Големострой. Книга 1

— Дуэли... За собственную честь, за руку прекрасной дамы, по пьяной глупости. Кто же не любит дуэли? Пожалуй, лишь те, кто в этих дуэлях погиб, обвиняя или защищая свою честь. И ведь это было множество великих людей. Солнце русской поэзии в тридцать седьмом году на дуэли с Дантесом, Лермонтов в сорок первом против Мартынова, Шереметев в семнадцатом с Завадовским. И сложно угадать, сколько ещё великих людей успеет погибнуть в этом древнем методе разбирательства, доступном лишь представителям дворянской крови.

Я же свою единственную дуэль сумел пережить, хотя мой противник уж очень сильно старался этот момент исправить. А всё из-за чего? Простой спор под хорошее французское шампанское между молодыми людьми, что с детства были дружны. Казалось бы, с чего двум молодым дворянчикам стреляться? Не из-за руки прекрасной девы, не из-за оскорбления, не по служебному конфликту или защиты полковой чести. Самое обычное рассуждение о том, что дворянство должно быть ближе к народу. Разве это преступление? К тому же в салонах всё больше шло разговоров, что крепостное право отменять надобно и чем быстрее, тем будет для страны лучше. Всё же Европа в этом деле далеко вперёд ушла, а война в Крыму показала серьёзную отсталость нашего государства супротив других европейских держав.

Плечо заныло от боли. Николай Ветров, мой старый друг, с которым мы дружили не только благодаря дружбе наших отцов, но из личной приязни друг к другу, с которым мы учились вместе и любили одних женщин, решил вызвать меня на дуэль по причине того, что я, якобы, антигосударственные речи вёл и самому строю Империи угрожал. Ну не дурак ли он?

И если о его интеллектуальных способностях ещё можно было рассуждать, то вот над прицелом ему совершенно точно нужно было поработать. Не хотел бы стрелять, то пальнул бы в воздух, и никто бы ему слова не сказал, а он нет, выстрелил, вошь окаянная. Благо руки у него тряслись и пуля прошла стороной, лишь вскользь зацепив меня в плечо.

А я? А я никогда великим стрелком не был, но руку с пистолем всегда держал твёрдо, как мало кто другой. И пусть не ждал, что старый друг выстрелит, но пальнул в ответ с целью непременно попасть. И оказался куда точнее, раскроив вчерашнему другу половину черепа. Лекари его, право дело, исправят, но таким же желанным женихом он никогда более не станет уж точно. И поделом ему.

Память о повстанцах-декабристах ещё была свежа в умах столичного люда, отчего отец никак не хотел поднимать этот скандал в верха. Всё же богатый промышленник сильно дорожил своим авторитетом и честью среди петербургского двора. Сыном я у него был не первым и наверняка бы ничего не унаследовал, а вот от скандала отмываться пришлось бы очень долго. Вот в этом уравнении решением стало моё добровольное изгнание в родовое имение в вятской глуши.

Сопротивляться отцовскому решению мне было не с руки. Человека я едва не убил, и если бы остался, то наверняка бы навлёк на фамилию гнев всего рода Ветровых, а у тех, как мне известно, знакомцы и друзья близкие среди знати столичной имелись, да среди министерства тоже, а те вурдалаки страшные, всё кровь высосут. Сжили бы со свету, обрубив все экономические возможности, а это роду бы ещё хуже сделало.

Вот и пришлось мне отправиться в добровольное изгнание в Вятку. Край этот дремучий и всегда пользовался не самой лучшей репутацией. Поговаривали, что здесь мертвецы живые ходят, люди в волков оборачиваются и колдуны всякое наколдовать могут, а духи зло на ухо людям нашептать способны. Слухи они, знамо дело, изменяться до неузнаваемости любят, так что всё больше в Петербурге это как шутки или сказки воспринималось, но мне всё было как-то не до шутки.

Приданое мне дали, сказать честно, уж очень небольшое, хотя по меркам всё тех же крестьян это было целое богатство. Револьвер, тугой кошелёк с серебряными рублями, щенок бульдога и старая книга — вот и всё твоё наследство теперь, Виктор Грибовский, но и щенка всё равно придумал. Причём рукописную книгу мне буквально всучила мать, говоря, что наследство это от прабабки моей, передающееся от матери к дочери. Дочерей мои родители так себе и не нажили, так что книга сия мне и досталась, как самому младшему из потомков. Не хотел я на себе лишнюю тяжесть класть, но что уж тут скажешь? Не будешь же мать расстраивать, с которой, быть может, последний раз видишься? Вот я и не стал, решив, что своя ноша плеч не тянет.

