Голод

— Мать твою, ты чего орёшь, дура?! Я же сказал — тихо!

Слова вылетели из горла хриплым лаем. Организм выдал их вместо речи, как судорогу. Я рванул голову вбок, повинуясь животному инстинкту, и в ту же долю секунды увидел, как наш маленький, «уютный» мир окончательно рассыпается.

Они уже бежали.

Могли бы шататься, плестись, еле волочить ноги, так нет… Они, мать их, бежали. Грязно, рвано, с тяжёлым шлепаньем подошв по мокрой земле и асфальту. Двор, который ещё утром держал остатки привычной геометрии, вдруг стал беспорядочной трассой для стаи.

Раньше они шаркали так, что звук можно было услышать заранее. Я видел это с высоты своего окна. Они брели, как сомнамбулы, тянулись куда-то тупо и медленно. Сейчас во дворе шёл бег. Страшное, противоестественное зрелище. Мёртвые тела получили скорость. Толпа двигалась плотной, рваной, дышащей злобой массой и, как мутный селевой поток, мгновенно разрезала двор пополам, отрезая нас от спасительного подъезда.

— Тише, мать твою… — прошипел я сквозь зубы, и холодный пот сразу проступил на спине.

Я уже понимал с беспощадной ясностью, что поздно. Даша снова громко всхлипнула. Звук был жалкий, тонкий, прерывистый, словно ей не хватало воздуха в огромном мире, и этот всхлип плеснул воды в тлеющие угли. Эффект пришёл мгновенно и чудовищно. По двору, который ещё минуту назад выглядел мёртвым, прокатилось низкое, утробное рычание. Поднялись хриплые, булькающие вздохи, от которых кровь стыла в жилах, и несколько голов с пергаментной кожей синхронно, как по команде невидимого кукловода, повернулись в нашу сторону.

Повернулись не только головы. Вся волна ринулась на нас. Там, где они бежали по своему тупому маршруту, траектория резко сломалась. Толпа словно приняла команду, хоть команды и не было. Она просто потекла на нас.

Взгляды. Десятки взглядов упёрлись в нас. Пустые, выжженные, голодные. В них читался один смысл, и он давил как камень. Их оказалось слишком много.

Когда мы выходили из подъезда, двор выглядел пустым, вымершим, обманчиво безопасным. Я рассчитывал проскочить туда и обратно как тень. Мы вышли за запасами. Я помнил, что в магазине за углом они ещё есть. Я держался за эту мысль, за простую, пошлую бытовую необходимость, рис, сахар, консервы, будто за оправдание собственного безумия. Нам нужно есть, убеждал я себя. Выйдем и вернёмся.

Ага, конечно. Вернёмся. Как же.

— Я… я не хотела… — пискнула Даша, губы у неё дрожали так, что на это было больно смотреть, и она громко икнула.

— Завали пасть! — нарочито грубо отрезал я.

Я услышал свой голос и сам от него вздрогнул. Грубый рык сорвался с губ, стал чужим и полным ненависти. В эту секунду жалость мне мешала. Мне нужно было вернуть нас обратно, а она своим криком сделала ровно то, что под страхом смерти запрещено делать в городе, где по лестничным клеткам и подвалам ходит дохлая дрянь. Считай, позвала их на обед.

Взглянув на её дрожащие губы, поймал себя на мерзкой мысли. Мне хотелось закрыть ей ладонью лицо, чтобы хоть на секунду выключить звук. Я стиснул пальцы так, что ногти впились в ладонь, и заставил себя не тянуть к ней руки. Любое лишнее движение могло сбить нас с темпа.

Мозг работал в лихорадочной перегрузке и пытался посчитать дистанцию. Арифметика выходила настолько же скверная, насколько и убийственная. До родного подъезда далеко. Метров сорок открытого пространства. До угла дома, где можно было бы попытаться скрыться, тоже. Между нами и подъездом уже находилась масса заражённых, и каждый их шаг к нам отрезал путь к отступлению.

Если они уже набрали инерцию, если разогнались, они догонят нас по прямой. В этом сомнений не осталось. Разум у них на уровне зверя, зато их много. И тактика у них соответствующая, простая и неумолимая. Навалиться массой, сбить с ног, задавить весом и разорвать. Даже если одного остановит бордюр или лавка, второй наступит на него, третий затопчет, и вся лава заражённых продолжит двигаться дальше.

