Голод

Голод

– Сестру не смей бросать! Мы с отцом всю жизнь на нее положили, досматривали, пока ты в Москве своей по телевидениям скакала! Пора и о семье позаботиться. Родная кровь все-таки. Что ж поделать, если так сложилось. А бросишь Ирку – прокляну…

Мать зашлась в кашле, а Маша в отчаянии грохнула трубкой телефона об аппарат.

«Сказала же, не соединять с ней!» – злобно подумала она, сверкнув глазами в сторону приемной.

Номер матери на мобильном Мария Павловна, заместитель главреда популярного телеканала, давно внесла в черный список. Звонила сама раз в месяц и с такой же периодичностью переводила деньги на содержание сестры.

Видеться Маша не хотела. Не приехала даже на похороны отца, а после тайно навестила его могилу в одиночестве. Она и сейчас пропустила мимо ушей материнские угрозы, однако вернуться в родной городок все-таки пришлось…

****

«Бросишь Ирку – прокляну», – пульсировало в голове, и Маша, безжизненно глядя в одну точку, глубоко вдохнула запах табака от размятой в пальцах сигареты. Кожа пропиталась горечью курева, зато терпкий аромат немного разгонял отчаяние.

– А? Что ты сказал?

Маша подняла глаза на Пашку Щеглова – закадычного товарища, с которым в детстве они облазили все улицы и закоулки, морские гроты и башни полуразрушенной древней крепости в родном городе. Как только живы остались, неугомонные.

Да, детство у нее было хорошее, живое, вплоть до той поры, пока на свет не появилась Ирка. Все завертелось вокруг младшей сестры, и восьмилетняя Маша неожиданно и несправедливо оказалась в ее тени.

Сюда не проникал свет материнских глаз и тепло ее объятий, лишь изредка заглядывал хмурый отец. Бросить семью с ребенком-инвалидом он не решился, но стал угрюмым и раздражительным. И на рыбалку вместе они больше не ходили…

На старшенькую Машу у надломленных горем родителей не хватало ни сил, ни средств и, шокированная такой переменой, она стала требовать внимания сначала истериками, а потом мольбами и послушанием. Так старалась быть хорошей, чтобы заслужить хоть толику восхищения и улыбок, достающихся ее сестре за (как считала Маша) сущие пустяки!

Подумаешь, сделала шаг! Великое дело – начать ходить! К слову, ходить Ирка так и не научилась, несмотря на дорогостоящую реабилитацию. Пробовала поначалу, переваливаясь по-утиному и подтягивая одну ногу за другой, чем вызывала у Машки злорадный смех и кривляния. Старшенькая получила хорошую затрещину от матери, а младшая уселась в коляску и больше не встала.

Огромный, удивительный мир для Маши сжался до размеров инвалидной коляски сестры. Порой ей казалось, что они обе привязаны к ней навеки. Мыть, кормить, развлекать, возить на прогулку! Забота о сестре была Машиной ежедневной обязанностью, ведь, несмотря на помощь фондов, родителям приходилось работать – содержать гостиницу, чтобы оплачивать очередную реабилитацию для Иры. А вдруг…

– Я говорю, можно же в интернат отдать, наверно… Или как это называется?

Пашка покопался в карманах куртки, вытащил на стол ворох чеков и сложенный вдвое яркий лотерейный билет. Похлопал по карману джинсов и, выудив оттуда зажигалку, щелкнул и поднес Маше. Та отрицательно качнула головой.

– Да я не курю давно… Это так, табака глотнуть захотелось…

Она бросила измятую сигарету в помойное ведро у облупленного стола на большой террасе, где они с Пашкой пили чай. Потрясающий вид на бухту с десятками яхт – вот и все хорошее, что осталось от их семейного отеля. Популярные когда-то пятнадцать домиков сейчас находились в запустении. Работали от силы пять, да и то номера были ободранные и неуютные, сантехника требовала ремонта.

Маша поморщилась, взглянув на крайний домик, откуда доносилось монотонное мычание и стук, и потерла лицо ладонями, еще раз вдохнув табачный запах, пропитавший кожу.

