет подряд.

А теперь — встречный план. Повышенные обязательства. Область смотрит. Район ждёт. Враги точат зубы.

Знаете, что самое странное? Мне это нравилось. Нравилось — по-настоящему, не как «нравилась» работа в «ЮгАгро», где я был винтиком в механизме, пусть и важным винтиком. Здесь — я был механизмом. Здесь каждое мое решение влияло на жизнь трёхсот человек. Здесь не было совета директоров, не было акционеров, не было отдела compliance. Был я, был колхоз, были люди. И — план, который нужно выполнить.

В прошлой жизни я бы назвал это «предпринимательским кайфом». Тем самым чувством, когда ставка высока, ресурсы ограничены, а ты — один против мира. Только мир здесь — не рынок с конкурентами и регуляторами. Мир здесь — плановая экономика, где каждый успех — приговор к новому, ещё большему успеху. Храповик. Лестница, у которой нет площадки для отдыха.

Но отступать некуда. Позади — Хрящев с его интригами, Нина с её блокнотом в шкафу, повышенные ожидания района, семья, которая впервые за пятнадцать лет поверила в отца и мужа. Впереди — план, который нужно превратить из цифр в зерно, в молоко, в жизнь.

Работаем.

Утро. Семь ноль-ноль. Кабинет правления. Антонина Григорьевна — бригадир фермы КРС — сидела напротив, прямая как штакетина, в вечном своём ватнике и платке, из-под которого смотрели глаза, способные пересчитать каждую корову по кличке и надою. За год я понял: Антонина — человек-справочник. Не нужен ей ни компьютер, ни тетрадь — всё в голове, разложено по полочкам, как карточки в бухгалтерской картотеке.

— Пятнадцать процентов по молоку, — сказала она, выслушав. Помолчала. Посмотрела на Крюкова. На меня. Снова помолчала. — Палваслич, я вам скажу прямо: с нынешним коровником — не потянем. Десять процентов — потянем. Пятнадцать — нет.

— Почему?

— Потому что коровник — убитый. Вентиляция — дыры в стенах. Поилки — ржавые. Стойла — на три головы теснее, чем нужно. Зимой — холодно, летом — душно. Корова — она, Палваслич, не трактор. Ей условия нужны. А условия у нас — как в бараке.

Вот за что я ценил Антонину: она не юлила. Не говорила «постараемся», не обещала невозможного, не кивала головой для вида. Говорила как есть. В корпоративном мире такие люди — на вес золота, потому что девяносто процентов менеджеров скажут «сделаем», зная, что не сделают, и будут месяцами прятать проблему под ковёр. Антонина проблему клала на стол, как доярка — подойник: вот, смотрите, литр с четвертью, а надо два.

— А если новый коровник? — спросил я.

Антонина посмотрела на меня так, будто я предложил построить космодром.

— Какой — новый?

— Новый. Двести голов. По проекту. С вентиляцией, автопоилками, нормальными стойлами.

Тишина. Крюков протирал очки. Антонина смотрела на меня. В глазах — что-то, чего я раньше не видел. Не недоверие — она мне доверяла, год научил. Что-то другое. Надежда? Нет, слишком громкое слово для Антонины. Скорее — осторожный интерес. Как у человека, которому всю жизнь обещали и не давали, а тут — вдруг — может быть?

— Палваслич, — сказала она медленно. — Если новый коровник — тогда не пятнадцать. Тогда — двадцать пять. Минимум.

Вот. Вот она — реальная экспертиза. Антонина знала своих коров, как Кузьмич — свою землю. Дай ей инструмент — и она выжмет результат, который никакой Госплан не запланирует.

— Новый коровник — это деньги, — сказал Крюков. — Цемент, кирпич, арматура. Где?

— Найдём, — сказал я.

Опять это «найдём». Опять — без конкретики, на голой уверенности. Но я знал: найдём. Зуев — для техники. Тараканов — для фондов. Попов — для горючего. И ещё кто-то — для стройматериалов. Кто — пока не знал. Но система «ты мне — я тебе» работала безотказно. Советская экономика дефицита — это экономика связей. А связи я за год научился строить лучше, чем любой MBA.

