Голод

Романтической натуре полагается любить поезда. Вот такое, как в книжках: ночной перрон, золотистые фонари и косые тени, ажурные переплетения металлических ферм высоко под навесами, кто-то мрачный и одинокий курит, прислонившись к влажной опоре и спрятав глаза в густой тени козырька. Одним словом, стена кирпичная, часы вокзальные. Что-то там дальше ещё было про глаза печальные, забыла.

Я себя всегда считала натурой романтической, но мне больше нравятся аэропорты. Современный аэропорт – это дворец из света и воздуха. Там одновременно шумно и тихо, тянет металлом и пахнет кофе, светло – но всегда, всегда кажется, что уже ночь. Магия, которая неизменно на меня действует. Это особое состояние совершенно свободного и одновременно попавшего в сети полной определённости человека, который вот только сдал багаж, прошёл контроль и теперь никому ничего не должен, кроме как через час подойти к своему гейту и зайти на борт самолёта. Многие блогеры тратят это время на работу. Ноутбук всегда с собой, можно сесть в ближайшее свободное кресло и набросать коротенький воодушевлённый пост про место, в которое летишь, и свои (конечно, самые радужные) ожидания. Потом поймать вайфай и запостить, разумеется. Но я так никогда не делаю. Я вообще ничего не делаю. То есть, не обхожу сосредоточенно магазины дьюти-фри, не вглядываюсь в табло в страхе, что мой выход поменяют, не проверяю ещё один последний раз посадочный талон, карту нового города, бронь гостиницы… Чаще всего я сначала делаю ленивый круг по зоне вылета, праздно проходя между спешащими, суетящимися или растерянными людьми, а потом сажусь где попало и смотрю, как взлетают и садятся самолёты. Прекрасное, пустое, ленивое время, полная свобода и совершенная определённость одновременно.

Своего рода ритуал удачи.

И всё у меня было отлично, пока однажды я его не нарушила.

Я отправлялась на выходные в Барселону. По нынешним временам жесть, как дорого, и ужас, как неудобно. У меня билеты были куплены через Стамбул, так что, в сущности, большую часть времени я должна была провести в самолёте. А на саму Барселону мне оставалась суббота – с шести утра до восьми вечера, так что я и гостиницу в этот раз не бронировала. Все, кто были в курсе поездки, успели рассказать мне, как я неправа, но что бы они понимали. Конечно, я рисковала, даже с моим долгоиграющим «шенгеном», но это была не первая такая поездка, да и… Разве можно отказаться от того, что составляет самый вкус и смысл твоей жизни, какими бы ни были внешние обстоятельства?

Я сдала багаж, прошла контроль и как обычно брела по длинной сияющей галерее между магазинами с чем угодно. Наслаждалась своим любимым чувством, для которого не было имени, только ощущение внутри. Мне было спокойно, и в то же время в теле бродило, пробиваясь наружу лёгкими неожиданными мурашками, возбуждение. Я подходила к гейтам, поглядывая по сторонам в надежде найти свободное кресло с видом на взлётные полосы. Обычно я летаю по ночам, но в этот раз были только дневные билеты, рейсы уходили один за другим, и в зоне вылета толклись толпы. Свободных мест не было, куда ни глянь. Мне бы пройтись ещё раз, может быть, я бы всё-таки нашла, где сесть, и следующие несколько недель прошли бы обычно – но в тот момент, стоя под очередным табло и безнадёжно глядя на всех этих людей, людей, людей, я решила пойти выпить кофе, обрекая себя на странные и неожиданные последствия.

Несмотря на обилие пассажиров, претендентов на уютные кресла кофейни было совсем мало. Я обычно всегда закладываю некоторую специальную сумму на безумства, и аэропортовый кофе вполне вписывается в эту категорию, так что я прошла за искусственные цитрусовые деревца, отделяющие приятный небольшой закуток от яркой шумной галереи, скинула на одно из кресел плащ, рюкзак и палантин и уселась на другое, беря твёрдую карточку меню, лежащего на столе. В этот момент что-то вроде бы соскользнуло с кресла рядом со мной и упало под стол. Первым делом я схватилась за поясную сумку – уф, смартфон был в ней, упирался скруглённым уголком рядом с закрытой «молнией». Я глянула себе под ноги. В тени столика под дальней ножкой лежало что-то небольшое, продолговатых очертаний. «Брелок», - подумала я, потому что тускло поблёскивало небольшое кольцо, кажется, за кожаный ремешок прикреплённое к вещичке.

Ну и ладно, видимо, кто-то забыл. Я вернулась мыслями и взглядом к меню.

Американо, конечно. И, мммм… И ничего. Откладывая меню, я успела скользнуть взглядом по красивым картинкам – чизкейк, панакотта, римский торт… Пояс брюк вдруг стал необыкновенно плотным, и я быстро отвела взгляд, отдёргивая руку от картонки. Возле столика возникла юная официантка: белая рубашечка, коричневый фартук, улыбка, аккуратные шишечки заколотых за ушами волос. Её появление неожиданно меня смутило, как будто я замышляла что-то нехорошее, и я побыстрее озвучила свой запрос.

До посадки на рейс был почти час, и я пила кофе очень неспешно. У меня было время подумать о пересадке в Стамбуле, и о том, как я рано-рано утром выйду из шаттла, идущего из аэропорта Барселоны до центра города, войду в первую попавшуюся кофейню и выпью эспрессо прямо у стойки. У меня было время несколько раз воровато глянуть на отодвинутую подальше картонку, на которой всё так же невинно и коварно сияли запретные десерты. Пустые калории, глупая, скучная еда, сахар, который вцепляется в твои мозги и портит тебе жизнь. Нет уж.