– А ты все веришь в удачу? – она кивнула на лотерейный билет.

– А как же! – нахохлился Пашка.

Павел Андреевич Щеглов, следователь местной прокуратуры, несмотря на серьезную должность, для нее остался тем же растрепанным, белокурым сорванцом с веснушками на переносице. Он выглядел моложе своих лет и смазливой внешностью отдаленно напоминал актера Леонардо Ди Каприо, чем разбил немало девичьих сердец. Однако с Машей романтики не случилось, они были добрыми друзьями вплоть до ее «бегства» на учебу в Москву.

– Как в той книге, помнишь? «Цветик-семицветик»[1]. Если б у меня был такой, я бы загадал, чтобы твоя сестра выздоровела, – шепнул на прощание Пашка. Маша крепко сжала его в объятиях и с горечью подумала, что свой последний лепесток волшебного цветка она бы потратила на то, чтобы ее сестры не существовало никогда.

– Тираж сегодня вечером, – Пашка, подмигнув, спрятал билетик в карман. – На кону миллиард. Должно же когда-нибудь и мне повезти. Как Семеновым! Миллионеры теперь, дом строят. Видела? Их по телику показывали. И Черняцкие тоже. Там вообще история! Сын-то их, Артем, ну, худой такой, костлявый, совсем по наклонной пошел. Пил, играл. А потом хлоп! Крутой мужик и при деньгах! Тоже что-то выиграл, но где не признается.

– И что будешь делать с такими деньгами?

– Мечта все та же. Море, солнце, хижина на островах, – его улыбка вышла какой-то недовольной: из домика неподалеку раздавалось уже не мычание, а вой.

– Тебе здесь моря и солнца не хватает?

– Здесь другое. Слушай, давай пройдемся. Башка уже звенит, как только ты выдерживаешь! Или, может, пойдешь, успокоишь ее? Что она хочет? Есть? Спать?

– Пойдем. Не успокоится она, пока с ума меня не сведет. А укол сегодня уже был, больше нельзя. Лучше на ночь оставить. Может, хоть посплю немного…

Маша поднялась и одним большим глотком допила остывший чай. Поежилась, набросила на плечи куртку, висевшую на спинке стула. Конец ноября был теплым, но зябким. Близился вечер, и бухту обволакивало туманом.

– Так что насчет интерната? Она не ходит, не говорит, но что-то же соображает? Есть же специальные места для таких больных?

Пашка взял в руки коричневую рабочую папку, и они зашагали к лестнице. Гостиница стояла на возвышенности, и чтобы спуститься к набережной, нужно было преодолеть несколько полуразрушенных пролетов вдоль заброшенных зданий.

– Кое-что есть, да все занято в тех, что рядом. Нужно искать, договариваться… Кучу бумажек собирать всяких… Это время, силы и деньги. А тут даже сиделку нанять не получается. Среди местных нет желающих, сколько ни плати. Из города ехать не хотят. Короче, не знаю, что делать. Не решила еще…

– Я б, наверно, не смог вот так родную сестру отдать…

– Не смог? – Маша злобно оскалилась. – А ты посиди с ней пару дней. Мой, убирай, корми. Не спи ночами, потому что она вопит непереставая. Меня не признает, все мать зовет. Не понимает, что умерла она, не придет больше! Злобная стала! Плюется, кусается. Ходит под себя, хотя есть утка и я сто раз говорила, зови, когда…

– Ладно, ладно, прости! Не надо про утку… Я ж по делу пришел, а мы тут заболтались. Пойдем, вон кофейня новая открылась, разговор есть.

****

– …недалеко от тебя. У обрыва с видом на крепость. Там, где мы с тобой на великах гоняли. Помнишь?

– Да, – она машинально кивнула.

Пашкин голос звучал гулко, обрывочно, будто из-под подушки. Маша потерла уши, удивляясь, что тревожная новость ее не настораживает и не пугает.

Она больше переживает из-за больной сестры, которую ненавидит всей душой, но никак не примет окончательное решение: остаться здесь, забрать Иру с собой в Москву или поместить в специальное медицинское учреждение.