А путешествие, надо сказать, выдалось не самым быстрым. И ладно бы зимой поехал, когда дороги снегом замело и по реке можно бодро двигаться, так ведь нет, пришлось едва ли не в самую распутицу из столицы бежать, так ещё и весна не радовала в этот год меня. Быстро лето пришло, а от жаркого солнца снег таял быстро, превращая дороги в раскисшее месиво, по которому ни саням не проехать, ни пешком не пройти, ни на лошадях. И ладно хоть от столицы до Москвы по железной дороге добрался меньше чем за сутки, но потом пришлось знатно потрястись в карете без малого восемь сотен вёрст. Почти месяц добирался, что уж тут сказать. И мог ведь дольше, благо хорошие извозчики попадались, и добрался чуть меньше чем за три седмицы.

В Казани же пришлось мне остаться в одиночку: люди, которые было готовились поживиться за счёт молодого дворянчика, моментально отводили взгляды, когда слышали о том, куда же я направляюсь. Дескать, деревенька, в которую мне ехать придётся, называется «Весёлый Холмик», но от весёлого там одно только название, и вокруг чертовщины уж больно много. Но ничего не поделаешь, ехать придётся.

Купил коня, сбрую от него, еды в дорогу и, переправившись через Вятку на начавшем ходить пароме, двинулся к деревне, останавливаясь на ночь в окрестных селеньях. Тамошние крестьяне за несколько медяков были готовы разместить странного барина на ночлег и горячей едой накормить, а когда слышали моё направление, так сразу молчали и советовали обратно отправиться, но я в своём решении был твёрд.

Сотню вёрст отмахал за три дня. Вокруг деревни всё было запущено так, что страшно было представлять. Трава по пояс, окрестные колодцы забились, а встреченные дома были давно заброшены, будто цивилизации здесь никогда и не было. Удручающий, честно сказать, пейзаж.

Но ещё сильнее горевший во мне азарт снизился, когда на заброшенной дороге я заметил странное существо, которое брело в мою сторону, шагая ломаной походкой. Сначала принял я его за бродягу, но как только ближе он подошёл, то и стало ясно, что ужас это на ногах, а не бродяга. Непокоец, как его звали в пребывающих в столицу историях. Но нежити, как известно, ходить нельзя, а матушка мне говорила, что если с чем подобным встречусь, то стрелять пренепременно.

Это я и сделал. Вытянул из кобуры револьвер, крикнул мертвяку, чтобы тот назвался, дабы ненароком живого не пристрелить, но тот режим молчания решил сохранять. Лишь продолжал брести в мою сторону, ничем на человека не похожий.

— Прости, бедолага. — выдохнул я, прежде чем взвести револьвер и нажать на спуск, прицелившись прямо в голову.

Голова разлетелась на куски, кадавр странно всплеснул руками и рухнул на землю. Я же брезгливо отряхнул плащ от остатков мозгов, палкой сдвинул его в придорожную канаву и вернулся в седло с мыслью, что в некоторые сказки стоит верить, а ночью по полям не ходить. Не готовили меня к такому, но отец завещал держать при себе оружие пренепременно. Уж не знаю, причина в том, что лихого человека встретить мог или от того, что местность здесь дикая, но револьвер у меня всегда был наготове.

Сама моя деревушка представляла из себя картину, радости совершенно не внушавшую. Деревеньку окружал частокол, местами сильно исхудавший, покосившийся, а над ним виднелись соломенные крыши изб, в отдалении от которых исполнит родового особняка, которому ремонт мог разве что сниться.

Весёлый Холмик. Родовое гнездо, которое мне станет тюрьмой на ближайшие лет этак дцать. Не стоило другу часть лица сносить, чтобы тот «красавцем» стал, но уж чего ругать самого себя? Хотел быть ближе к народу, так теперь можно во всей полноте к нему и приблизиться.

