Год урожая 3

Курск я видел раньше — пару раз, мельком, проездом через райцентр в областную больницу, когда Валентина простудилась так основательно, что местный фельдшер развёл руками и сказал: «Нет, это не ко мне, это — к ним.» Тогда я смотрел на город через запотевшее стекло УАЗика, думал про температуру жены и не думал про архитектуру.

Теперь думал.

Обком располагался в здании, которое строили, по всей видимости, с одной-единственной целью: чтобы человек, входящий в него, сразу понял, кто он такой. Ответ подсказывала архитектура — монументальная, сталинская, с колоннами толщиной в человека и потолками высотой в три человека. Лестницы широкие, каменные, по ним хорошо маршировать. Коридоры длинные, с дорожками цвета запёкшейся крови, по ним хорошо ходить деловым шагом. Портреты — через каждые двадцать шагов: Ленин с прищуром, Брежнев с орденами, ещё Брежнев с орденами, ещё раз Брежнев, тоже с орденами, причём последних явно прибавилось с прошлого года. Кто-то в обкоме следил за актуальностью коллекции.

Я нёс под мышкой папку с докладом и думал, что три года назад — три обычных года назад, не советских, не попаданческих, а нормальных, московских — я ходил по таким же коридорам. Другие стены, другие портреты, та же суть: здание, которое напоминало каждому входящему, что он тут гость.

Гость с докладом.

Люся, когда я в пятницу сообщил ей, что еду в Курск выступать на областном совещании, посмотрела на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что сообщил о намерении прыгнуть с парашютом. «Павел Васильевич, — сказала она шёпотом, хотя в приёмной мы были одни, — это ж область.» С таким интонированием этого слова, словно «область» — это не административно-территориальная единица, а отдельный биологический вид с непредсказуемыми повадками.

Ну, область. Не впервой.

Хотя — впервой. Именно на доклад — впервые.

УАЗик пришлось отмыть.

Это был принципиальный момент: на областное совещание нельзя приезжать в машине, которая выглядит как участник ралли «Рассветово — Курск через все сугробы». Василий Степанович, которому я передал это пожелание, посмотрел на меня как на человека с причудами, но машину помыл. Даже коврики вытряс. Это было уже сверх программы, и я его искренне поблагодарил.

Крюков сидел рядом, с тетрадью на коленях и видом человека, которого везут на экзамен по собственной воле, но он об этом уже немного жалеет.

— Иван Фёдорович, — сказал я, когда мы выехали за пределы Рассветово и перед нами открылась дорога на Курск, занесённая февральским снегом в оба кювета, — ты зачем тетрадь взял?

— Записывать, — сказал Крюков.

— Что записывать?

— Вопросы. — Он помолчал. — Если про агрохимию спросят — отвечу я. Вы, Павел Васильевич, по агрохимии — не очень.

Это была правда, высказанная с деликатностью хирурга, который перед операцией говорит пациенту: «Небольшой разрез, ничего страшного.» Я по агрохимии действительно «не очень» — в смысле, общую картину держу, но в детали по микроэлементным подкормкам на чернозёмах Курской области лезть не стоит. Там можно увлечься и сесть в лужу на глазах у трёхсот агрономов.

— Договорились, — сказал я. — По агрохимии — ты. По всему остальному — я.

Крюков кивнул и раскрыл тетрадь. Начал что-то конспектировать — по памяти, явно — наверное, готовился к возможным вопросам. Хороший мужик. За три года из человека, который прятал глаза и говорил «как прикажете», вырос в специалиста, который говорит «я считаю» и не оглядывается — правильно ли считает.

Это, пожалуй, лучший результат из всего, что я сделал в «Рассвете».

Хотя коровник тоже хорош.

Зал совещаний был рассчитан на триста мест, и все триста были заняты.

Я стоял у входа минуты три, просто смотрел — и мысленно оценивал масштаб. Не в сравнении с нашим правлением, где два десятка человек уже считается полным аншлагом. В сравнении с тем, что я видел в прошлой жизни: конференц-залы московских офисов, совещания с участием всех региональных директоров, стратегические сессии в отеле с белыми скатертями и флипчартом.

