Голодные

Чаще всего имеют дело с подвижными и блуждающими точками сопротивления, которые вносят в общество перемещающиеся расслоения, разбивают единства и вызывают

перегруппировки; которые прокладывают борозды в самих индивидах, очерчивают в них – в их теле и душе – нередуцируемые области

Мишель Фуко

Глава 1

Каади-ульхама-иена-дара-каади-каад-сумале-иена-каад…

Он улыбается смущенно, не выдерживает прямого взгляда. Но, отдать должное, старается. Не куда-то там пришел, а в самый известный из экспериментальных театров в Алматы. Страшно жаль, что и четверти века парню разменять не суждено.

Говорит:

– Приятно было познакомиться.

Говорит:

– Спасибо, что нашли для меня время.

Никогда бы Мика не поверила, что в человеке бывает столько крови, кабы не увидела собственными глазами. Парень умрет в самый разгар осеннего сезона. Это ведь, блин, и не год.

– Тебе спасибо, – мягко улыбается Диана. – Здорово, что решился нам довериться. Давай поступим следующим образом. Мы сообщим о своем решении до пятницы включительно. Устраивает?

– Более чем.

Поздний вечер, конец сложной рабочей недели. Мика сидела за три ряда от Дианы, в глубине зала, в темноте, куда не доставало освещение сцены. Она и не догадывалась, конечно, то ей в жизни Антона отведена далеко не последнюю скрипку. Точнее, в смерти.

Восстанавливая что угодно в памяти, Мика мгновенно и точно (во всяком случае, так ей кажется) вспоминает слова, жесты, ужимки, но не чувства. Ей хочется обнаружить в

закромах души грусть, необъяснимую такую, здоровенную тоску. Но внутри ничего

подобного и рядом не стояло. Белый шум.

Он один из бесконечных попрошаек в сезон или в состав. Его зовут Антон, четыре месяца назад стукнуло двадцать два. Вырос в детдоме, любит розовый цвет и печенье из песочного теста. Умирать ему будет больно. Но ни Мика, ни Антон, ни девчонки, никто ни сном ни духом, что им всем предстоить пережить. Вряд ли и предположить такое возможно. То был самый обычный вторник, самый обычный вечер.

– Микось, поедешь с нами ужины ужинать?

– Нет, девчонки, я чуть позже поем.

– Точно? Бледная ты…

Всегда думаешь, что Диана переживает искренне, но стоит вспомнить, что она и любовь может сыграть, и гнев, и стыд, и все, что угодно, и начинаешь сомневаться, а есть ли вокруг кто-то, хоть кто-нибудь, кто действительно показывает то, что чувствует, а

чувствует, что показывает.

– Все норм. Мигрень с выходных, пройдет. Пока посижу.

– Ладно. Может, вкусняшку взять?

– Ничего не нужно.

Оказываясь со сценой один на один, Мика всегда сильно смущается, будто застает близкого родственника за неприличным занятием. Сцена, погруженная в грязноватый полумрак, молча, но при этом властно приглашает Мику в себя. И не может взять, и не принять приглашение. Между тобой и этим условно обозначенным пространством свободы кипит, разгорается та самая пресловутая химия.

– Эй, ты чего там делаешь?

В зал заглядывает кто-то из девочек, связь со сценой рвется. Все вокруг резко теряет яркие, напряженные краски, становясь самым что ни на есть обычным.

***

Может, и правда курила Мика чересчур много, бывало, что не замечала, как одну за другой – вылитый тракторист. Руса запах сигарет раздражал. Они всего несколько дней, как переехали в свою собственную квартиру, пусть и

взятую в ипотеку.

Рус сказал:

– От тебя табаком несет пиздец.

Сказал:

– Иди почисти зубы, пожалуйста.

Спросил раздраженно:

– Ты можешь столько не курить хотя в доме?

Мика вовремя обнаружила, что чуть не встала и не пошла выполнять команду.

– Нет, не могу, – спокойно сказала она. – Ты же знаешь, меня успокаивает оральная фиксация.

Намека жирнее при том условии, что вы два с половиной года в отношениях, подкинуть было невозможно.

– Воняешь старой пепельницей, – скривился Рус. – Тебе самой не противно?

– Нет.

Говнюком Рус не был, в последнее время работы навалилось, да и не каждый день ты принимаешь решение съехаться с человеком с тем, чтобы строить семью. Мика не держала на жениха зла, но в моменте бывало обидно.

– Как ты думаешь, кот, – протянула Мика задумчиво. – Папе тут понравится?

– Надеюсь, – Рус усмехнулся, но получилось скорее истерично, чем весело. – Не то все выходные будем слушать, что надо правильно, а неправильно не надо.

– Не обижайся на него.

– Да я не обижаюсь, ты чего?

Мике сложно было представить себе жизнь, в которой нет Руса. Или легко. Закурила новую.

