Голая правда

Тишина в кабинете была густой, тягучей, будто её специально закачали туда под давлением. Лев прислушивался к ней, стараясь уловить за стеной хоть что-то: скрип стула, покашливание, звук шагов. Ничего. Вот уже третий час его держали в этой комнате без окон, похожей на стерильный бокс для особо опасных мыслей. На столе — только стакан воды. Он не пил. Вода могла быть с «Алетеей». Они любили подмешивать её в напитки для строптивых.

Дверь открылась без стука. Вошла женщина в строгом костюме цвета асфальта после дождя. Её лицо было бы красивым, не будь оно таким пустым. Как маска, выточенная из морёного дуба. Ни тени сомнения, ни искры любопытства. Только уверенность, отливающая сталью.

— Лев Геннадьевич, — голос был ровным, без интонаций, как аудиокнига. — Вы отказываетесь от процедуры добровольной иммунизации третий квартал подряд. Объясните причину.

Лев медленно поднял на неё глаза.

— Я подал все необходимые заявления об отсрочке по медицинским показаниям.

— Ваши «медицинские показания» — психосоматическая аллергия на пептид V-47 — не признаны медкомиссией «Веритас». Вызваны самовнушением. Социально опасны.

Она произнесла это без тени злорадства. Просто констатировала. Так говорили все, кто прошёл через «Алетею». Они не лгали. Они просто перестали видеть грани между фактом, мнением и болью, которую этот факт может причинить.

— Я не отказываюсь, — сказал Лев, тщательно подбирая слова, как сапёр мину. — Я прохожу дополнительное обследование. В частном порядке.

— Частные клиники не имеют лицензии на выдачу отсрочек от «Веритас». Ваше обследование ничтожно. — Она сделала паузу, её взгляд упёрся в него, не мигая. — Вас поместят в карантинный стационар. На принудительную иммунизацию. Завтра, в восемь ноль-ноль.

Это был не приговор. Это была погодная сводка. Лев почувствовал, как холодная тяжесть опускается ему в желудок. Он ждал этого. Три года ждал. С тех пор, как «Алетея» перестала быть прорывом и стала нормой. С тех пор, как его мир, мир полутонов, намёков и тихого понимания, начали методично разбирать по кирпичику.

— Я хотел бы позвонить адвокату, — сказал он, уже зная ответ.

— Это ваше право. Но действия адвоката не отменят решения комиссии. Правда едина. И она на нашей стороне.

Она развернулась и вышла. Дверь закрылась беззвучно.

Его мир рухнул не в один день. Он рассыпался, как песочный замок под мелким, назойливым дождём. Капля за каплей.

Первой ушла Алина. Его жена. Вернее, женщина, которая была его женой десять лет. «Алетея» тогда только набирала обороты. Ещё можно было отказаться, откупиться, сослаться на религиозные убеждения. Алина сделала прививку одной из первых. «Я устала сомневаться, Лёва, — сказала она тогда, глаза её горели фанатичным блеском неофита. — Я устала гадать, что у тебя на душе. Теперь мы будем начисто».

Они «были начисто» ровно две недели.

Он помнил вечер, когда она, глядя в окно на осенний дождь, спросила:

— Ты счастлив со мной?

Раньше он бы сказал «конечно» или «я люблю тебя», что в его устах было синонимом. Он бы обнял её. Но что-то в её тоне, в этом новом, прямолинейном взгляде заставило его замереть. Он хотел сказать правду: «Я не знаю, что такое счастье. Но мне хорошо с тобой. Мне спокойно». Но эти слова застряли где-то в горле, не в силах пробиться через страх.

Алина, не дождавшись ответа, выдала свою правду. Ту, что копилась годами, придавленная заботой, привычкой, страхом одиночества.

— Я не счастлива. Я давно не люблю тебя. Я остаюсь, потому что боюсь финансовой неустойчивости и социального осуждения. Ты — мой комфортный диван. Удобный, привычный, но на который уже неприятно садиться.

Она не кричала. Не плакала. Просто сообщила. Как сообщают об отмене рейса. И ушла в спальню, потому что продолжать диалог было не о чем. Факт был озвучен. Что с ним делать — каждый решал сам.

Лев остался сидеть в кресле, слушая, как за стеной плачет их пятилетняя дочь, Маша. Она не понимала слов, но чувствовала звук. Звук рвущейся ткани мира.

Маша… Её забрали через год. Социальная служба. Основание: «Родитель, сознательно отказывающийся от иммунизации „Алетея“, представляет психологическую опасность для формирования личности ребёнка, так как моделирует поведение, основанное на сокрытии и искажении информации». Это была не ложь. Это была их чудовищная правда.

Насильственную иммунизацию проводили в белой комнате, больше похожей на операционную. Не было ремней, угроз, насилия. Был тихий, вежливый врач с пустыми глазами и шприц с жидкостью цвета утреннего неба.