Здесь флипчарта не было. Была трибуна с микрофоном, президиум из восьми человек — областное начальство, все в костюмах, все с блокнотами, все с выражением людей, которые провели много совещаний и собираются провести ещё столько же. И зал: ряды, спины, шеи, затылки. Председатели колхозов, директора совхозов, агрономы, зоотехники, районное начальство. Средний возраст — лет пятьдесят. Преобладающий цвет пиджаков — серый, тёмно-синий, иногда — неожиданный коричневый. Никаких пёстрых галстуков: советский дресс-код для серьёзных мероприятий — строгий и монохромный.

Я нашёл наш стол. Сухоруков был уже там — приехал раньше, что для него было нетипично. Увидел меня, кивнул. Рядом с ним сидел Зуев — районный агроном, которого я просил приехать для поддержки делегации. Зуев смотрел в программу совещания с видом человека, который читает приговор. Впрочем, он всегда так смотрел на бумаги.

Крюков сел с краю, немедленно раскрыл тетрадь и начал что-то подчёркивать. Не знаю что — программу совещания ему никто не давал.

— Волнуетесь? — тихо спросил Сухоруков, когда я сел.

— Нет, — сказал я.

Он посмотрел на меня с лёгким скептицизмом.

— Сухоруков Пётр Андреевич, — сказал я, — я три года сижу в правлении, где за окном то снег, то навоз, то районная комиссия. После этого — любой зал просто зал.

Он хмыкнул. Не уверен, что поверил, но принял к сведению.

Совещание открыли ровно в десять, что само по себе было знаком серьёзности. В Рассветово мы тоже начинали вовремя — потому что я настоял и первые два месяца слушал упрёки. Здесь, по всей видимости, тоже кто-то настоял — и, видимо, это был человек посерьёзнее меня.

Завотделом сельского хозяйства обкома партии Мельниченко Василий Григорьевич встал из президиума, откашлялся в микрофон так, словно прочищал не горло, а воздух в зале — и начал.

Доклад Мельниченко длился сорок минут.

Я слушал внимательно — и параллельно делал то, что делаю на каждом совещании: раскладывал информацию по полочкам. Что нам говорят. Что за этим стоит. Что нам скоро скажут по результатам сказанного — в форме плана, директивы или товарищеского пожелания с прокурорской улыбкой.

Картина складывалась следующая: 1980 год область закрыла неплохо, но «неплохо» — это не «хорошо», и об этом нужно говорить прямо. Зерно — 96% от плана. Молоко — 89%. Мясо — 84%. По картофелю лучше не говорить, и Мельниченко про картофель не говорил — просто обходил аккуратно, как обходят лужу на тротуаре.

В зале слушали по-разному. Кто-то писал. Кто-то кивал — этим было достаточно кивать, содержание их не особо интересовало. Кто-то смотрел в потолок с видом человека, который знает: всё, что сейчас скажут, он всё равно не выполнит, потому что не в его власти, и это хорошо понимают и он сам, и президиум, и все собравшиеся, но ритуал должен быть соблюдён.

Советская управленческая культура. В «ЮгАгро» такого не было — там хотя бы притворялись, что цифры имеют значение.

Впрочем, здесь тоже притворялись. Просто убедительнее.

После Мельниченко выступил кто-то из зоотехников — про надои и нормативы кормления. Потом — директор одного из совхозов про восстановление техники. Потом сделали перерыв, во время которого зал разбился на кучки: курили у выхода, негромко переговаривались, пили чай из стаканов с металлическими подстаканниками — советский казённый чай, который одинаково вкусен во всех заведениях СССР, то есть — никак не вкусен, но горячий, и это в феврале важнее вкуса.

Я пил чай и изучал зал.

Три сотни человек. Руководители хозяйств Курской области. Часть из них — хорошие хозяева в плохих условиях. Часть — средние хозяева в тех же условиях. Часть — плохие хозяева в любых условиях, но с правильными связями и умением писать отчёты. Последних, по моим прикидкам, процентов двадцать пять — тридцать. Это оптимистичная оценка.

После перерыва — доклады с мест. Успехи передовых, анализ отстающих, обмен опытом. «Опыт» — это слово на советских совещаниях звучит часто и означает примерно то же, что «кейс» в корпоративной среде, только кейсы обычно описывают то, что реально случилось, а «опыт» нередко описывает то, что хотелось бы, чтобы случилось. Разница — принципиальная.