В висках, как молоток, бился один и тот же вопрос, назойливый и бесполезный.

Ну почему, блин, сегодня?

Почему заражённые начали активное движение именно сегодня, именно сейчас? Раньше они вели себя совсем иначе. Их шарканье можно было услышать до того, как они появлялись, проскользнуть, пользуясь их заторможенностью или убежать, и держать спасительную дистанцию. Сейчас они сорвались с места с такой скоростью, словно ждали нас в засаде. И страх, который шёл от Даши волнами, будто добавил им ярости, сделал звук громче, чем он был.

Я затравленно огляделся. Взгляд метался по двору, искал хоть какую-то зацепку, хоть один выступ в гладкой стене безысходности.

Песочница. Горка. Лавочка у кустов. Детская качеля, перекошенная, как кривой зуб. Всё это раньше было декорацией на заднем фоне, привычной повседневной ерундой. Сейчас всё это стало полигоном для нашего выживания.

Ничего вокруг поблизости не было, только машина соседа.

Я ухватился за неё глазами, как утопающий хватается за обломок мачты. Старый, ухоженный «Шевроле», достопримечательность нашего двора, вылизанный до зеркального блеска, словно драгоценная игрушка. Сосед, отставной боевой полковник с пышными усами, полировал её каждое утро. Ещё до всего этого, в прошлой жизни, я слышал через открытое окно, как он возится во дворе, как любовно шуршит замшевой тряпкой, как сердито бубнит себе под нос про микроскопические царапины и пыльцу. Это был его антиквариат. Его фетиш. Его «малышка». Символ порядка и стабильности.

До неё недалеко, но на газоне ноги вязнут. На асфальте сыро и скользко от недавнего дождя. О бордюр легко запнуться. Машина стояла чуть в стороне, у полосы газона, и это значило одно. До неё ещё надо добежать, не свалившись. Сейчас я собирался устроить над ней акт самого варварского вандализма. Чувства полковника меня не волновали, жив он или мёртв. Хотя… Какое там жив! Вот только эту курицу и удалось найти из незаражённых.

— Беги! — рявкнул я Даше в самое ухо и толкнул её в плечо.

Она дёрнулась, как перепуганная кошка, которую окатили ледяной водой.

— Куда?! — взвизгнула она, бешено вращая глазами.

— За мной! К машине!

Я побежал. Ноги сразу начали проваливаться в рыхлую, жирную грязь газона, и сквозь тонкие подошвы ботинок я чувствовал липкую холодную дрянь, которую двор накопил за дни без дворников и вообще людей. Земля словно пыталась удержать нас, присосаться к подошвам.

Даша рванула следом и тут же сбилась с шага. Я оглянулся на долю секунды и увидел, как она ставит ногу осторожно, как по тонкому льду, и на этом теряет скорость. Я выматерился про себя и снова смотрел только вперёд. Времени на воспитание этой дуры уже не оставалось.

Слева, краем глаза, я заметил движение. Кто-то из жрунов в грязной синей куртке споткнулся о высокий бордюр. Упал тяжело, мешком, перекувыркнулся через голову, ломая себе кости, и тут же поднялся, будто падения не было, и побежал дальше. Боль его не тормозила. Реакции на травму не существовало. От этого мутило сильнее всего. Мёртвое мясо бежало, как заведённый механизм.

Мы достигли машины. Я выбрал прямой путь. Прыгнул на капот.

Металл под подошвой жалобно прогнулся и отдачей ударил в колено. Раздался сухой, неприятный треск. По идеальной зеркальной глади лака пошла ветвистая трещина. На миг перед глазами мелькнуло лицо соседа с тряпочкой-бархоткой, его искажённое яростью, и мысленно, с мстительным наслаждением, послал его ко всем чертям вместе с его лакированным гробом. Естественно, также мысленно, а вслух:

— Прости, мужик… — пробормотал я в исступлении и полез выше.

Капот оказался скользким, будто его натёрли до мокрого блеска. И ведь действительно натёрли. Подошва на миг поехала, я поймал равновесие только потому, что вцепился пальцами в край крыши над дворниками.

Руки работали быстрее головы, опережая мысли. Я зацепился носком ботинка за острое ребро капота, там, где дворники, шагнул через лобовое стекло, чувствуя, как крыша опасно прогибается под весом, и сразу перенёс центр тяжести. Машина была низкая, но крыша давала ещё полметра высоты. Эти жалкие полметра решали, доберутся ли они до нас сходу или им придётся лезть, карабкаться, цепляться и падать. Полметра отделяли жизнь от смерти. Смешно.