— Хорошо, — сказала Антонина. Встала. Одёрнула ватник. — Если будет коровник — я за. И бабы мои — за. Только, Палваслич, — она посмотрела строго, — не обещайте того, чего не сделаете. Я двадцать лет слушаю обещания. Хватит.

— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Я за год хоть раз пообещал и не сделал?

Она подумала. Качнула головой.

— Нет. Не было такого.

— Вот и дальше не будет.

Она кивнула. Ушла.

Крюков посмотрел на меня.

— Коровник — серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда, Иван Фёдорович. Без коровника молоко не вытянем. А без молока встречный план — бумажка.

Он кивнул. Записал что-то в тетрадь. Я знал, что он записал: «Коровник. Весна 80. Найти проект.» Потому что Крюков — из тех людей, которые записывают решения, а не сомнения.

Два часа дня. Снова кабинет Сухорукова. Снова — поверх очков. Но на этот раз я пришёл не слушать — говорить.

— Пётр Андреевич, берём.

Сухоруков откинулся в кресле. Поверх очков — но взгляд другой. Заинтересованный. Он ожидал, что я буду торговаться, — а я сказал «берём». Это — ход. В переговорах сильный ход — согласиться быстро, но с условиями. Когда ты соглашаешься — партнёр расслабляется. А расслабленный партнёр — щедрый партнёр.

— Берём, — повторил я. — Но — нужна помощь.

Вот оно. Слово «помощь» в кабинете первого секретаря — как код. Все знают, что председатель пришёл не просто «согласиться», а выторговать ресурсы. Вопрос — какие.

— Слушаю, — сказал Сухоруков. Очки снял. Протирает. Значит — думает. Хорошо.

— Первое: дополнительные фонды на удобрения. Минеральные — аммиачная селитра, суперфосфат. Через облснаб. Нам нужно поднять залежи — четыреста гектаров, без удобрений они дадут десять центнеров вместо двадцати.

Сухоруков кивнул. Фонды на удобрения — это его рычаг в области. Он может позвонить, попросить, надавить. Ничего сверхъестественного.

— Второе: семена. Элитные, если можно. Озимая пшеница — «Мироновская-808». Ячмень — «Московский-121». Через Тараканова или напрямую через область.

Ещё кивок. Семена — стандартный запрос, но «элитные» — это уже уровень повыше. Элитные семена распределяются через область, и получить их — значит, стоять в очереди с десятком таких же «передовиков». Но со встречным планом — шансы выше.

— Третье, — я сделал паузу. — И самое важное. Защита от проверок. На время эксперимента.

Вот тут Сухоруков перестал протирать очки. Положил их на стол. Посмотрел на меня.

— Какого эксперимента?

— Мы расширяем бригадный подряд на все три бригады. Поднимаем залежи. Начинаем строительство нового коровника. Всё это — в рамках встречного плана. И всё это — на грани. На грани фондов, на грани возможностей, на грани — скажу прямо — буквы инструкций. Мне не нужны проверяющие, которые будут считать, правильно ли я оформил наряды на залежные земли, вовремя ли подал заявку на стройматериалы и по форме ли провёл собрание по подряду. Мне нужен год без тормозов.

Сухоруков молчал. Я видел, как в его голове работал калькулятор. Не арифметический — политический. С одной стороны — если «Рассвет» выполнит встречный план, это его победа. Его район. Его заслуга. С другой — если «Рассвет» провалится, а Сухоруков прикрывал «эксперименты», — это его голова.

— Фонды — попробую, — сказал он наконец. — Семена — решим. Защита...

Пауза. Длинная. Я ждал. Не давил. В переговорах — давить в момент паузы нельзя. Паузу нужно держать. Кто первый заговорит — тот слабее. Базовые правила, которые работают одинаково — что в переговорной «ЮгАгро», что в кабинете первого секретаря райкома.

— Защита — не обещаю, — сказал Сухоруков. — Но постараюсь. Если из области приедут — я предупрежу. Если из района — решу. Но из обкома — там я не всесилен, Павел Васильевич. Там — свои люди.