Последнее – наилучший выход. Но переселить Иру «к чужим людям» мешал, то ли страх перед материнским проклятьем, то ли перед людским осуждением. А, может, и «родная кровь», которая ей самой не позволит жить спокойно, не зная, как заботятся о ее больной сестре. Может, ее некому будет укрыть?

Ира же не виновата, что она с детства стала обузой. И хуже всех именно ей. Это она заключена в искалеченном теле, она не может говорить, у нее гниют зубы, и преет плоть от пролежней! У Ирины никогда не будет собственной семьи, потому что душевнобольной инвалид никому не нужен. Как тут не выть?

Да и не злая она. По матери скучает, совсем недавно схоронили. И не объяснишь калеке, что тромб оторвался. Для всех ушла неожиданно, но хоть не мучилась…

Маша сжала зубы. Слишком резкая амплитуда эмоций от ненависти до жалости и сочувствия изнуряла ее.

– Что «да», Маш? Слышала?

Паша приготовился записывать и напряженно смотрел на нее.

«Повзрослел будто», – подумала Маша, когда он из закадычного друга детства превратился в делового следователя.

– Да ничего я не слышала. Когда ты говоришь, это случилось? Позавчера? Нет, я спала. Та редкая ночь, когда Ира не орала и ничем не колотила, – Маша достала сигарету и размяла ее пальцами, принюхиваясь к табаку.

– Ты уверена? Подумай. Тело разорвано в клочья, половины нет. Кишки наружу. Хорошо, что кто-то залетный, а не из наших. Хотя, хорошего мало, конечно, учитывая, что это четвертый случай.

– Четвертый?! И вы никого не поймали?

Маша вздрогнула. Похороны, поминки. Больная сестра на руках. Жизнь превратилась в беспросветную серую полосу, ведущую в какой-то внутренний тупик. А она еще думала поработать удалённо до возвращения в Москву. Какое там! Ира как в детстве привязала ее, только на этот раз не к коляске, а к кровати. Ненавистная бездна! Болотная топь, в которой чем больше барахтаешься, тем сильнее увязаешь.

Только сейчас она словно проснулась, вынырнула из унылого марева и осознала, что Пашка пришел не с подругой детства повидаться, а опросить возможного свидетеля преступления. Причем не первого.

– Не поймали, Маша. Только в кино всех быстро ловят.

Пашка заметно разнервничался и прикурил сигарету. Маша подумала, что со стороны она, видимо, выглядит так же, когда слышит упреки в том, что она хочет бросить свою больную сестру, вместо того, чтобы самоотверженно посвятить ей оставшуюся жизнь.

– Так ты говоришь раз в неделю новый труп. Уже четвертый, это ж целый месяц…

– Всего месяц, – недовольно поправил он. – Не поймали, потому что непонятно, кого ловить. Два первых трупа – тишь да гладь. Никто ничего не видел и не слышал. Да и как услышишь? Третьего вон, на заброшенной батарее нашли, в подземельях… Кстати, Васька Пасечник, помнишь?

– Ох! Да что ж ночью-то таскаться по заброшке этой?

– Да кто там знает. Он всегда пришибленный был. Жена его сказала – на рыбу пошел. На рыбалку ночную. Но я думаю, что зверь его придушил, а потом уже бесчувственного затащил в катакомбы.

– Зверь?

– А кто ж еще! Ты, Маша, тел не видела…

Маша выпрямила спину, покрутила головой и размяла шею. Жизнь в ее серой реальности вновь обретала краски. Сейчас преобладал алый. В ее маленьком городке, который она любит всей душой, поселился серийный маньяк. Он не просто убивает, он разрывает своих жертв, обгладывает кости и… Она шумно сглотнула, подавив приступ тошноты: в желудке с утра побывал лишь крепкий чай, от новостей и табачного дыма стало дурно…

Все это происходит неподалеку. Маша же, как в тумане, ничего не видела и не слышала! Монстр совсем рядом, а она одна с больной сестрой в ветхой гостинице!