Я допила кофе, посидела ещё немного, прежде чем поднять руку и подозвать официантку. Было немного странно исполнять такой привычный ритуальный танец – счёт, приложение для считывания кода на телефоне, ничего не значащие вежливые «спасибо» и «хорошего дня» после всего лишь одной чашки посредственного кофе, но сейчас всё это было кстати – неспешные, привычные действия и слова занимали секунда за секундой время, остающееся до перелёта.

Наконец я накинула палантин и плащ, повесила на плечо рюкзак и сделала пару шагов из закутка кафе.

- Девушка, постойте! Вы уронили, - услышала я из-за спины. Мои мысли были уже в будущем, в Стамбуле или в Барселоне, поэтому я машинально обернулась и взяла то, что девочка с заколотыми в шишечки волосами мне протянула. От прикосновения мои пальцы дёрнулись, как будто их пронзило статическим разрядом, и я невольно воскликнула:

- Нет! - но она уже повернулась и спешила к новому клиенту, расположившемуся за одним из столиков.

- Это не моё, - сказала я удивлённо, рассматривая странный и нелепый брелок, который мне всучили по ошибке. Впрочем, «рассматривая» - неверное слово. Рассмотрела я его значительно позже, а в тот момент, движимая непонятной тревогой и ещё более непонятным отвращением, я просто подошла к ближайшей урне со значком «для пластика» и бросила предмет в мешанину стаканчиков, бутылок и упаковок от влажных салфеток.

И больше ничего необычного не произошло в ближайшие пару дней – ровным счётом ничего.

Дорога домой всегда и проще, и печальнее, чем путь «туда». В Стамбуле мне пришлось менять аэропорт, и именно в этот день там шёл дождь. В Стамбуле! В конце сентября! Абсурдное невезение. Я упустила нужный мне шаттл из нового международного в Сабиху Гокчён, пришлось добираться на перекладных. За считанные минуты пересадки с автобуса на автобус мой плащ промок насквозь. Было неприлично раннее утро понедельника, я прошла регистрацию и досмотр, добрела, зевая, до зоны ожидания и успела плюхнуться в последнее свободное кресло перед носом у какого-то мрачного взъерошенного турка. Турок пошевелил бровями-гусеницами, выразительно сунул кулаки в карманы куртки и отвалил прочь – по счастью, молча. Я подождала, пока он скроется из вида, и только тогда осмелилась приподняться, чтобы стащить с себя подсыхающий бесформенными пятнами плащ и повесить его на подлокотник. Сидевшая рядом фифа не обрадовалась, но возмущаться не стала – держу пари, у неё, как и у меня, не было сил не свару.

Я с облегчением вздохнула, подняла руку, чтобы прикрыть особенно яростный зевок, и краем сознания заметила, что моя рука задела что-то в нагрудном кармане рубашки. После того, как я промокла под дождём, мне пришлось снять и убрать в рюкзак легкий хлопковый джемпер и натянуть теплую рубашку из микровельвета, которая должна была пригодиться только на выходе из домашнего аэропорта. В одном из карманов рубашки что-то было, хотя я совершенно не помнила, чтобы что-то туда клала. Борясь со следующим зевком, я отодвинула клапан и запустила пальцы внутрь. Они тут же коснулись чего-то совершенно неопределимого, и на мгновение меня кольнуло слабым страхом и какой-то брезгливостью, как будто там могло оказаться что-то… скажем так, негигиеничное. Тем не менее, оно лежало в моём кармане, и это надо было исправить, и я, переборов тревогу, ухватила предмет двумя пальцами и извлекла наружу.

Нечто небольшое, продолговатое и… обмотанное? Сбоку свисала кожаная полоска, на которой крепилось небольшое металлическое колечко. Через пару секунд я узнала чужой брелок из кафе, который я, вроде бы, выкинула в тот же день в ближайшую урну. Или только хотела выкинуть, но спешила к гейту и не успела?

Я перехватила вещичку за кожаный подвес и приблизила к глазам. Это была довольно условная человеческая фигурка, куколка, сделанная при помощи обматывания нитками проволочного каркаса. Голова существа, такой же высоты, как всё остальное тощее и чуть асимметричное тело с торчащими руками и ногами, смотрела бусинками черных глаз, вот и весь декор на этом. Куколка медленно покачивалась и вращалась перед моим носом, а я с некоторым удивлением понимала, что материал обмотки совсем не напоминает нитки или шнурки, а больше похож на что-то растительное, какие-то довольно ровные плотные волокна с гладкой поверхностью. И нигде не было видно концов или узелков – все возможные места соединений были надёжно упрятаны вовнутрь. Фигурка одновременно притягивала взгляд и немного раздражала своей едва заметной неправильностью. «Сложно, что ли, было ровно намотать», - невольно подумала я. Раздражала, но уже не вызывала желания немедленно выкинуть.

Я ещё немного покрутила брелок перед глазами и сунула обратно в нагрудный карман. Сомнения насчёт того, выкидывала ли я странную штуку, были вытеснены усталостью и голодом – последний раз я ела почти десять часов назад. У меня в рюкзаке лежало купленное ещё в Барселоне яблоко и бумажный пакет с чуррос. Яблоко я собиралась съесть в самолёте, а чуррос – дома, сварив кофе и наконец усевшись на любимый подоконник в комнате.