– Мика, ну бляха-муха…

– Последнюю, и идем домывать!

***

За три года работы в театре, самом крупном и известном из экспериментальных, Мика не получила ни одной ведущей роли. Пробовалась на второй план в вещах, где и полено дворника вроде бы сможет, но не фортит. Кабы ей снисходительно хлопали по плечу и кряхтели, что все обязательно получится, нужно, мол, постараться снова, снова и снова, Мика хотя бы понимала бы, что бездарность, которую держат на скамейке запасных из вежливости, ан нет, хвалят, прочат будущее. И не берут. Объяснить этот феномен Мика не могла, никто не мог, и поэтому всякий раз, думая о работе, она немедленно начинала грустить. Бывает, что у человека нет рук, ног, таланта, не было детства, нет возможности заниматься любимым делом, при этом полагаясь в финансовом плане на партнера, да только легче с того ни делалось ни на полсантиметра. Очень жаль, что у африканских детей нет воды. А у Меруерт Сабитовой нет роли. Для Меруерт

Султановой это важнее.

Резко стемнело, сразу стало прохладно. Мика ежилась, попыхивая сигареткой, и в общем-то не собиралась торопиться вернуться в помещение. В черном зеркале неба одна за другой, словно новогодние гирлянды, загорались звезды, а обрызенный и обиженный жизнью полумесяц торчал над домами вдалеке, будто на ладан дышал, казалось, что чикни

громче обычного, и тот свалится за горизонт. Пахло дождем, жареным и жженой

резиной. Мика докурила, потушила окурок и пошла назад, но дверь открылась перед

ней сама, с театральным (ох, уж ирония) грохотом, когда оставалось

несколько шагов.

– Вот ты где! – воскликнул Кайрат, новый сладенький помощник Дианы. – Мы тебя ищем повсюда!

– Ну да, сложно же догадаться, где я могу быть…

– Зайди к Диане, пожалуйста.

– Позвонить не судьба?

– Сходи и зайди, пожалуйста.

Мика умело примеряла нужную социальную маску, могла сообразить лицо едва не для любой на свете ситуации, ее же саму, настоящую, там, под слоем не то, чтобы вранья, но не сермяжной, скажем, правды, ею саму трясло от ужаса.

Каждый раз, когда Диана звала ее к себе, Мика по пути визуализировала роль. Может, конечно, аффирмации эти и чушь свинячья, но и от запросов во вселенную пятая точка ни у кого не отвалится.

– Ди, привет! Можно?

– Заходи, птичка, падай, куда душе угодно.

При том, что рост почти под два метра вроде обязывал, худобой директриса “Корабля” обладала немыслимой. И вроде с питанием все в порядке, спортом занимается, спит нормально. Ну, с ее слов.

– Что случилось?

– Помнишь или нет, недавно парня смотрели, блондинчик такой, мыша, Антоном зовут. Не помнишь?

– Неа.

– В общем, берем. Мне твоя помощь будет нужна в этой связи.

– Почему моя?

– Потому что у всех остальных спектакль, птиц. Ты чего?

– Что надо делать-то?

– Ничего особенного. Инструктаж провести и в общагу свозить. Сможешь?

***

Больше всего на свете Меруерт боялась увидеть осуждение в глазах родителей. Они никогда не говорили ничего такого, ну, прямо, они разрешили ей выбирать свой собственный путь, набивать свои шишки, но в лицах, особенно у отца после пары рюмок за семейным столом, читалось тяжелое, что твоя гранитная плита, непонимание: как можно взять и разменять карьеру юриста на черт пойми что, которое хрен пойми зачем? Всякий раз перед поднятием трубки, когда мама звонила вечером на телефон или по видеосвязи, Мика долго настраивалась, вдыхала и выдыхала, считала от одного до десяти и обратно. Но ладно, когда звонки, теперь речь шла о принципиально ином уровне. Родители приехали в город. В последний раз такое было шесть лет назад.

Мика сидела в старом хозяйском кресле у окна в зале, не отрывая взгляда смотрела в окно. Поджала под себя ноги, курила, иногда кашляла. Свет ей по пути сюда включить было лень, а темнота непонятно, то ли успокаивала, то ли пугала. Пару недель назад в квартире царил жуткий бардак, сложно себе представить, насколько бы у мамы округлились глаза, но чисто и свежо. Вся жизнь Мики уместилась в четыре больших клетчатых сумки, две из которых днем ранее отправились на новую квартиру.

Мика ждала, готовила себя к тому, что вот-вот взвизгнет противный дверной звонок, но все равно испугалась в тот момент, когда это наконец произошло. Звонок повторился, и десяти секунд не прошло.

– Иду я, иду!

У Мики затекли ноги. Охая и ахая по мере движения , она вспоминала, о чем хотела себе напомнить насчет мамы, но так и не вспомнила.