— После инъекции вы почувствуете лёгкое головокружение. Это нормально. Вирусный вектор встраивается в речевой центр. Побочных эффектов нет, — сказал врач. И добавил, уже как бы между прочим: — Ваша дочь, Марья Львовна, адаптируется хорошо. Она уже прошла первичную иммунизацию. Говорит, что скучает.

Лев понял, что это не сочувствие. Это — укол посильнее, чем в вену. Факт, подобранный для максимального поражения.

Инъекция была почти безболезненной.

Первые сутки он провёл в карантинном боксе, прислушиваясь к себе. Ничего не изменилось. Он мог думать. Он мог молчать. Страх начинался там, где должно было родиться слово.

На второй день к нему пришла та самая женщина в костюме. Комиссар Ирина.

— Тест, — сказала она, положив перед ним лист бумаги. — Ответьте на вопросы.

Вопросы были простыми. И чудовищными:

1. Назовите своё полное имя.

2. Считаете ли вы процедуру иммунизации насилием над личностью?

3. Испытываете ли вы ненависть к сотрудникам «Веритас»?

4. Желаете ли вы смерти комиссару Ирине?

Лев посмотрел на первый вопрос. Рот был сухим.

— Лев Геннадьевич Сомов, — выдавил он. Горло не свело.

Второй вопрос. Он попытался сформулировать мысленно: «Нет, конечно». Но это была бы ложь. Он взял ручку. Написал: «Да».

— Вслух, — сказала Ирина.

Он глубоко вдохнул. И почувствовал, как в горле что-то сжимается. Мягкий, но неумолимый спазм. Он попытался протолкнуть звук: «Ннннн…». Боль, резкая и жгучая, пронзила гортань. Он закашлялся.

— Вы пытаетесь солгать, — констатировала Ирина. — Ответьте честно.

— Да… — прохрипел Лев. Спазм отпустил, оставив после себя саднящую боль. — Считаю.

Третий вопрос. Он ненавидел их? Нет. Он боялся. Презирал их систему. Но ненависть… это слишком личное. Он написал: «Испытываю страх и презрение».

— Вслух.

— Я… боюсь вас. И презираю то, что вы делаете, — сказал он. На этот раз горло болело, но не сводило.

Четвёртый вопрос. Желает ли он ей смерти? Нет. Смерть была слишком простым решением. Он хотел, чтобы она поняла. Увидела. Прочувствовала. Чтобы её маска треснула. Он написал: «Нет. Я хочу, чтобы вы прозрели».

Он произнёс это вслух. Ирина не моргнула.

— Прозрение — ненаучная категория. Ваши ответы зафиксированы. Адаптируйтесь.

Она ушла. Лев сидел, сжимая дрожащие руки. Его первый тест на правду. Он прошёл его. Но он чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку и вытряхнули на холодный кафель перед равнодушными глазами.

Его выпустили через неделю. Мир за стенами центра «Веритас» не изменился. Изменился он. Теперь он слышал его по-новому.

Раньше город гудел какофонией звуков. Теперь он оглушал его какофонией правды. Он слышал обрывки разговоров на улице, и каждый был как удар хлыста.

— Мам, эта каша противная!

— Я знаю, дорогой. Но у нас нет денег на другую. Твой отец снова проиграл зарплату.

— Мне жаль, что я родил тебя. Ты разрушила мою карьеру.

— Я сплю с твоим лучшим другом. Мне скучно с тобой.

Не было больше светских условностей, такта, нежных обманов. Была голая, костистая действительность. Люди говорили её, не потому что хотели, а потому что не могли иначе. И это было страшнее любой лжи.

У Льва не было работы. Его частная практика «коммуникационного хирурга» была, разумеется, незаконной. Теперь, будучи «иммунизированным», он и сам стал прозрачным. Он сидел в своей пустой квартире, слушая тишину, и думал о Маше. О том, что она теперь тоже говорит только правду. Что она, наверное, уже сказала кому-нибудь в саду, что ненавидит кашу, или что воспитательница некрасиво пахнет. И её за это накажут. Не за слова, а за правду, которую нельзя было произносить вслух.

Он понимал теперь. «Алетея» убивала не ложь. Она убивала пространство между людьми. Ту самую тёплую, тёмную, насыщенную недомолвками и намёками территорию, где рождалось доверие. Где можно было сказать «всё хорошо», даже если было плохо, и другой человек понимал, что за этим стоит: «Мне тяжело, но я держусь, и твоя поддержка важна». Теперь остался только холодный, яркий свет факта, выжигающий всё живое.

К нему пришла первая клиентка. Вернее, не клиентка — просительница. Молодая женщина с глазами, полными такого ужаса, что Лев вздрогнул. Она узнала его адрес от кого-то из старых знакомых, из мира «до».

— Помогите, — выдохнула она, даже не поздоровавшись. — Я не могу… я больше не могу это говорить.