Обычно я довольно хорошо переношу голод. Чтобы в поездках заходить в отмеченные трип адвайзером кафе и там не считать калории, я привыкла почти ничего не есть в дороге, не перехватывать и не перекусывать, не покупать мусорные закуски и не соблазняться на бесплатные конфеты на ресепшенах гостиниц. Но в то раннее утро в аэропорту меня словно поджаривало изнутри. Желудок скрутился и как будто пережёвывал сам себя, издавая жалобные бурления и скрипы. Я считала минуты до объявления посадки, и вопреки обыкновению даже встала одной из первых у безжизненного ещё гейта с эмблемой авиакомпании на табло. Через несколько минут мне стало уже по-настоящему дурно. Чувствуя, как на спине выступает холодный пот, во рту пересыхает, а руки дрожат, я торопливо вытащила из рюкзака яблоко и впилась в него зубами с остервенением. Яблочный сок, который полился мне в рот, хрустящая сладость мякоти, прохладная восковая кожица – кажется, я чуть не умерла от облегчения. Я сгрызла яблоко до огрызка в считанные секунды, и с большим трудом уговорила себя не разжёвывать семечки. Выкинув остатки в урну, я вернулась на своё место в очереди – и тут объявили посадку.

Идя по «трубе» к самолёту, я чувствовала одновременно неловкость, почти стыд, и необъяснимо сильное довольство – почти счастье. Кисло-сладкий вкус яблока всё ещё растекался по языку.

Дома осень была золотой, рыжей, соломенной, лимонной – всех оттенков умирающих листьев. Я люблю все времена года, я это уточняю специально, чтобы сразу стало понятно, что у меня не бывает осенней депрессии. Конец года меня не угнетает, наступление холодов не огорчает, не злит смена одежды, обуви и температуры напитка, который берёшь с собой в термокружке. У меня было отличное настроение, когда я ехала в такси из аэропорта… вот только есть опять хотелось зверски. Я мучительно вспоминала каждые пару минут про подсохшие столбики чуррос в бумажном пакете, погребённом под джемпером и ежедневником в рюкзаке. Едва вбежав в квартиру, заперев дверь и стащив ботинки с ног, я трясущимися пальцами стала раздёргивать непослушную молнию на рюкзаке. Собачка заела; я дёрнула от души и прищемила палец. Неожиданная боль отрезвила меня и заставила сконфуженно захихикать. Как будто спало какое-то наваждение. Я отложила рюкзак, надела тапки, убрала плащ в стенной шкаф и пошла на кухню, чтобы сварить кофе. С этим кофе я неспешно и с удовольствием съела осыпающиеся крошками чуррос, сидя на своём любимом подоконнике и глядя на завешенную тонкими сетями дождя улицу.

Доставшийся мне случайно брелок я повесила на ключи. Когда-то там висел пластиковый инопланетянин, потом его выпросила племянница, и я повесила меховой шарик, какие стали продавать вдруг везде. Шарик сначала посерел, потом немного облез, потом оторвался – я и не заметила, как. Несколько месяцев я вылавливала ключи из кармана за небольшое колечко, но вот теперь роль предмета для хватания занял обмотанный не пойми чем головастый человечек из аэропорта. Вроде бы, мысль была удачная: брелок наощупь разительно отличался от всех прочих предметов, болтавшихся обыкновенно у меня в городском рюкзаке или сумке. Небольшой, округлый и гладко-ребристый, он сам нырял под ищущие пальцы. Но уже через несколько дней я вдруг осознала, что, запуская руку в рюкзак, снова пытаюсь ухватить ключи за колечко. Кончики пальцев, коснувшись гладких, туго намотанных волокон куколки, невольно отдёргивались, а потом безошибочно хватали находящуюся рядом железку.

Это было странно и как-то… стыдно? Ну да, неловко, как будто у меня на ровном месте случилась какая-то глупая детская фобия. Не вставать на трещину в асфальте, не проходить под диагональной подпоркой столба, не показывать на себе… все знают, что это ерунда и ничего не будет, но всё равно на всякий случай – не.

Тогда я подумала, что это всё нервы из-за мамы. У неё опять случился рецидив наседочного поведения, а семья брата была, как назло, временно недоступна из-за начала учебного года, поэтому мама вцепилась в меня. Через неделю после барселонских выходных я приехала к родителям в гости, привезла обычный пакет вкусняшек. И первое, что я услышала, снимая плащ – вовсе не слова радости по поводу моего визита, не вопросы о поездке и даже не сетования на погоду. Нет, первое, что мама сказала, выхватывая у меня одежду, чтобы пристроить в стенной шкаф:

- Машка, боже ты мой, да ты опять похудела! Ты с ума сошла со своими диетами!

- Я не на диете, - пробормотала я, снимая внаклон ботинки. Волосы упали на лицо, щёки потеплели, а ещё я с тоской осознала, что опять говорю сквозь сжатые зубы.

- Да не ври ты! – воскликнула мама, - У тебя же все позвонки уже через свитер посчитать можно!

Я выпрямилась:

- Неправда.

Мама стояла, заломив руки в своей обычной драматической манере, поджав губы и воздев бровки под линию роста волос. Из кухни послышался папин голос: «Ну что, где вы там?».

Я с трудом смирила раздражение и по возможности мирно сказала:

- Давай не будем ругаться? Я тебе точно говорю, я совершенно не на диете. Даже наоборот. Как из поездки вернулась, так у меня невероятно хороший аппетит, так что ем я вполне достаточно.

Мама покрутила носом по мышиному, прикрыла поплотнее дверцу шкафа и сказала ворчливо:

- Ладно, ладно. Давай, мой руки. Сейчас нам с папой покажешь свой аппетит, папа сделал пастушеский пирог.