– Так что же, кто-то натравливает собак на людей? – чуть понизила голос она.

Теперь ей стало страшно. С детства Маша избегала бродячих свор. Она шарахалась в сторону и от домашних питомцев, поэтому родители так и не завели лохматого охранника во дворе. Маша инстинктивно сжала шокер в кармане куртки.

– Да не собаки это, – Пашка постучал ручкой по столу, матюгнулся и, достав еще один листок, принялся расписывать стержень, оставляя на бумаге еле заметные белые бороздочки. – Собаки так не могут рвать. Челюсти у них меньше. И не волки. В общем, ни одна экспертиза не показала, что это животное. По крайней мере, известное нам.

– Тогда кто?

– Оборотень. Кто-то из наших.

Ему, наконец, удалось расписать ручку, и он снова поднял глаза на Машу. Она замерла на секунду, а потом громко расхохоталась:

– Ты придурок!

Смеялась она долго, вытирая глаза рукавом пайты, глядя как Пашка, презрительно сощурившись, кивает в ответ: «Смейся, смейся». На душе вдруг стало легко, отступила усталость и напряжение.

–Ты специально все это придумал, да? – она протяжно выдохнула, все еще срываясь на легкий смех. – И убийства, и оборотня?

– Смейся, смейся, дура. Нет у меня других вариантов. Я весь интернет перелопатил, все об этом говорит. Нет у нас собак, способных так разорвать человека. Другие зубы, укусы разные. Никто ничего не видел. А если и слышал – крики и рычание – то, естественно, не вышел посмотреть. И полицию не вызвал. В угол забиваются и сидят как мыши.

– Ну, ты уж бы точно не сидел как мышь, бесстрашный Пашка…

– Хватит ржать. Задолбался я с этим делом. И самому жутко. Ты тоже в гостишке своей запирайся и не выходи никуда вечером. Сегодня понедельник, новая неделя, так что…

Маша тупо уставилась на него. Только что она вырвалась из унылого мира своей сестры в опасную реальность с кровавыми происшествиями, как уже оказалась в остросюжетном фэнтези с оборотнями и прочими превращениями.

– Паш, ты серьезно?

Он отвлекся. Две девушки, весело болтая, прошли мимо их столика к барной стойке. В кафе было пусто, и зал сразу наполнился звоном девичьих голосов. Одна из новых посетительниц смущенно улыбнулась Пашке и опустила глаза. Маша так же проводила девушек взглядом и шепотом воскликнула:

– Это Светка? Светка Ягудина?

– Прикинь? – Пашка расцвел в одной из своих милейших улыбок. – Жуть как похорошела. Помнишь, какая пухлая в школе была? Надо на свидание пригласить, что ли. Пока не сожрали.

– Да ну тебя! А с тобой она не пойдет. Ты ж ей всю душу в школе вынул.

– Так то ж в школе. Сейчас она – красотка. Да и я тоже молодой, неженатый…

Маша улыбнулась и прищурилась. Закатное солнце слепило сквозь большие окна кофейни. Где-то там, на пригорке в гостинице выла в одиночестве ее родная сестра.

– Ладно, Паш, я пойду, – Маша поднялась и стала застегивать куртку. – В общем, не видела я ничего и не слышала. Так и запиши. И удачи тебе с оборотнями твоими, меня мой дома ждет.

Она поспешила к выходу. Закаты здесь быстрые. Не успеешь залюбоваться огненным маревом, как солнце – бульк! И упало в море. А Маше очень хотелось напитаться его прощальной красотой.

– Так и не записал ничего! Ладно, давай! Еще завтра забегу, может, вспомнишь что! – крикнул ей вслед Пашка и снова взглянул на барную стойку.

****

Бухта наполнялась теплым, оранжево-желтым светом. Маша быстро шагала вдоль набережной у самой кромки воды, поглядывая на небольшие катера. Где-то еще сновали туристы, отправляясь на последнюю морскую прогулку: навигация не позволяла выходить в море после шести. Вдоль берега рыбаки устроили стихийную торговлю. Пахло солью и рыбой.