Но прежде чем я успел подъехать к прохудившимся воротам, которые держались разве что на честном слове, на меня обратили внимание. Меня окликнули со спины до того, как я вобрал воздух в лёгкие.

— Эй, повернись!

Я развернулся в седле, ощущая, как седалище моё стало абсолютно плоским. Источником голоса оказался мужчина в побитом армяке, подвязанном широким поясом, за которым в глаза бросался плотницкий топор, ножны с кинжалом. Через грудь у того был перекинут патронташ с патронами для ружья, из которого странный бородатый мужичок в меня и целился.

— Кто таков будешь? Путешественник али барин какой? — заметив, как я двигаюсь в седле, он дёрнул ружьём. — А ты не двигайся, человече, рука у меня крепкая — головёшку с плеч моментально сыму!

Я пригляделся к нему и понял, что этот действительно выстрелит. Руки у него не дрожали, а если даже на птицу у него дробь в стволы заряжена, то мало мне не достанется. А если здесь и неупокоенные мертвецы бродят, то я бы тоже всегда стрелять готовился при любом случае. А если здесь и иные твари появляются из тех,

— Хозяин приехал. — коротко ответил я, стараясь в голосе собрать господской стали. — Ворота открыть надо и овсу коню задать. Да баньку бы затопить, а то по дороге весь пылью покрыться успел.

— Не, человече, мы барина своего двенадцать лет назад схоронили. А барыня, дочка его, здесь десять лет назад была почитай, с мужем да дитятками. На барина нашего ты не сильно похож, значит, ты либо дурить головой решил, либо стороной ехать должен. Так что езжай давай по добру по здорову, пока я свинца тебе заместо овса не задал!

— Пахом, ты с кем там собачишься?! — из-за стены послышался хриплый голос с явными нотками неудовольствия.

— А ты лицо мне покажи. — крикнул я в ответ. — Нечего с барином через забор перекрикиваться.

Незнакомец недовольно заворчал, но ворота со скрипом распахнулись. Оттуда показалось красное от солнца лицо, крупное и откровенно мужицкое. Затем лицо нахмурилось, и оттуда показался весь человек: крепкий, как камень, крупный и с животиком, обтянутым крестьянским армяком, но не обвязанным кушаком.

— Кто такой будете? — уже без злости спросил незнакомец, переводящий взгляд с меня на Пахома, продолжающего целиться мне в голову из двустволки.

— Глаза шире откроешь?

Бородач из-за забора подошёл ближе и прищурился. Его лицо из настороженного приобрело сначала задумчивое выражение, а затем удивлённое и вновь вопрошающее.

— Барин, а вы можете глазки пошире открыть?

— Что?

— У барина нашего, Алексея Лексеича, глаза разные были. Один коричневый, другой жёлтый, как янтарный.

Я улыбнулся и действительно раскрыл глаза шире. У деда моего действительно глаза были разные, и эта особенность мне передалась через поколение. У отца обычные, у матери и братьев тоже, а я особенный, с карим и янтарным глазом. Потому меня и крестить не сразу разрешили. Батюшка говорил о том, что бесовский это признак, отчего пришлось отцу сунуть ему пару монеток, чтобы крест у меня на шее появился.

— Ох, батюшки! — мужичок по-женски всплеснул руками и быстро поклонился так, будто хотел ось планеты сместить поклоном. — Пахом, да брось ты ружьишко! Барин наш это! Кормилец, господи. Уж ни думал я, ни гадал, что кто-то из господ приедет. А на деда вы своего похожи.

— Ох... — выдохнул вооружённый ружьём мужик и тоже поклонился.

— Ладно, отпустили. — я мотнул ладонью в знак примирения. — С Пахомом мы уже познакомились, так что, мил человек, своё бы ты имя сказал.

— Терентич я. Пал Терентич, староста, собственно, к вашим услугам. А это, — он рукой указал на так и стоящего в почтительном поклоне вооружённого мужика, — Пахом. Охотник наш. Стрелок от Бога!

— Давай открывай ворота, Пал Терентич. Устал я с дороги, почти месяц уж еду.

— Конечно-конечно, Виктор Дмитрич! Эй, Митька, — староста крикнул кому-то за забором, — по деревне беги, барин пришёл.