Я сдержала вздох, не стала закатывать глаза, а просто сунула ноги в тапки и пошла мыть руки.

Между тем, я сказала маме чистую правду – аппетит у меня и правда был очень здоровый. Похолодало, дожди сменились ясной чуть ветренной погодой, по утрам траву и облетающие кусты покрывал иней, обводя тонко вырезанные листья чубушника каймой тонких, как иголочки, сверкающих кристаллов, и выбеливая свисающие веточки берёзы у моего подъезда. Я и списывала свой голод на похолодание. Едва вернувшись из поездки, мне пришлось очень быстро включиться в работу, точнее – в обе работы. Список заказных текстов на ближайший месяц занимал целый лист принтерной бумаги, прихваченный к холодильнику магнитом с пивной кружкой из Мюнхена, а в студии начали занятия новые группы пилатеса, поэтому мне приходилось рано вставать, много ходить и трижды в неделю отрабатывать по два полноценных урока упражнений. Поэтому, что бы там мама ни говорила, а ела я три раза в день и досыта. И, если честно, то и дело испытывала нечестивые позывы перехватить что-нибудь дополнительно.

Всё это я с удовольствием выложила маме, не забывая отдавать должное пирогу, маринованным грибам, домашнему лимонаду и мочёным яблокам. Мама с недоверием смотрела, как я ем, но пока рядом был папа, она сдерживалась. Прорвало её только под самый конец. Я уже стояла одетая, чувствуя приятную тяжесть в желудке и довольство жизнью в целом. Накинув рюкзак на одно плечо, я натягивала перчатки, когда мама сказала, опять поджимая губы после каждого слова:

- Приятно, конечно… что ты вроде бы стала поздоровее кушать, но…

Я замерла, не дотянув перчатку:

- Что «но»?

- Ну, я надеюсь, ты после еды не бегаешь пугать белого друга, - сказала она, глядя в сторону.

- До свидания, - сказала я, дернула перчатку и вышла. В спину мне что-то виновато бормотал папа, но я была слишком зла, чтобы остановиться.

Обычная история, конечно. Я-то думала, что всё это прошла и оставила позади, все эти нервы, обиды, и главное – эту дурацкую привычку бездумно заходить на кухню, вытаскивать из хлебницы кусок бородинского или булку для сэндвича и жевать, не замечая вкуса, чувствуя только, как горечь и чувство покинутости отступают.

А потом злиться на себя, опустошать хлебницу, выкидывая всё прямо в помойку, проходить на другой день мимо магазина, твёрдо зная, что дома есть упаковка сельдерея и пара яблок, и намереваясь обойтись этими богатствами. Уф.

На этот раз хлебница оказалась пуста. Сначала я даже почувствовала облегчение, но потом – позже, когда я заварила свежий крепкий чай и села на подоконник с чашкой – меня вдруг резко схватила тревога. Ведь я покупала упаковку бородинского только вчера! Не могла же я не заметить, как съела… сколько там кусочков в нарезке – семь, восемь? Пару штук я могла съесть на ужин, и, возможно, один намазала сливочным сыром на завтрак, но остальное?

Или я просто перепутала дни?

Чай обжёг мне нёбо. Я невольно ухнула, как сова, торопливо отставила чашку, чтобы не пролить, и втянула воздух открытым ртом. Посидела так, дыша поверхностно и часто, пытаясь унять тревогу. Помогало не очень.

- Да ну, хрень какая-то, - сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал как можно грубее и сварливее. Иногда вот так набурчать на себя вслух – отличный способ почувствовать общую нелепость ситуации и перестать валять дурака.

В тот раз это сработало… почти. Я потрогала языком нёбо – кажется, ожог получился не сильный, поэтому мне удалось допить чай почти с удовольствием. Подсчёт кусочков на время был забыт, ну или во всяком случае отодвинут куда-то в дальний угол головы. В конце концов, у меня было много работы, а ещё блог, а ещё запланированные на следующую неделю встречи и обеды в разных городских кафешках, про которые я ещё не писала.

Следующая неделя выдалась напряжённая, из тех, которые расписаны от и до, с самого утра понедельника и до выходных. Хорошая неделя, то есть. Мне нравится, когда дел много, расписание помогает мне двигаться нужным маршрутом, не тратя время на ерунду, бессмысленные сомнения или уныние. Есть дело – делаешь дело, вот и всё. Утром после завтрака садишься писать текст, к которому уже готовы заметки и референсы, через несколько часов быстрым шагом идешь в студию, вести дневную группу пилатеса, потом обед, на который у тебя выделено ровно два часа и отмечено на карте новое кафе. Возвратившись домой, снова сядешь за ноутбук, собирать материалы для следующего текста, а там уже время снова идти в студию, вести вечерний урок. В дни, когда уроков нет, я встаю по звуку таймера и делаю по списку домашние дела, обедаю чем-то простым и полезным (индейка на пару, овощной салат, апельсин), а вечером иду гулять на набережную. Из конца в конец, от одной площади до другой, а потом до дома набирается ровно десять тысяч шагов, выставленных в настройках дневной нормы на моём трекер-браслете. Иногда ко мне присоединялась какая-нибудь приятельница, конечно, если погода была достаточно приятной, чтобы выманить этих нежных фиалок из дома. Иногда я обедала в одном месте два-три раза, если хотела перепробовать больше разных блюд или просто понравились еда и обслуживание.

Вроде бы, всё шло отлично. Всё шло по плану, я писала тексты, а осень линяла из рыжей шкуры в бурую, а потом и вовсе, кажется, вознамерилась за пару ночей облезть до голого скелета мокрых черных веток и холодных угрюмых домов. В этом времени года есть своя прелесть, хотя сейчас, кажется, принято его ненавидеть и считать депрессивным. Но у меня не было никаких поводов унывать, если не считать того, что я в какой-то момент перестала радоваться своим обедам в кафе.