Чуть выше, у гостиниц звучал знакомый попсовый мотив. Бородатый мужчина играл на аккордеоне, а сидящий рядом дворовый пес подвывал, задрав морду. Люди улыбались и аплодировали необычному певцу, а Маша поежилась. В силу последних событий собачий вой показался жутким.

Прежде чем завернуть в переулок, ведущий к ее дому, она еще раз мельком взглянула на воду. Ее темный силуэт отразился рябью, лица не разобрать, и Маша вновь почувствовала себя изможденной пустой оболочкой, в которой не осталось ни сил, ни энергии.

– Да иду уже, иду, – обреченно пробурчала она, поднимаясь по лестнице к гостиничным домикам и, оказавшись наверху, зажгла на террасе свет.

Вой из номера сестры превратился в хриплый скулеж, видимо, она сорвала голос. Маша вздохнула, сбросила куртку на стол, закатала рукава и направилась было к домику, но остановилась. Снова подошла к столу, переложила шокер из кармана куртки в пайту и вернулась к двери.

****

– Боже, Боже!

Маша, задыхаясь от вони, вынесла из номера тазик с водой. Пользоваться ванной в комнате Ирины было нельзя – чревато потопом. Вылить грязную воду и помыть таз можно было в соседнем домике, в ее собственной комнате, но сейчас Маша просто выплеснула нечистоты в кусты под террасой. Благо, что внизу уже было темно.

Маша яростно сорвала перчатки и дотронулась до саднящей щеки. Сестра ее сильно поранила. Ногти остричь ей было невозможно, она брыкалась и царапалась, сопровождая суматошные движения диким воем. Когда не могла дотянуться до Маши, то буквально рвала кожу на себе.

Сегодня лицо Иры было покрыто глубокими кровавыми бороздами, обработать которые не удалось. При первой же попытке Ирина скрюченными пальцами выдрала сестре клок волос.

Больную удалось только помыть, почистить полы и убрать мусор. Но нужно еще и накормить! Маша тяжело вздохнула, сжала зубы и посмотрела на темное звездное небо. В глазах скопились слезы, хотелось самой выть и кричать от безысходности.

Вдруг далеко в темноте блеснул крест. «Почудилось» – нахмурилась Маша. Она моргнула несколько раз и вновь вгляделась в небесную черноту. Точно крест! Только не в небе, а на горе. Верно! Его установили несколько лет назад, Маша читала об этом. А сияет ночью из-за подсветки.

Она облегченно вздохнула и расслабила плечи. Стало как-то спокойнее, будто над городом появился мощный оберег. Не зря же она заметила его только сейчас! Видимо, это символ. Знак, что она под присмотром высших сил, и все будет хорошо.

Сестра затихла. Маша заглянула в комнату и увидела, что та задремала, сбросив на пол одеяло и подушку. Маша не стала поправлять кровать, просто увеличила температуру на кондиционере и аккуратно закрыла дверь.

– Хоть бы проспала до утра. Боже мой, дай мне сил, – прошептала она и подошла к бочке с водой у края террасы. Не глядя, зачерпнула полную ладонь и плеснула на лицо. Второй раз, третий. Потом нагнулась к своему отражению и тут же с криком отпрянула и обернулась.

Ей показалось, что из воды на нее смотрит заросшая шерстью звериная морда. Отдышавшись, она сжала в кармане пайты шокер и еще раз медленно, напряженно оглядела террасу. Никого.

«Чертов Пашка со своими оборотнями»

Маша еще раз взглянула на крест, замкнула номер сестры и поспешила к себе. Влетев в комнату, она сразу же включила свет и беспокойно осмотрелась. Потом дважды повернула ключ в скважине.

«Пусть орет, сколько хочет. Сегодня из номера не выйду», – решила она, прислонившись к двери и все еще рассматривая комнату.

Все по-прежнему. Унылая грязная мебель, запятнанный ковер, облупленные шкафчики у кровати. Маша потерла лицо руками и сморщилась: щека саднила сильнее. Она медленно подошла к окну, намереваясь задернуть шторы, и снова вскрикнула, отскочила к противоположной стене!