Я вскарабкался наверх, развернулся, чтобы подтянуть Дашу.

Сзади, совсем близко, послышался её вскрик, полный животного ужаса. Потом глухой, матовый удар тела о металл. Она налетела на машину с разбегу, ударившись бёдрами о крыло.

— Да не ори ты, мать твою… — снова сорвалось у меня, и голос уже рычал от бессильной злости.

Она полезла следом. Неловко, судорожно, царапая ногтями полировку. Я видел, как её пальцы скользят по лаку. Она попыталась подтянуться, но ноги вязли, а плечи в панике дёргались.

Вместо того чтобы ухватиться за протянутую руку, она в панике вцепилась мне в ногу. Повисла, потянула вниз, как тяжёлый якорь. Пальцы, сведённые судорогой, сжались на штанине с силой капкана, и едва не посадила меня на крышу резким, предательским рывком. Тело качнуло, нога поехала по скользкому металлу.

— Да отстань! — заорал я, пытаясь стряхнуть её, как назойливое насекомое. — Ты мне мешаешь! Хватай руку, дура!

Она не слышала слов, а просто вцепилась в мою ногу мёртвой хваткой, словно если отпустит, то провалится в ад. Для неё моя нога стала единственной точкой опоры во вселенной ужаса. И это определение было беспощадно точным. Если отпустит, она умрёт. Если продолжит тянуть меня вниз, мы умрём оба.

Поблизости уже слышалось тяжёлое сопение заражённых. Первые из орды почти до нас добежали. Я слышал, как их тела с глухим стуком врезаются в борта машины с обратной стороны от Дашки, как грязные ладони шлёпают по стеклу. Машина закачалась, как лодка на волнах.

— Руку! — взревел я, наклоняясь к ней и рискуя полететь вниз головой. — Дай мне руку, коза бруцеллёзная!

Я увидел её лицо. Белое, перекошенное, с расширенными зрачками, в которых отражалось небо и приближающиеся серые руки. Она разжала пальцы на моей штанине и выбросила руку вверх в слепом порыве.

Я поймал её запястье и сразу навалился весом, как на рычаг. Тоненькая и хрупкая девушка сейчас казалась неподъёмным грузом, будто я тяну из болота каменную статую. Я рванул её наверх, напрягая спину, чувствуя, как трещат собственные суставы. Она скребла ногами по двери, по стеклу, срывая молдинги, оставляя грязные полосы. В какой-то момент её пятка ударила по боковому зеркалу, и я услышал, как оно хрустнуло и отвалилось.

Рывок!

Ещё рывок!

Я упёрся одной ногой в шов крыши, нашёл хоть какую-то зацепку, и только тогда смог тянуть по-настоящему, всем корпусом. Даша всхлипнула, захлебнулась воздухом, но рука у неё уже была в моей, и это было единственное, что имело смысл.

Она ввалилась на крышу, тяжело дыша, и распласталась рядом со мной. Мы сидели на железном островке посреди моря безумия. Машина под нами ходила ходуном. Со всех сторон, раздавались удары, царапанье, хрип. Они облепили «Шевроле», как муравьи облепляют жука. Я посмотрел вокруг.

Зрелище открылось безобразное и величественное в своём ужасе. Весь двор заполнился ими. Десятки голов, десятки рук, тянущихся вверх. Сразу залезть они не могли. Гладкий металл не давал опоры. Они скользили, падали друг на друга и тут же поднимались, давимые задними рядами. Я видел их лица, или то, что от них осталось. Пустые маски, обращённые к нам. Они смотрели на нас как на еду, которая посмела забраться на полку.

— Господи, — прошептала Даша, сжимаясь в комок у моих ног. — Господи, их так много…

— Не напоминай, — буркнул я, проверяя хват на ледорубе.

Я огляделся поверх двора, по линии домов. Балконы, окна, подъездные козырьки. Всё слишком далеко. Даже если бы мне не мешали прыгнуть, то я всё равно бы не достал, а Даша и подавно. А если прыгну один, то какой смысл. Мы застряли вдвоём на этом куске крыши, и двор снизу уже сработал, как живой капкан.