На одно из этих заведений я нацеливалась довольно давно, но никак не могла туда попасть: то не было брони, то не было лишних денег, то я просто забывала, что собиралась именно туда. Место считалось у нас в городе крутым и вроде бы даже пафосным, поэтому каждый раз мысли о нём сопровождались ощутимым уколом досады. Наконец, всё сошлось: очень холодный и ясный день начала ноября, свободный столик, свободные (ну, условно, скорее – отложенные) деньги и я, одетая в меру элегантно и даже немного богемно. Во всяком случае, под осенним пальто на мне были брюки-палаццо и большой белый пушистый свитер, а поверх всего рассчитано-небрежно (полчаса у зеркала) задрапирован ярко-оранжевый палантин. Отдаю себе отчёт, что со своим фрилансерским образом жизни я то и дело слегка дичаю и отстаю от жизни, но один из немногих модных блогов, на который я подписана, клялся и божился, что именно так нынче осенью выглядит элегантность.

По всему этому понятно, что я ожидала от визита многого. Ожидания были слишком завышены, или мне просто не повезло (думала я, отодвигая вычищенное до блеска блюдечко из-под десерта), но крутое и даже вроде бы пафосное место не впечатлило. Еда показалась какой-то неяркой и безвкусной, а порции совсем маленькими. Я расплатилась, чувствуя, как меня с неистовой силой давит жаба (сколько-сколько за эту фигню?!), и пошла домой, не оставив чаевых поперёк всех своих принципов. Я шла по улице, освещённой неожиданным блеклым осенним солнцем, переживая досаду и недовольство и больше всего желая… Пообедать ещё раз. «Нормально поесть», - сказала какая-то часть моего мозга, - «Нормальной человеческой еды, а не вот этой вот модной фигни в крошечном количестве». Мысли были словно не мои, но звучали в моей голове на удивление убедительно, а желудок слегка посасывало, как будто я и правда была очень голодна и лишь слегка заморила червячка.

Времени, впрочем, не было; меня ждала вечерняя порция работы, так что я уступила себе лишь отчасти, прямо на ходу заказав из «Вкусвилла» готовый салат из водорослей с солёной сёмгой и бездрожжевую ржаную булочку. Обожаю ржаные булочки, честно говоря, больше любых сладких плюшек.

Курьер подъехал к подъезду почти одновременно со мной, и уже через полчаса я работала над новой темой, довольная и практически сытая.

Ничего особенного, правда? Каждому может не понравиться кафе или ресторан. Человеку, который обошёл уже большую часть заведений в своём городе (и написал про каждое пост в блог), который раз в месяц-полтора ездит пробовать еду в другие города и даже страны, вполне может рано или поздно попасться неудачное место. У меня не было причин беспокоиться или думать, что со мной что-то не так, и я просто решила не писать про это кафе. На моей карте были ещё точки, некоторые – совсем свеженькие, едва открывшиеся, и про них ещё не писали ни блогеры, ни обозреватели на сайтах, так что я отмахнулась от неудачного случая.

Следующий обед в кафе совпал с дружескими посиделками, и мы с подругой не столько ели, сколько фотографировали десерты, болтали и дразнили официанта. Не могу даже вспомнить, понравилось ли мне там, какой вкус был у еды, пили мы чай или кофе… Но помню, что, выходя на улицу, полезла в сумку за носовым платком. Подруга говорила что-то смешное, я хихикала и швырялась в сумке на ходу, когда моих пальцев коснулись гладкие волокна брелока. Я отдёрнула руку, остановилась и раскрыла сумку пошире.

- Маш, ты чего? – подруга догнала меня и тоже заглянула внутрь, всё ещё посмеиваясь.

- Н-ничего, погоди, - я вытянула за уголок носовой платок и побыстрее закрыла молнию, - Сейчас, - мне вдруг стало как-то нехорошо. Желудок сжался, пальцы похолодели. Я уткнулась в платок, медленно вдыхая лёгкий запах крапивы и полыни – моей любимой туалетной воды, которую я всегда брызгаю на платки.

- Ты какая-то бледная, - подруга перестала смеяться и аккуратно подхватила меня под руку, - Ты не отравилась ли часом?

- Не знаю, - я сглотнула. Тошнота подступала всё выше, желудок крутило, начала болеть голова. – Знаешь, наверное, такси вызову, - кое-как выудив из кармана телефон, я ткнула в иконку приложения и, не глядя на цену, заказала машину.

- Ну до чего неприятно, - огорчённо сказала подруга, - А ведь такое милое кафе… А что ты ела? Вроде бы, мы обе всё перепробовали, но я ничего не чувствую…

Её болтовня страшно действовала мне на нервы и словно усиливала тошноту. Я стояла, стараясь дышать размеренно, сглатывала горькую слюну, сжимала в руке телефон и мысленно умоляла подругу заткнуться – в то время как она пространно рассуждала про масляный крем, креветочный коктейль и профитроли с лососем. Машина подъехала и я, не прощаясь, нырнула на заднее сиденье. К счастью, подруга не поехала меня провожать.

Мне было бы сложно объяснить ей, почему, добежав до квартиры, я бросилась не к унитазу и даже не скорее лечь, а к холодильнику. Меня мучило не отравление, не ротавирусная инфекция – меня скручивал чудовищный, почти невыносимый голод, тот самый, от которого сжимается до боли желудок и холодеют руки и ноги. Несколько бутербродов с ветчиной, кусок сыра и баночка йогурта с черникой отправились мне в рот друг за другом. Я сидела на подоконнике, запихивала в себя еду и явственно чувствовала, как отступают мерзкие симптомы.