Моя фамилия стояла в программе четвёртой.

— Слово предоставляется председателю колхоза «Рассвет» Сухоруковского района Дорохову Павлу Васильевичу, — объявил ведущий.

Зал поднял на меня примерно сто пятьдесят пар глаз. Остальные сто пятьдесят пар глаз продолжали смотреть в блокноты, в окно или в пространство — у них были свои дела.

Я встал, застегнул пиджак и пошёл к трибуне.

Трибуна — интересное изобретение. Она чуть приподнята, перед тобой — микрофон и кафедра, на которую удобно положить бумаги. Это создаёт иллюзию, что ты — немного выше всех остальных. С другой стороны, именно на трибуне ты максимально на виду, и если скажешь глупость — её услышат все. Двойственный предмет.

Я положил папку, открыл на нужной странице и секунду помолчал.

В прошлой жизни я делал презентации. Разные — для инвесторов, для совета директоров, для партнёров. Один раз — для федерального министерства, когда «ЮгАгро» заходило в госпрограмму. Главное правило презентации: первые тридцать секунд определяют всё. Либо зал начинает слушать, либо — перестаёт.

Здесь главное правило то же самое. Только вместо слайдов — цифры. Вместо красивых диаграмм — слова. И зал другой — но люди одинаковые. Им нужен повод слушать.

Я дал им повод.

— Товарищи, — сказал я в микрофон, — колхоз «Рассвет» в тысяча девятьсот восьмидесятом году собрал двадцать восемь центнеров с гектара в среднем по хозяйству. По бригаде Кузьмичёва — тридцать центнеров ровно. Это лучший показатель в Сухоруковском районе и, как мне известно, один из лучших в области.

Пауза.

В зале — движение. Не аплодисменты, нет. Просто — поднялись ещё несколько десятков пар глаз. Тридцать центнеров на чернозёме Курской области — не фантастика, но и не рядовое. Это — повод посмотреть, кто говорит.

— Я хочу рассказать, как это получилось, — продолжил я. — Не потому что мы уникальные или особенные. А потому что то, что мы сделали, — можно повторить. Это — главное.

И пошёл по докладу.

Бригадный подряд.

Я рассказывал о нём четыре минуты — ровно столько, сколько нужно, чтобы объяснить суть и не утомить деталями. Суть простая: бригада берёт на себя обязательство по урожайности и получает за результат, а не за вал. Заработок привязан к центнерам, а не к гектарам обработанной земли. Кто больше собрал — тот больше получил. Советская кооперация в лучшем виде: личный интерес работает на коллективный результат.

— В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, — говорил я, — средняя зарплата полевого рабочего в «Рассвете» составляла девяносто два рубля в месяц. В восьмидесятом — сто сорок шесть. Без увеличения фонда заработной платы колхоза. За счёт того, что деньги идут результату, а не процессу.

Зал слушал. Уже большей частью — не в потолок.

— Три бригады на подряде. Первая, Кузьмичёва, — тридцать центнеров. Вторая, Степаныча, — двадцать четыре. Третья, Митрича, — двадцать два. Каждая из них в восьмидесятом году показала рост к предыдущему сезону. Каждая. Не потому что погода была хорошая — погода была не хорошая. Потому что бригадиры знали: их зарплата — в их руках.

Из президиума на меня смотрел Мельниченко. Внимательно, без эмоций — так смотрят на явление, которое надо сначала понять, прежде чем оценить.

Я продолжал.

Коровник — двести голов, молокопровод, танк-охладитель. Надои — плюс двадцать пять процентов за первый полный сезон работы. Подсобные хозяйства — сорок два двора, личные огороды по согласованным схемам, снабжение семенным материалом через колхоз. Залежи — четыреста гектаров, поднятых за два года, первый урожай — восемнадцать центнеров с гектара, второй сезон покажет больше.

Цифры. Конкретные. Проверяемые. Это был осознанный выбор: никаких «значительного повышения» и «существенного улучшения» — только числа. Советский доклад обычно утопает в прилагательных. Мой — в существительных и цифрах. Пусть отличается.

Семь минут. Восемь. Я говорил по плану, не торопился, не растягивал. Закончил там, где должен был закончить.