Я никогда до этого не думал, что когда-нибудь попаду в осаду, да ещё на крыше чужого автомобиля, посреди собственного двора, который вдруг стал смертельно опасной территорией. И я понимал, что долго нам здесь не просидеть. Крыша промнётся, стёкла лопнут, или они построят живую лестницу из своих тел. Разума у них не было, зато упорство работало как прилив.

Надо было думать и решать. Быстро, пока этот железный ковчег американского автопрома не пошёл ко дну вместе с экипажем, то есть с нами.

Я поймал равновесие ценой усилия, напрягая спину и ноги. Меня вынудило резко развернуться и присесть на корточки, вжимаясь подошвами в скользкую полировку, чтобы не сорваться. Я поставил колено ближе к краю крыши, так, чтобы в случае рывка можно было упереться и не уйти в провал. Ледоруб лежал в ладони тяжёлым доводом, обрез холодил кисть прохладным деревом и металлом.

Внизу, вокруг нашего импровизированного ковчега, творился натуральный ад. По машине стучали. Этот звук не походил ни на что. Кулаки, лишённые чувства боли, с тупым упорством барабанили по металлу. Ладони шлёпали по стёклам, оставляя жирные мутные разводы. Ногти скребли по краске, и от этого сводило зубы. Я слышал, как чьи-то зубы скрежетали по пластику молдингов.

Руки. Слишком много рук. Грязных, серых, покрытых язвами и землёй. Они тянулись вверх, как водоросли в мутной воде, пытались ухватить нас, стащить вниз, в пучину.

С высоты крыши я увидел наш двор иначе. Он перестал быть знакомым пространством детства и юности. Сжался, стал совсем крохотным, тесным, удушливым и безумно опасным местом. Превратился в лабиринт смерти, и каждый проход между кустами, как и каждая долбаная лавочка стали препятствиями, баррикадами. А заражённые всё прибывали не останавливаясь. Они цеплялись за машину, стремясь схватить нас, падали, перекатывались, и всё равно лезли вперёд.

Жруны. Заражённые. Упыри.

Я перебирал названия, пытался навесить ярлык на этот кошмар, а слова теряли вес. Язык не поспевал за реальностью. Смысл у всех этих слов оставался один. Смерть, которая идёт на двух ногах за нами.

Но самое отвратительное было то, что они воняли.

Запах ударил в лицо тяжёлой, физической субстанцией. Смесь разложения, немытого тела, старой крови и фекалий, болтавшихся в их штанах. Смрад лез в нос мокрой грязной тряпкой, будто кто-то пытался запихнуть её тебе в горло. Казалось, под колёса машины вывалили мешок с гнилым мясом, пролежавшим на солнце с недельку, и оставили там гнить дальше. Ветер лениво шевельнул ветви деревьев, поднял эту вонь вверх, и желудок отозвался спазмом, подступившим к самому горлу.

Я сглотнул. Горло в миг стало сухим как наждак. Воздух, которым я пытался дышать, оказался густым и тяжёлым. Я поймал себя на том, что дышу коротко, обрывками, чтобы меньше втягивать этот смрад, и от этого только сильнее кружилась голова.

— Я… я просто… — просипела Даша.

Она задыхалась, хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Голос срывался на каждом слове, дробился на жалкие осколки.

— Просто что? — рявкнул я и всё же скосил на неё глаз.

Её колотило крупной дрожью. На ней была белая футболка, теперь нелепое пятно чистоты в царстве грязи, и короткие джинсовые шорты. Голые ноги выглядели беззащитно среди когтей и зубов.

Она прижалась ко мне боком, искала защиты и продолжала судорожно держаться за мою ногу, вцепившись пальцами в бедро. Её упругая грудь упёрлась в мою ногу, и это тёплое, мягкое, живое прикосновение оказалось настолько чудовищно не к месту, настолько резало происходящее, что меня накрыло злой иронией. Я почти рассмеялся вслух истеричным, лающим смехом.

Ещё месяц назад ночью, в другой жизни, это могло бы вызвать неслабое волнение и прилив эротического желания. А сегодня это мешало и отвлекало. Сегодня я не тот, что был вчера и меня это тянуло вниз, как гиря на ноге пловца.

— Отпусти ногу, — произнёс я жёстко, чеканя каждое слово. — Сядь. Сгруппируйся. Прижмись к крыше. Лежи ниже и молчи. Молчи!