Доев, я посидела ещё немного, потом огляделась. На столе стояло блюдо для фруктов с одиноким яблоком. Я дотянулась и сцапала его тоже.

Когда огрызок полетел в мусорку, я прислонилась к оконному стеклу и прикрыла глаза. Мне было хорошо, но одновременно очень-очень страшно. Кое-что ещё я заметила кроме того, что мне стало плохо сразу после прикосновения к брелоку. Кое-что странное и невозможное, что могло мне, разумеется, показаться. Кое-что, что надо было бы прямо сейчас прояснить, но для этого пришлось бы снова прикасаться к этой вещи, чего мне делать очень не хотелось, хотя для такой неприязни не было никаких рациональных причин.

Страх и отвращение, а к ним ещё и стыд, потому что нормальной современной женщине совершенно не годится надумывать себе какие-то безумные идеи и их же потом бояться. У меня никогда не было никаких серьёзных расстройств. От привычки точить с нервов хлеб я избавилась довольно просто, даже без походов к психологу – хватило чтения нужных книг и налаживания нормального образа жизни. Я всегда была высокой и выглядела стройной, хотя мне и приходилось следить за питанием – в разумных пределах, и уж точно за мной никогда не водилось ни обжираться, ни морить себя голодом, что бы там по этому поводу ни думала мама.

Происходило что-то не очень нормальное.

В конце концов мне удалось уговорить себя, и я пошла за сумкой. Отнесла её в комнату, открыла и перевернула над покрывалом, так что всё её содержимое вывалилось и раскатилось по кровати.

Связка ключей с обмотанным человечком упала по центру, и я тут же словно получила удар под дых. Брелок и правда и изменился: ровное, тощее тельце и тонкие ручки-ножки определённо стали толще раза в полтора, как будто на них намотали ещё этого странного упругого гладкого шнурка. Теперь конечности напоминали сосиски, а туловище выпирало грушей, как пивной живот у «гаражного соседа». Я попятилась и медленно вышла из комнаты. Прошлась туда-сюда по коридору, включила и выключила свет на кухне. В полную смятения голову пришла мысль – и я вытащила из-под ванны напольные весы. Стащила джинсы и свитер, встала на весы и увидела на них ровно ту же цифру, что неделю, и две, и три назад. Может быть, плюс или минус килограмм, потому что весы у меня не самые современные.

Вопреки ожиданиям, этот факт меня не успокоил. Что-то было неправильное в этой устойчивости; я ведь и правда последний месяц ела больше обычного. Ну да, я много двигалась, но не больше, чем летом, значит, баланс калорий должен был сместиться, ведь так?

И этот брелок… Бред какой-то. Я натянула одежду, задвинула весы на место и пошла в комнату. Мне снова было стыдно за все эти метания и трепеты, и я сделала самое логичное, что можно было придумать на тот момент.

Ножницами я аккуратно перерезала кожаную петлю брелока, ими же аккуратно поддела человечка за шею и выкинула в мусорное ведро. Потом натянула куртку, сунула ноги в осенние кроссы и вынесла пакет с мусором на помойку.

Тут бы и кончиться этой истории, верно?

А вместо этого всего через неделю я сидела в третьем часу ночи на полу в кухне и, рыдая, жевала затхлые сушки, которые нашла в дальнем углу кухонного шкафчика. Больше в доме не было ничего съедобного. Позади было несколько мутных, полных головной боли и нарастающего страха дней. Каждый вечер я наедалась, мучилась страхом, потом принимала решение и была уверена, что выкинула треклятую штуковину – в помойное ведро; в мусорный контейнер у дома; в открытый ремонтный люк на перекрёстке; наконец – прямо с моста в тёмные воды реки. И каждое утро, выходя из дома по своим делам, я натыкалась на брелок, висящий на связке ключей, и не могла понять – мне всё приснилось? Торопливое пожирание чего попало стоя у холодильника; весы, издевательски показывающие всё ту же цифру; брелок, ставший ещё круглее, превращающийся в какую-то отвратительную пухлую личинку, теряющий человекоподобие…

Три часа ночи, пустой холодильник, последние пахнущие пылью сушки из рваного пакета. Я ещё какое-то время сидела, всхлипывая, чувствуя, как невыносимый, чудовищный голод затихает во мне. На этот раз мне было так плохо, что я даже перестала бояться. Мне нужна была помощь, и я понимала, что даже не могу пойти с этим ко врачу. Кое-как стерев с лица слёзы, я добрела до рабочего стола и открыла ноутбук. У меня был один вариант – один старый знакомый, точнее – мой бывший, который, возможно, посмеётся надо мной, но хотя бы согласится выслушать. Я написала ему сообщение и легла спать - на удивление, мне удалось сразу заснуть.

Он согласился. Конечно, я понимала, что ему совершенно не было интересно разбираться в моих бредовых выкладках – он просто надеялся меня поиметь, как когда-то. Когда-то, когда он изображал из себя большого специалиста по сверхъестественному, а я смотрела ему в рот и верила любой ерунде. Первое, что он мне сказал при встрече – что больше не занимается «всей этой мутью». Я подозревала, что на самом деле он скептик и атеист, и ни на грош не верит в то, что несёт, но он хотя бы знал, ЧТО несёт. Я кратко и откровенно обрисовала ситуацию и выложила Это на стол. Мне было отвратительно даже как-то именовать замучивший меня предмет.