— В итоге, товарищи: план тысяча девятьсот восьмидесятого года «Рассвет» выполнил на сто восемь процентов. Встречный план — выполнен. Переходящее Красное Знамя — второй год подряд. — Пауза. — Спасибо за внимание.

Аплодисменты были — негромкие, но настоящие. Не протокольные, когда хлопают потому что положено, а — живые. Несколько человек в задних рядах переглянулись. Кто-то что-то написал в блокнот.

Это хороший знак.

— Разрешите вопрос.

Мужчина лет пятидесяти пяти, квадратный, с лицом, которое, похоже, было специально приспособлено для скептицизма: низкие брови, прямой рот, взгляд — испытательный.

— Пожалуйста, — сказал я.

— Вы говорите — бригадный подряд. А как вы это оформляете юридически? Договор — с кем? Бригада — не юридическое лицо.

Хороший вопрос. Я его ждал.

— Договор — между колхозом и бригадиром как уполномоченным бригады, — ответил я. — Бригадир подписывает от имени бригады. В колхозном уставе есть норма о хозрасчётных бригадах. Мы работаем в её рамках. Юридически — чисто. Бухгалтер свидетель.

— А фонды? Откуда фонды на повышенные выплаты?

— Из экономии, которую даёт рост урожайности. Больше зерно — больше выручка от сдачи. Часть выручки — в фонд материального поощрения. Часть фонда — в зарплатный фонд. Цифры — в годовом отчёте, он открытый.

Мужчина кивнул — не согласившись, а приняв к сведению. Это разные вещи.

— Ещё вопрос, — поднялась женщина в очках, с аккуратной причёской, явно агроном или зоотехник. — У вас три бригады на подряде. Как вы решаете конкуренцию между бригадами? За технику, за удобрения?

— Через план посевной, который утверждает агроном, — ответил я. — Крюков Иван Фёдорович — он здесь, в зале — составляет план для каждой бригады с учётом их участков, состава почв, потребности в удобрениях. Техника — по графику, который составляется в апреле и корректируется по погоде. Конкуренция — за результат. Ресурсы — по плану.

— А если план несправедливый? — не унималась она.

— Тогда бригадир приходит и говорит: «Павел Васильевич, план несправедливый.» — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Мы разговариваем. Люди умеют разговаривать, когда их слышат.

Смех в зале. Небольшой, но настоящий.

— Ещё вопросы? — спросил ведущий.

— Есть.

Голос из третьего ряда. Молодой, уверенный, с тем специфическим оттенком, который я научился распознавать за три года: это не вопрос из любопытства, это — проверка.

— Вы сказали, что план выполнен на сто восемь процентов. Но у вас чернозём, юг области. Условия — лучше среднего.

Не вопрос. Тезис.

— Соглашусь, — сказал я, не меняя тона. — Чернозём — это плюс. Но плохое хозяйство и на чернозёме даст пятнадцать центнеров. Хорошее хозяйство на суглинке — даст двадцать. Земля — один из факторов. Не единственный.

Молодой человек кивнул. Принял. Или отложил на потом — это тоже вариант.

— Спасибо, Дорохов, — сказал из президиума Мельниченко. — Садитесь.

Я закрыл папку и вернулся на место.

Крюков встретил меня взглядом — и кивнул. Одобрительно. Для человека, который на похвалу скуп как сусличья нора — это много.

— Про агрохимию не спросили, — шепнул он.

— Значит, в следующий раз, — ответил я.

Он вздохнул. Явно приготовился и был немного расстроен.

После обеда — ещё два часа докладов, потом подведение итогов, потом — ритуальное принятие резолюции, которую уже написали до совещания и теперь просто зачитали вслух и единогласно приняли. Советская управленческая демократия в действии.

Зал начал расходиться. Люди искали друг друга, перебрасывались словами, записывали телефоны в блокноты. Нетворкинг по-советски: не «LinkedIn» с кнопочкой «Связаться», а — «Слушай, ты из какого района? Я из такого-то. Приезжай, покажу, как мы с семенами решили.»

Сухоруков отошёл к кому-то из районных. Крюков стоял у окна и читал свои записи. Зуев куда-то пропал — наверное, в буфет, он был человек практичный.

Я оказался один в толпе из трёхсот человек — и именно в этот момент ко мне подошёл Мельниченко.