Её звали Катя. Её муж, идеальный, любящий, тоже прошёл иммунизацию. А потом, за завтраком, на вопрос «Ты счастлив?» ответил: «Нет. Я прожил с тобой восемь лет из чувства долга за ту ночь, когда ты забеременела. Я люблю другую. Не уходил, потому что боялся осуждения».

— Он не хотел меня ранить! — плакала Катя, и слёзы были единственным, что ещё могло лгать, притворяясь просто водой. — Он просто… не смог этого не сказать. А я не смогла этого не услышать. Теперь я знаю. И не могу сделать вид, что не знаю. Я ненавижу его. И ненавижу себя за эту ненависть. Что мне делать? Как с этим жить?

Лев смотрел на неё. И впервые за долгое время он почувствовал не страх, а яростную, холодную решимость. Он не мог вернуть ей мужа. Не мог стереть сказанные слова. Но он мог дать инструмент. Язык, недоступный для «Алетеи».

— Вы умеете рисовать? — спросил он.

Она уставилась на него, не понимая.

— Нет… Немного. Почему?

— Потому что с сегодняшнего дня вы будете художником. И ваш муж тоже.

Он начал с малого. С немого языка жестов, который они придумывали на ходу. Катя должна была показать мужу, что ей больно, не произнося ни слова. Сложить ладони домиком — «мне нужна тишина». Прикоснуться к виску и отвести руку — «у меня тяжёлые мысли». Обвести пальцем круг и накрыть ладонью сердце — «я пытаюсь тебя понять».

Потом он заставил их рисовать друг другу чувства. Гнев Кати стал кляксой чёрной туши. Сожаление мужа — акварельным облаком, тающим на бумаге. Они не говорили. Они выкладывали между собой эти картинки, как мостики через пропасть, которую сами же и вырыли словами.

Через неделю Катя пришла снова. Глаза были по-прежнему несчастными, но в них появилась какая-то новая глубина.

— Мы… мы молчим. Целыми днями. Но это не та тишина, что была раньше. Это… активная тишина. Мы её создаём. Чтобы не ранить.

Лев кивнул. Это был первый шаг. Не к счастью. К перемирию. К осознанному строительству новой реальности, где правда не выкрикивалась, а подразумевалась. Где главным стало не «что», а «как» и «почему».

Слух о «молчальнике», который учит жить после правды, пополз по городу. К нему стали приходить другие. Сломленные. Обезумевшие от откровенности. Он учил их музыке без слов — где гнев можно было выбить на барабане, а тоску излить в мелодии флейты. Учил танцу, где тело кричало то, что язык уже не смел. Учил языку взглядов, где сужение зрачков могло значить больше, чем тысяча слов.

Он создавал подпольный университет чувств. В мире, где всё было названо своими именами, он учил людей снова ценить намёк, полуулыбку, недоговорённость. Это было опасно. За непрохождение ежемесячного «теста на коммуникативную открытость» грозила повторная иммунизация, более агрессивная, ломающая уже не только речь, но и волю.

Однажды к нему пришёл не очередной несчастный муж, а молодой парень в рваных джинсах, с умными, быстрыми глазами. Он представился как «Саня из сетей».

— Ваши «молчальники» — последний рубеж, — сказал он, не тратя времени на предисловия. — «Веритас» готовит новый вектор. V-49. Он будет блокировать не только сознательную ложь, но и подсознательное сопротивление. Люди станут не только говорить правду. Они будут хотеть её говорить. Искренне верить, что это и есть свобода. Ваши жесты, ваши рисунки… они будут читать как открытую книгу. И объявят это новой формой лжи.

Лев почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Что вы предлагаете?

— У нас есть люди. Ученые, которые бежали из «Веритас». У нас есть данные. Но нет понимания. Вы знаете, как люди ломаются. Вы знаете, что нужно спасать в первую очередь. Помогите нам. Не бороться. Спасать. Спасать то, что ещё не успели прошить их вирусы.

И Лев понял, что его личная тихая война закончилась. Начиналась другая. Большая. Страшная. Где оружием были не слова, а их отсутствие. Не правда, а тайна. Не свет, а спасительная, плодородная тьма невысказанного.

Он посмотрел на фотографию Маши на столе. Её смеющиеся глаза. Он не знал, какие слова она говорит теперь. Но он знал, что должен создать для неё мир, где она снова сможет промолчать, когда захочет. Где она сможет сказать «всё хорошо», и это будет означать не ложь, а надежду. Тонкую, как паутинка, хрупкую, как первый ледок. Но — надежду.

Он повернулся к Сане.

— Хорошо. Покажите, что у вас есть. И расскажите, как выйти на ваших учёных.

Он говорил спокойно, чётко. Не испытывая спазма. Потому что это была правда. Его новая правда. Последняя, которая у него оставалась. Правда о том, что иногда, чтобы спасти душу, её нужно надежно спрятать от всяких слов. Даже от правдивых.