Бывший не стал Это трогать. Он сморщил нос, фыркнул, небрежно скользнув взглядом, и тут же посоветовал мне сходить ко врачу. «Ничего такого не существует», - сказал он. «Но ведь есть какие-то мифы… истории?» - попыталась настаивать я. «Ничего такого, - бывший пожал плечами, - Не вуду, не наговорная куколка, просто какой-то китайский пластиковый ширпотреб. А ты сама себя накрутила. Сходи, ей-богу, сдай анализ на яйца глист!». «Но он возвращается!» - «Сначала анализы, потом к психиатру».

Это было хуже пощёчины. Я подцепила ключи за кольцо, опустила в карман и ушла, не слушая того, что он нёс мне в спину. Время шло к вечеру, мне надо было возвращаться домой и работать, но я не могла. Улица за улицей я брела знакомыми с детства местами, а внутри меня словно копилась чёрная, тяжёлая вода. Было невыносимо думать о возвращении домой, к пустому холодильнику и всепоглощающему голоду.

В какой-то момент передо мной обнаружился винный магазин. «Вряд ли это поможет… Да чёрт с ним». Я зашла и купила пару бутылок красного вина. Неподалёку от тех мест недавно снесли несколько старых деревянных домов. Образовался пустырь, который, конечно, должны были застроить – но ещё не застроили. Вспомнив об этом, я вернулась в магазин и купила маленькую упаковку угля для мангалов и коробку спичек. Вечер был тихий, пасмурный, но дождя не было, так что сверкнувшую у меня в голове идею следовало воплощать немедленно. Я нога за ногу плелась к пустырю в густеющих сумерках, и, ох, как же мне было страшно. Что, если мне и правда надо к психиатру? Что, если я больна раком? Что, если чёртов брелок вообще ни при чём, а всё, что со мной происходит, было только плодом моего воображения или симптомом болезни? Или… что, если Это достаточно могущественно, чтобы пережить сожжение и вернуться снова?

- Не знаю, что хуже, - сказала я вслух, останавливаясь в замусоренном проходе между домами, за которыми начинался пустырь. Мне позарез нужно было на что-то решиться. Я сняла рюкзак, поставила на землю, вытащила одну из бутылок и скрутила ей крышечку. Никогда ещё не пила вино из горла на улице, и, надо признать, в том моменте ощущалось что-то… не знаю. Дерзкое? Безумное?

- На здоровье, - мой голос странно отскочил от серой глухой стены дома напротив. Первый глоток проскользнул по языку. Вино было хорошее, хотя, наверное, такой способ употребления отчасти помешал вполне насладиться букетом. Я закрыла рюкзак, закинула его на плечо и пошла на пустырь, неся открытую бутылку за горлышко. Становилось всё темнее, и мне пришлось осторожно шагать между ломаными досками, огромными следами тракторных шин и кучами битого шифера.

Обойдя очередной завал, я увидела огонь. В центре пустыря торчала унылая ободранная бытовка, а возле неё в бочке кто-то жёг мусор. Меня это неожиданно ободрило, и я побыстрее направилась туда.

Возле огня никого не было. Я обошла бытовку, потопталась на пятачке у бочки, наконец, позвала:

- Эй! Тут есть кто? Эй!

Тишина. Потрескивал огонь, где-то в стороне гудела большая улица, вот и всё. Я поставила бутылку на землю и покачнулась, выпрямляясь: алкоголь начинал действовать. На душе стало легче, страх, который наполнял и леденил меня, как будто стал меньше.

- Работает винишко-то, - сказала я, ставя рюкзак рядом и снова берясь за бутылку.

- Ещё бы не работало-то, - ответил визгливый и одновременно хриплый голос из-за моей спины. В обычной ситуации я бы испугалась, а сейчас просто повернулась и уставилась на пожилую женщину, одетую, точно капуста, в несколько кофт, юбку поверх тренировочных штанов и грязную спортивную шапочку поверх цветастого платка.

- Я гляжу, у тебя ещё есть, - заявила она, подходя к бочке и вытягивая к теплу короткопалые нечистые руки с обломанными ногтями. – Чай, поделись!

- А стакан есть?

- Стака-а-ан, - протянула тётка, ухмыляясь, - А то ж, стакан-от, - она говорила странно, заметно окая и потягивая слова, - Вооон-от, оборотись-ко.

Я оглянулась. У двери бытовки прислонилась косоватая табуретка, на которой опасно балансировала стопка разномастной посуды. Сходив за стаканом, щедро наполнила его вином и протянула тётке. Та приняла и тут же выглотала большую часть. Ещё глоток из бутылки, медленный выдох. Горло немного жгло, глаза слезились от дыма, а голые пальцы мерзли на холодном стекле, но вместе с этим мне становилось всё спокойнее. Сейчас допью, сожгу ятскую херню и – домой, спать.

- Чо жегчи-то надумала? – спросила вдруг тётка, подсовывая мне пустой стакан. Я послушно вылила ей остатки и, вытаскивая вторую бутылку, ответила:

- Пнимаете… - язык уже слегка заплетался, - Ммне… я нашла ккую-то штуку… И из-за неё у мня всё как-то…

- Покажь-ко, - велела тётка, отпивая. Было немного досадно и смешно смотреть, как она бессмысленно глохчет хорошее вино, но тут мои пальцы, машинально опущенные в карман, наткнулись на Это, и веселье выдуло точно ледяным ветром. Я судорожно сжала пальцы и протянула тётке предмет. Почему-то ждала, что она отодвинется, отшатнётся или как-то ещё проявит неприязнь, но она совершенно бестрепетно взяла Это грязными пальцами. Повертела перед носом, издала горлом резки неприятный звук и смачно сплюнула куда-то в темноту. Сказала:

- Нехорошая вещица, - и надолго замолчала, сжав округлое тельце куклы и глядя в огонь. Я не выдержала, скрутила пробку второй бутылке и сделала пару хороших глотков. Тётка тут же протянула мне стакан, и я послушно налила.