Вблизи он был ещё крупнее, чем из зала.

Шестьдесят лет, но — не старческие шестьдесят: прямая спина, тяжёлые плечи, подбородок — квадратный, привыкший к серьёзным разговорам. Рукопожатие — ожидаемо крепкое, почти болезненное. Не демонстративное — просто такая рука, такое рукопожатие, ничего личного.

— Дорохов Павел Васильевич, — сказал он. Не вопросительно — утвердительно. Как открывают досье.

— Так точно, — сказал я. — Добрый день, Василий Григорьевич.

Он чуть приподнял бровь — запомнил имя-отчество, хорошо.

— Докладчик из вас получился, — произнёс он. — Цифры — конкретные. Это редкость. Обычно здесь говорят так, что к концу непонятно — хорошо или плохо.

— Плохо говорить — легче, — ответил я. — Конкретные цифры — это конкретная ответственность.

Мельниченко посмотрел на меня. Долго, спокойно — так смотрят на человека, которого хотят понять не по анкете, а по лицу.

— Подряд, — сказал он наконец. — Это не вы первый придумали.

— Не первый. Тюмень, Грузия, ряд хозяйств в Прибалтике. Я — первый в нашем районе. Может, в числе первых в области.

— Значит — читаете.

— Читаю. — Пауза. — И смотрю, что работает, а что нет.

— И что работает?

— Личный интерес, — сказал я. — Когда человек знает, что от него зависит его зарплата — не от плана, не от начальства, а от урожая в его бригаде на его участке — он работает иначе. Лучше. Это не моя идея. Это — природа человека.

Мельниченко помолчал. Где-то за его спиной Сухоруков, увидев, что я разговариваю с завотделом обкома, начал медленно дрейфовать в нашу сторону. Я отметил это краем глаза и решил — не мешать. Сухоруков — умный мужик, он сам остановится.

Остановился. В пяти шагах. Сделал вид, что читает программу совещания.

— Дорохов, — сказал Мельниченко, — впечатляет. Но.

Это «но» было весомым. Не угрожающим — именно весомым. Так говорит человек, который хочет, чтобы ты понял: то, что следует дальше, — важно.

— Область — это не район, — продолжил он. — В районе у вас — Сухоруков. Он вас знает, он вам помогает. Здесь — другой масштаб. Другие правила. Другие люди, которые смотрят на то, что ты делаешь, и думают разные мысли. Не все — хорошие.

Это была прозрачная ссылка на Фетисова — я понял сразу. Мельниченко не назвал имени. Не нужно было.

— Я понимаю, — сказал я.

— Понимаете — хорошо. — Он снова протянул руку. — Увидимся. Весной — у вас посевная?

— Начало апреля.

— Может, заеду. Посмотрю, как у вас там на практике.

Это не было обещанием. Это было намерением, выраженным вслух, — что тоже имеет значение. Мельниченко производил впечатление человека, который если говорит «может», то это означает «скорее всего».

Он кивнул мне — и пошёл к следующей кучке людей, где его уже ждали с видом пионеров перед вожатым.

Сухоруков возник рядом немедленно.

— Мельниченко? — спросил он тихо.

— Мельниченко.

— О чём говорил?

— О масштабе, — сказал я. — Область — это не район. Другие правила.

Сухоруков подумал.

— Он прав, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

Обратно ехали в сумерках.

Февраль в Курской области заканчивает светлую часть дня рано: часа в четыре солнце уже вспоминает, что у него есть дела на другой стороне планеты, и уходит. Дорога — белая, фары — два жёлтых пятна, впереди — пустая трасса. Крюков дремал — или делал вид, что дремлет.

Я думал.

Область — другой масштаб. Это правда. В районе я знаю всех людей, все связи, все болевые точки. Сухоруков — в кармане. Нина — партнёр. Зуев — лоялен. Даже Фетисов понятен — предсказуем в своей непредсказуемости.

Здесь — триста председателей, из которых я не знаю ни одного. Мельниченко — шесть минут разговора. Это не связь, это — контакт. Разница — принципиальная.

Но.

Меня услышали. Тридцать центнеров — это цифра, которую в зале запомнили. Аплодисменты были живые, не протокольные. Несколько человек подходили после, спрашивали про подряд — коротко, на ходу, но спрашивали. Один — председатель из Золотухинского района, фамилию не успел запомнить, круглый и румяный, как яблоко — взял телефон правления.

