Голиаф

Возможно, он был не настолько плохим,

как мы привыкли о нём думать.

Но история, как известно, пишется победителями.

Впрочем, Голиаф может благодарить их за то,

что его имя вписано в эту безразмерную книгу,

чего не скажешь о разгромленных сослуживцах,

что темнеют на её страницах молчаливым скопищем

без различия званий, чинов и имён.

Иное дело Голиаф, стоящий впереди всех,

большой, страшный, закованный в медные чешуйчатые доспехи,

напоминающий выброшенную на берег,

поржавевшую на солнце рыбу.

Возможно, он мечтал быть рыбаком,

как многие из тех, кому пришлось сменить невод на меч

и отправиться вглубь страны по безрассудной прихоти царей,

по наущению жадных жрецов Дагона и Астарты,

богов, что похожи на рыб не меньше своих воинов.

Да, это война богов, а не людей,

маленький эпизод векового противостояния земли и неба,

в котором Голиаф оказался на проигравшей стороне.

Гигант, у которого отобрали свободу воли

и вынудили взвалить на плечи непомерный для человека,

пусть и очень большого, груз, – быть одному за всех,

средоточием надежд филистимского Пятиградья.

Всех тех, кто так не хотел умирать

и радовался, что выбрали другого.

Правда, в одно мгновение эта война стала и его личной:

увидев палку и камень в руках Давида,

Голиаф сказал: «Я не собака»,

став в этот момент человеком больше, чем когда-либо ранее.

Но последовал ответ «Ты хуже»,

и в Голиафе проснулась гордость предков,

могучего племени великанов-Рефаимов,

что оставляли на земле большие следы и примятую траву,

но, как это случается и поныне, проиграли маленьким и хитрым.

Проиграл и Голиаф, в ярости обещавший скормить врага

небесным птицам и полевым зверям,

удобрить почву для ещё более обильного цветения

этой невыносимо пёстрой страны.

Но всё-таки в землю отправился он сам, туда,

где в плодоносном чреве царствует алчный Баал-Зебуб,

знающий лишь тягостную закономерность природных ритмов,

но ничего не слышавший о свободе и, уж тем более,

не способный на милость – прерогативу неба.

Неба, в высь которого вознеслась косматая голова,

отсечённая голиафовым же мечом

и насаженная на даденную восхищёнными евреями пику.

Голиаф вовремя закрыл глаза и не увидел резни своих филистимлян.

Не увидел и торжества победителей в Иерусалиме,

когда вокруг его головы совершались пляски

и возносились благословения будущему помазаннику,

пока острие пики всё глубже врезалось

в посеревшую мякину его плоти.

Утешься, Голиаф, твоя кровь – смазка на колесе истории,

всё же, более гуманной, чем вечно кого-то жрущая природа,

от которой ты так гордо отделил себя,

отказавшись от непочётного родства с собакой.

Интересно, не собаки ли стали его последними собеседниками,

когда после затухания праздника голова потерялась из виду

и покатилась мерить глубину канав и темноту подворотен.

Возможно, в его родном Гефе кто-то всю ночь рыдал

от невозможности покрыть эту голову прощальными поцелуями.

Но история, как известно, пишется победителями.