- В огонь это не надо, - строго сказала тётка, одолев добрую половину налитого и хрипло отдуваясь, - Эта тварь злопамятная, она тебе потом жизни не даст.

- Какая тварь? – просипела я, чувствуя, как ушедший было страх поднимается ледяной волной и бьёт меня внутри под диафрагму.

- Не твоё дело, - отрезала тётка, - Ишь, взяли моду. Хватают, толком не понимают, как работает, суют кому придётся, дурной народец, - она злобно и громко цыкнула зубом и в один глоток прикончила вино. – Нельзя, говорю, жечь!

- А что же делать? – я поняла, что меня пробирает дрожь – дрожит рука с бутылкой, дрожат ноги, голос и тот дрожит.

- Думаю я, - буркнула тётка, - Ещё налей. И рот закрой, вспоминаю.

Я налила ей полный стакан и замерла, хлопая глазами на прогорающие в бочке обломки досок. В моём теле неестественное алкогольное тепло боролось с холодом ноябрьской ночи, меня снова начинало подташнивать и то знобило, то бросало в жар. Мне казалось, что я стою возле этой бочки уже долгие часы, провожая изредка взлетающие стайки искр взглядом, а ночь и не собиралась заканчиваться. Наконец, тётка шумно выдохнула и протянула мне пустой стакан. Я вылила туда все остатки вина и впилась взглядом в её невзрачное, плосковатое и тёмное от загара лицо с глубокими носогубными складками.

- Самое бы то вернуть дарителю, - сказала она, - Но ты не определишь ведь.

- Я это сама нашла, - моё робкое возражение она отмела взмахом руки:

- Да ну, - и презрительно скривилась, - Нельзя такую вещь самому найти. Украсть можно, подложить можно, найти нельзя. Подложили её тебе.

Я вспомнила официантку из кафе в аэропорту – но зачем?

- Из своих кто-то, - покивала тётка, - Но это безнадёжное дело, ошибёшься – опять вернётся. Лучше тоже подложи.

- Как? – тихо спросила я. Страх уходил, брезжило что-то вроде надежды, алкоголь творил странные вещи с сознанием, заставляя видеть только тёмное, недовольное лицо незнакомки, обрамлённое платком и подчёркнутое тёплыми бликами, и слышать только её скрипучий голос.

- Кому хочешь пожелать голода – тому и подложи, - сказала та. – От души пожелай, без сомнений. Только ты понимать должна, что голод не у всех такой, как у тебя, это совпало просто. Голод-то он разный бывает… - тётка погладила корявым большим пальцем выступающий и блестящий, как брюшко личинки майского жука, живот фигурки, - На этой штуке кровушки-то много, я чай…

- Пожелать и подкинуть?

- Ну, - она последний раз провела пальцем по гладким виткам – могу поклясться, что почти ласково! – и протянула её мне. – Вот как утром проснёшься – так и иди. А то завтрашнюю ночь можешь и не пережить. На моей памяти людишки что только не бросались грызть – кто дерево, кто провода, а кто и свои пальцы.

«Бред какой» - подумала я, беря Это и опуская в карман. «Ну и плевать, что бред. Знаю я, кому подкинуть. Ой, знаю… Прямо вот очень, очень знаю!»

- Ну, катись тады отсель! – неожиданно злобно каркнула тётка, - Вон пошла, коза тупая!

Я подхватила рюкзак – из него, кажется, вывалился не понадобившийся пакет угля – и поплелась прочь к проходу между домами, спотыкаясь о доски, шатаясь и оскальзываясь на шифере. Кое-как мне удалось дойти до дома, где я скинула всю одежду прямо на пол в коридоре, кое-как приняла душ и свалилась спать.

Вот и почти всё. Ну да, я подкинула Это одному… да ладно. Я просто позвонила наутро (страдая от головной боли и тошноты, едва помня прошлый вечер и уговаривая себя потерпеть) тому самому бывшему и попросила дойти со мной вместе до врача, к которому я якобы записалась. Сыграла страх и сомнения, которых совсем не испытывала – с таким-то похмельем, да мне просто было не до чего. Даже прошлась с ним до двери поликлиники, цепляясь за локоть, где и попрощалась, поблагодарив за помощь.

Он ушёл, подозрительно оглядываясь и унося в кармане предмет, который я от всей души незаметно ему подарила, сопроводив пожеланием отхватить себе полный спектр переживаний – раз уж он не хотел мне сочувствовать и помогать.

Почти всё, да.

С тех пор прошёл год, у меня всё нормально. Я больше не испытываю диких и необъяснимых приступов голода, но и в еде не ограничиваюсь особо. Почти уговорила себя ещё раз сходить в то самое пафосное кафе. Прибавила пару килограммов, но не беспокоюсь об этом, да и мама почти перестала меня шпынять за худобу.

Я не звонила бывшему и не писала ему. Я могла бы сказать, что просто не думаю о нём больше, но это не совсем так. Я иногда всё-таки думаю, как могло быть связано всё происшедшее и тот факт, что он уже больше полугода не обновляет свои соцсети.

И ещё – ко мне снова и снова возвращается тот же самый вопрос.

Кто же подкинул Это мне.