Звериная морда была рядом за стеклом. Маша дрожащей рукой достала шокер и несколько раз нажала на кнопку. Раздался треск. Зверь за стеклом улыбнулся широкой знакомой улыбкой, обнажив ряд острых клыков. Маша заорала и влетела в ванную, заперев за собой дверь и задвинув защелку.

«Господи! Господи!»

Она тяжело дышала, сжавшись в комок, замерев у входа. Ощупала карманы: телефон остался в куртке. Вцепившись в шокер, подошла к умывальнику, подняла глаза к зеркалу и…

– Ну, хватит, хватит орать.

Существо было уже там. Снова широкий оскал, горящие оранжевым глаза и такие знакомые черты! Нет, это не морда, это… Маша сдавленно рыкнула и вытянула руку с шокером. То же самое сделало и ее отражение! Она ахнула, выронила шокер и принялась ощупывать лицо руками. Нет, шерсти нет. Хотя зверь в зеркале, кривляясь, делал то же самое.

Маша попятилась, прикрыв рот руками. Страх и слезы сдавили горло.

– Это что, я? Я – оборотень? – дрожащим голосом произнесла она сквозь вмиг похолодевшие пальцы.

– Еще нет, – снова улыбка, нет, звериный оскал чеширского кота. Голос хриплый, скрипучий, а в глазах – сумасшедший восторг. – Но ты можешь им стать.

Маша чувствовала, что теряет сознание. Она словно стала погружаться в тягучую дрему, липкую вату. Страх окутывал ее, а, может, так гипнотизировал звериный взгляд. Она больно сдавила ногтями кожу на руке.

– Что это значит? Кто ты?

– Да кто угодно! Еще никто не отказался быть мной.

Осознав окончательно, что это не сон, не галлюцинация и не розыгрыш, Маша продолжала в упор смотреть на зверя в зеркале. Тело сковало страхом, когда она уловила некое сходство с собой. Зверь молчал и улыбался, склонив голову набок.

– Что тебе надо? – Маша, наконец, разлепила пересохшие губы.

– Твое тело. Я очень голоден.

– Ты… хочешь меня сожрать?

– Тебя? Вовсе нет! Сожрем Светлану, – причмокнул зверь.

– Я не понимаю…

– Я очень голоден,– оскалилось ее, да, точно ее отражение, только в безобразном, страшном обличье, – Я ем только человечину. Но я сам не могу. Я же бесплотен. Твое отражение. Поэтому мне нужно тело. Впусти меня. Разреши войти. Одна ночь – одна жертва. Нужно еще трое, и я смогу спокойно спать. А сейчас мне не уснуть. Я очень голоден. Я не могу вернуться.

– Вернуться куда? – еле слышно прошептала Маша. – В Ад? Ты – Дьявол? Сатана?

– Оххххо! – захрипел зверь. – Сатана! Вовсе нет. Но я тоже могу кое-что предложить за услугу. Впусти меня в свое тело! Я выполню любое желание. Чего ты хочешь, Машенька? Денег? Признания? Счастливый брак? А, нет! Я знаю! Ты хочешь, чтобы твоя сестра была здорова! Или чтобы ее вообще не было?

Маша вздрогнула. Да! Именно этого она хотела всю жизнь! Ее сокровенное постыдное желание! Она молчала, чувствуя, как холод в груди сменяется тревожным жжением.

– Я очень голоден. Осталось трое, и я смогу уйти. Всего семь, цепочку нельзя прерывать. Впусти в свое тело. Я решу твою проблему! Никто не узнает. Наутро ты ничего не вспомнишь. Ты будешь свободна и счастлива.

В груди пекло огнем. Маша ошалело смотрела в горящие оранжевым глаза, думая, что сейчас и ее взгляд светится таким же сумасшествием. Всего одна ночь – и сестра исчезнет навсегда! Плевать на то, что будет, если этого не вспомнишь! Ничего в жизни ей не доставалось так просто. Никто не исполнял ее желаний! Никогда еще…

– Подожди! – внезапная догадка прервала поток ее мыслей. – Так никакого оборотня здесь нет? Получается, все мы – оборотни? Каждый?