— Буду звонить, — сказал он. — Не против?

— Звоните, — ответил я. — Если приедете — покажем живьём.

Он кивнул. Полез в пальто, вытащил мятую бумажку, написал на ней «Рассвет, Дорохов» — и убрал. Серьёзный мужик. По мятой бумажке не всегда судят, но по тому, что написал — можно.

Итого.

Область нас заметила. Мельниченко — запомнил. Фетисов — тоже заметил, наверняка. Это значит: следующий ход — за ними. И нужно быть готовым.

Что я умею? Работать с данными. Выстраивать процессы. Делать из людей команду, которая делает результат. Это — моё. Это — работает.

Что у меня теперь есть? Выход на областной уровень. Имя Мельниченко. Телефон в кармане у румяного председателя из Золотухинского района.

С чем я возвращаюсь домой?

С тем же, с чем уезжал. Только — область знает, что «Рассвет» существует.

Этого пока достаточно.

— Иван Фёдорович, — сказал я.

Крюков открыл глаза — он всё-таки не дремал.

— Что?

— Статья в «Земледелии». Ты думал об этом?

Он помолчал. Долго.

— Думал, — сказал он наконец, с осторожностью человека, который боится, что его мечту сейчас вслух произнесут и она рассыплется.

— Думай дальше, — сказал я. — По микроэлементным подкормкам на чернозёмах — тема хорошая. Данные — у нас за три сезона. Крюков, это — публикация. Реальная. В серьёзном журнале.

Он снова помолчал.

— Я попробую, — сказал он.

— Попробуй.

УАЗик катил по трассе. Фары жгли снег. Впереди — ещё час до Рассветово.

Я откинулся на спинку сиденья и подумал: три года назад я не знал ни одного из людей, которые сейчас составляют мою жизнь. Не знал Крюкова, Кузьмича, Нины, Антонины. Не знал Валентины — то есть знал, но не так. Не так, как сейчас.

А сейчас — знаю. И они меня знают.

Это — не маленький результат. Это — может быть, и есть главный результат.

Область подождёт. Ей никуда не спешить.

А мне — посевная через полтора месяца.

Дома Валентина встретила в коридоре — уже в домашнем халате, с папкой под мышкой (директор школы на работе двадцать четыре часа в сутки, даже когда папка лежит на диване).

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — сказал я, вешая пальто.

— «Нормально» — это хорошо или «нормально» — это просто не катастрофа?

— Хорошо, — сказал я. — Услышали. Запомнили.

Она кивнула — и я видел, что она всё поняла. За три года она научилась читать мои «нормально» и «хорошо» как опытный дешифровальщик читает шифровку: быстро и точно.

— Есть будешь? — спросила она.

— Буду.

— Картошка и котлеты. Котлеты — Катя помогала лепить.

— Катя?

— Она решила, что теперь умеет готовить. — В голосе Валентины было что-то между гордостью и осторожностью. — Котлеты — вполне.

Из комнаты донёсся Мишкин голос:

— Бать, ты приехал?

— Приехал.

— Как там Курск?

— Большой, — сказал я.

— Больше райцентра?

— Значительно.

Он фыркнул — вернулся к своим делам, которые, по звукам, включали паяльник или что-то похожее.

Я прошёл на кухню, сел, налил чай. На столе — котлеты, картошка, хлеб. Всё горячее — Валентина рассчитала время точно.

Простая жизнь.

Три года назад у меня была другая жизнь. Не плохая — нормальная. Совещания, отчёты, Excel, командировки, кофе из автомата в коридоре бизнес-центра.

Теперь — котлеты, которые Катя помогала лепить. Крюков с тетрадью в УАЗике. Мельниченко с рукопожатием как тиски. Зал на триста человек, который слушал про тридцать центнеров.

Я взял котлету и решил, что это не такой уж плохой обмен.

Впереди — посевная.

Впереди — область.

Впереди — много чего.

Пока — котлеты.

От автора

Можете попробовать мою вторую серию, про Российскую империю середины 19 века, более юмористическую и легкую. Благодарю за чтение, вы лучшие! https://author.today/work/572093