Свои люди. Читай — Фетисов. Замзав сельхозотделом обкома, дружок Хрящева. Я о нём знал — пока не лично, но по контурам. Тень за кулисами, которая рано или поздно выйдет на сцену. Не сейчас — но скоро.

— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.

Я встал. Он встал. Рукопожатие — крепкое, деловое. Не дружеское — Сухоруков не дружил с подчинёнными, это было не в его правилах. Но уважительное. Рукопожатие двух людей, которые заключили сделку. Он получает — встречный план, победу, отчёт в область. Я получаю — фонды, семена и год относительного спокойствия. Win-win, как говорили у нас в «ЮгАгро». Только здесь так не скажешь — здесь это называется «взаимные социалистические обязательства».

— Павел Васильевич, — окликнул он, когда я был уже у двери. — Аккуратнее. Ты на виду. А на виду — бьют первым.

Я обернулся.

— Знаю, Пётр Андреевич. Потому и прошу защиту.

Он кивнул. Я вышел.

На обратной дороге — снова Толик, снова УАЗик, снова октябрьская серость за окном. Но внутри — другое. Внутри — план. Не бумажный, не «встречный» — мой план. Настоящий.

Подряд — на все бригады. Это значит: общеколхозное собрание. Кузьмич выступит. Степаныч и Митрич — послушают. Упрутся или нет? Степаныч — скептик, но результат Кузьмича видел своими глазами. Двадцать два у него — двадцать восемь у Кузьмича. Цифры — вещь упрямая. Митрич — молчун, тяжёлый на подъём. Но если Степаныч пойдёт — Митрич подтянется. Стадное чувство? Нет. Скорее — осторожность. Митрич из тех, кто не хочет быть ни первым, ни последним. Подождёт, увидит — и присоединится.

Залежи — четыреста гектаров. Тракторы. Зуев. Нужно ехать, разговаривать. Не по телефону — лично. Зуев — человек, который уважает личный контакт. Звонок — это «дело». Визит — это «уважение». Разница — как между email и встречей за кофе.

Коровник. Это — главный вызов. Стройка. Деньги. Материалы. Проект. Рабочая сила. Полгода минимум. Нужно начинать зимой — фундамент по весне, стены к лету, крыша к осени. Если найти шабашников... Молдаване, как мне рассказывал Попов, — строят быстро, качественно и за разумные деньги. Полулегально, конечно. Но в советской экономике полулегально — это нормально. Это — «серая зона», без которой ничего не работает.

Мясо. Десять процентов. Семёныч справится. Семёныч — два года трезвый, стабильный, профессиональный. Свиноферма — его вотчина. Дополнительный комбикорм — через Попова или Тараканова. Решаемо.

Итого: три направления, пять ключевых контактов, десять задач, год на выполнение. В «ЮгАгро» это был бы проект категории «А» — стратегический, с еженедельными статусами и красным индикатором в дашборде. Здесь — блокнот, карандаш, три мужика и одна женщина, которые знают своё дело.

УАЗ трясло на грунтовке — последние три километра до Рассветова, где асфальт заканчивался и начиналась настоящая жизнь. За окном мелькнули крыши: серые, покосившиеся, с дымками из труб. Моя деревня. Год назад — чужая. Теперь — моя.

Толик затормозил у правления. Я вышел. Воздух пах дымом и влажной землёй — октябрьский запах, тяжёлый, густой, запах конца сезона и начала подготовки к следующему. У крыльца стояла Люся с папкой бумаг — текущие дела, которые не ждали ни встречных планов, ни стратегических решений. Нужно подписать наряды, утвердить график ремонта, ответить на письмо из РОНО.

Рутина. Прекрасная, обыденная рутина. Фундамент, на котором стоит всё остальное.

Я взял папку, поднялся по скрипучим ступенькам, открыл дверь в правление. В коридоре пахло чернилами и Люсиным чаем. Портрет Ильича смотрел со стены всё тем же олимпийским спокойствием. Красное Знамя в кабинете тихо мерцало золотом в свете лампы.

Я сел за стол. Раскрыл блокнот. На чистой странице написал:

«Встречный план — 1980. Принят.»

И ниже, мельче, для себя:

«Работаем.»