– Я просто исполняю желание в обмен на услугу. Богатство, признание, снова богатство…

– Новое тело, – прервала его она. – А как же Светлана? Она же уже оказала тебе услугу, а ты хочешь съесть ее!

– А никто не застрахован. Никто. Она знала, – зверь поковырялся длинным когтем в зубах. – Все знают правила. И соглашаются. Все хотят получить свое. Думают, их не коснется.

Маша закрыла глаза и покачала головой.

– Маша, я голоден. Очень голоден. Ты видишь меня? Станешь такой на одну ночь? Твоя сестра – несчастна. Ты несчастна. Можно все исправить. Одна ночь. Это твой шанс. Последний лепесток из семицветика.

Она снова посмотрела в глаза зверю. Страшно согласиться. Страшно отказать.

«Такой шанс! Никто не узнает. Она просто исчезнет. Но разве нужно ради этого превращаться в зверя?»

– Цепочку нельзя прерывать. Всего семеро. Семь порций и я снова уйду. Я лягу спать. Я очень устал и голоден. Осталось трое. Тело. Дай мне свое тело. Ты будешь счастлива, – монотонно хрипел зверь, оскалившись и подмигивая.

– Нет, – наконец выдохнула она. – Нельзя так грызть друг друга.

– Ты не понимаешь. Цепочку нельзя прерывать. Ты будешь счастлива. Всего одно слово. Я решу твою проблему. Никто не узнает!

– Нет! Нет! Ни за что! Я сама решу!

– Впусти меня! Я очень голоден! Цепочку нельзя прерывать!

Зверь злобно зарычал, казалось, он стал больше. Маша подхватила с пола шокер и стала колотить им в зеркало! С каждым ее ударом и вскриком оно покрывалось новой корявой трещиной, рассекающей хищный оскал.

Зверь вопил и рычал, пока стекло не раскрошилось полностью. Маша выбежала из ванной, задернула шторы и, завернувшись в одеяло с головой, забилась в угол.

****

Маша сидела на террасе в темноте, не отводя взгляда от креста. Его свет едва пробивался сквозь плотный туман. Больше она не видела зверя, и за две недели никто не умер. Расследование продолжалось без Пашки. Он выиграл в лотерею и уехал на острова.

«Не смог бы сестру в интернат отдать, да» – горько усмехнулась Маша.

Ирина продолжала бесноваться. Маша по-прежнему не могла с ней ни расстаться, ни смириться. Она понуро волокла эту лямку, скатываясь то в злость, то в жалость, то в безысходность.

Наступил декабрь. Нужно было что-то решать с работой: возвращаться или увольняться. Ее должность требовала большой самоотдачи. Очевидно, что с больной сестрой она не сможет так больше работать, даже возьми она ее с собой.

А если интернат? Все равно обуза на всю жизнь. Думать, как она там под присмотром чужих людей. А если Ирина и с ними будет себя вести так же, глупо надеяться на достойный уход. Куча денег, нервов и впустую потраченного времени.

«Все равно будет лежать как овощ на бесконечных успокоительных. А я стану плохой сестрой, отказавшейся от больной бедняжки».

Маша зажгла сигарету и глубоко затянулась. Ветер раздул пепел из переполненного блюдца по всему столу. Маша вздохнула, тяжело поднялась и вздрогнула, когда из номера сестры опять раздался тревожный вой. Видимо, Ирина спать сегодня не собиралась. Еще одна бессонная ночь.

Маша вошла в комнату. Ирина лежала на животе под скомканным одеялом и выла в матрац. На полу валялась подушка. Маша подняла ее и, прижав к груди, замерла на несколько секунд. Потом повернулась к окну и, взглянув на свое отражение, шагнула к кровати.

«Разве нужно ради этого превращаться в зверя? Быть может, он уже внутри?»

[1] «Цветик-семицветик» – сказка Валентина Катаева, в которой главная героиня Женя получает волшебный цветок с семью разноцветными лепестками, способный исполнять желания.