Я ткнул ладонью ей в плечо. Если кто-то из них всё-таки дотянется, он первым делом ухватит за щиколотку. А ноги у неё открыты. Это плохо. Мы до сих пор не знаем точно, как вирус (или что там ещё?) передаётся. Как происходит заражение.

Она кивнула быстро, но руки не разжала. Пальцы свело судорогой страха.

— Я боюсь… — прошептала в общем-то симпатичная девушка едва слышно.

— Я тоже, — отрезал я. — Только я делаю вид, что мозги ещё работают, а ты делаешь всё, чтобы мы сдохли.

Я поднял взгляд и посмотрел вперёд. Трое жрунов уже лезли на капот.

Один в рваном свитере запрыгнул с разбегу с удивительной для мертвеца ловкостью. Но не устоял, ударился грудью о лобовое стекло, оставив на нём жирный грязный отпечаток торса. Стекло жалобно хрустнуло и пошло паутиной трещин. Голова резко, по-птичьи, дёрнулась вверх. Он чуял нас. Видел бельмами глаз, каких не бывает у живых людей.

Ещё двое пытались повторить. Один сорвался и упал, и толпа заражённых его тут же подняла и снова вытолкнула вверх, как вода выталкивает щепку. Один из них не смог, второй попробовал иначе. И с каждой секундой капот становился для них всё более проходимым.

В правой руке у меня был зажат ледоруб. Альпинистский инструмент, ставший орудием убийства. Тяжёлая железная штука с хищным изогнутым клювом. Я держал его за обрезиненную рукоять так, чтобы бить сверху вниз, пробивая череп, как яичную скорлупу, или вгонять острие в глазницу.

В левой руке обрез двустволки. Короткий, тяжёлый, с грубой деревянной рукоятью, хранящий в стволах тупую разрушительную силу картечи.

Я взял обрез, сунул в карман патрон и сам потащил эту девчонку «за запасами», возомнив себя героем постапокалипсиса. Ум понимал, что оружие даёт шанс, а старая истина уже смеялась мне в лицо. Ствол делает человека глупее. Он заставляет поверить в своё всемогущество. Он ослабляет осторожность. Я, получив в свое распоряжение огнестрел, забыл о простом правиле — шум привлекает смерть.

Можно было рубить ледорубом и молчать. Можно было попытаться сбить первого, второго, и держать крышу ещё минуту, ещё две. Только их снизу было столько, что становилось ясно — долго нам не продержаться. Один дотянется, ухватит, и всё. Я увидел, как рука заражённого в замурзанном свитере поднимается выше, как пальцы уже ищут край крыши, как запястье делает короткий рывок, будто он тянет себя на турнике.

Первый выстрел вырвался из ствола как ответный рефлекс на опасность.

Я нажал на спусковой крючок почти автоматически, когда тот, что в свитере, поднялся выше остальных и потянулся к нам. Даже сам не понял как это произошло. Мне показалось, что грязная рука уже тянется к Дашиной лодыжке. Я даже не помню, как прицелился. Просто вскинул руку и выстрелил.

Грохот ударил по ушам, заглушая рычание толпы. Отдача больно толкнула в плечо, и в голове тонко звякнуло, словно по черепной коробке ударили молоточком невролога.

Я увидел, как картечь срезала его рывок. Тело дёрнулось и рухнуло назад как мешок, прямо в толпу. Лобовое стекло не выдержало. Оно треснуло и мелкие крошки посыпались вниз.

Пороховой дым ударил в нос, резкий и горький. В ушах стоял звон, и в нём я услышал, как эхо выстрела отскочило от фасадов и пошло по двору, по подъездам, по пустым окнам. Этот звук разлетелся дальше, чем мне хотелось.

Даша вскрикнула и тут же прикусила себе язык, словно вспомнила мои слова уже после. Я поймал её взгляд и показал жестом вниз. Она сжалась, и это было единственное полезное, что она сделала за последние минуты.

Перехватив обрез поудобнее, я почувствовал, как ладонь стала мокрой. Руки дрожали. По крыше под нами продолжали бить кулаки. Машина снова качнулась, и я понял, что второй выстрел придётся делать уже как на грёбаной лодке, только вместо воды здесь были раззявленные пасти.

Я поднял ледоруб, чтобы не дать следующему запрыгнуть на край, и в тот же миг увидел, как по капоту ползёт ещё один, цепляясь пальцами за кромку, и тянет к нам голову, будто хочет заглянуть на крышу.