Митька, на мгновение показавшийся из-за ворот, худющий и длинный как жердь, со всех ног побежал по одной деревенской улице. Глашатай из него был отличный, ведь настолько заливисто и громко он объявлял о моём пришествии, будто я был не беглым дворянчиком, а по меньшей мере Сципионом Африканским, что только-только уничтожил Карфаген.

Народ из двух десятков домов высыпал на улицу и зашагал за мной хвостом в сторону единственного имения. Процессия вышла не самая большая, но от такого представления мне приятностей было маловато, но ничего не поделаешь, раз уж я дворянином родился, то с крестьянами нужно уметь общаться.

Уже у имения я спрыгнул с коня, распрямляясь с таким хрустом, будто линия карабинеров нестройный залп дала. После стольких дней путешествия позвоночник едва в исподнее не осыпался, а двигаться на своих двоих стало настоящим блаженством.

Терентич махнул одному из крестьянских мальчишек:
— Колька, любить через калитку! Давай сюда. Коня у барина возьми, да аккуратнее давай. Зерна не жалей, насыпь от живота.
Затем староста обратился к женщине, худой, но с округлым лицом, выглядящей наименее испуганной из собравшейся группы:
— Люда, душенька моя, ты баньку затопи для барина, а потом давай на стол накрывать. Уж после дороги барина отпотчевать надобно!
Он повернулся ко мне, разводя руками в стороны:
— Разносолы, ваше благородие, мы не держим, но что есть — на то не скупимся.

— Не беспокойся. Я к малому привычен.

— И хорошо. — староста нервно постучал толстыми пальцами по бедру. — Только вы, барин, не обессудьте, я вас пока в своей избе положу. У нас пустых домов хватает, но у меня всегда тепло, натоплено, кровать для вас есть. Не постоялые дворы казанские, но мягко будет.

— А имение?

— А с имением пока плохо. — он цыкнул языком. — Оно ведь уж лет семь как без хозяйской руки стоит, как ключницу деда вашего волк съел. Так дом без хозяйской руки стоит, благо крепко построен, ещё век простоит, но работать над ним надо.

Я оглянулся. Похоже, что деревенька видала и куда лучшие времена. Можно было насчитать четыре десятка домов, из которых едва половина была людьми занята. Частокол покосился, небольшая пристань в воду клевала. Терентич же, по мере того как я осматривал свою землю, всё больше и больше мрачнел, будто за каждый недостаток деревни я всыплю ему дополнительных розг. А розги я презирал, считая, что крестьянина, как любого живого человека, розгами наказывать нельзя. Он от того не исправится и всё больше злиться будет, а может, и за вилы схватится. Так что мягче надо быть, мягче.

— Вы к нам, Виктор Дмитрич, надолго?

Глаза у Терентича стали узкими, подозревающими, цепкими.

— Надолго. Быть может, что и вовсе насовсем.

Старейшина и все крестьяне тут же расплылись в улыбках облегчения. Похоже, что без барина им здесь действительно жилось несладко. Место и без того очень далёкое от крупного куска цивилизации. От той же Казани вёрст полторы сотни, может быть, так что поднимать деревню надо, чтобы под гнётом времени не сложилась она.

— Так и хорошо ведь, Виктор Дмитрич! Нам ведь без барской руки ой как тяжело. Нечисть всякая по округе только больше появляться стала, уж на нашу деревню в открытую выходит. Вы представьте: волколака мы настоящего видели, и лешего настоящего, и жердяев! Стрелять ту нечисть приходится, а отпевать некому ведь, барин! Батюшка наш по пьяни в лесу заблудился в трёх соснах и прямо там на землице и замёрз на Пасху прошлую. А на мертвяков патроны тратить надобно, а патроны те уж немало стоят. — он внезапно посмотрел мне в глаза с такой внимательностью, словно был столичным дознавателем из жандармерии, который меня в последний раз и допрашивал после «дружеской» дуэли. — А вы же, барин, уж наверняка ничего о нашей деревеньке-то и не помните? Вас ведь матушка ваша лет десять назад привозила сюда, братья ваши больше были, вы-то совсем маленькие на то время были. Вы уж, коли не совсем устали за поездку, пока банька топится, пойдёмте, я вам всё здесь покажу!

— Пошли, Терентич. Пошли... Посмотрим, что у вас тут интересного происходит.