Голодные

Ленивое воскресное блюдце дня растянулось в серую, бесформенную субботу. За окном дождь стучал по стеклу монотонным, убаюкивающим ритмом, превращая мир в размытую акварель. Я лежал на диване, уткнувшись в потрёпанный сборник рассказов, который перечитывал в сотый раз, пока на экране телевизора бессмысленно шелестел какой-то старый черно-белый фильм. Его мерцающий свет и приглушённые диалоги были всего лишь фоном, белым шумом для моего одиночества.

Этот дом, доставшийся мне от бабушки, стоял на отшибе, в паре километров от ближайшей трассы. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а плотной, осязаемой субстанцией. Иногда я ловил себя на том, что прислушиваюсь к ней, и в эти моменты она начинала звенеть в ушах.

Именно сквозь эту тишину и шелест дождя до меня донёсся новый звук — настойчивый, влажный стук в дверь.

Я вздрогнул, отложив книгу. Никто не заглядывал сюда без предупреждения. Почтальон? Нет, в такую погоду и в такой час? Сердце застучало с тревожной частотой. Я подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру.

На крыльце, под жалким навесом, стояли двое. Мужчина и женщина. Они были молоды, возможно, чуть старше меня, лет тридцати. Выглядели они ужасно. Промокшие насквозь, одежда липла к телам, вырисовывая худые, почти истощённые силуэты. Вода стекала с их волос тонкими струйками, оставляя тёмные следы на сером дереве крыльца. Но больше всего меня поразили их лица. Не выражение страдания или отчаяния, нет. На их бледных, заострённых лицах застыла какая-то пугающая отрешённость, словно они шли сквозь мир, не видя его. А их глаза… большие, неестественно широко открытые, они смотрели прямо на меня сквозь мокрое стекло, не мигая.

Женщина, белокурая, с волосами, тёмными от воды, что-то сказала. Я не расслышал слов, но её тон был тихим, почти умоляющим.

Что-то во мне сжалось в холодный комок. Инстинкт кричал: «Не открывай! Не смотри в эти глаза!». Но над ним возвышалось воспитание, глупая, укоренившаяся социальная норма: нельзя оставить людей в беде, особенно в такую погоду. Они выглядели… безобидными. Потерянными. Голодными.

Я медленно, с ощущением, что совершаю ошибку, отодвинул щеколду и открыл дверь.

В дом ворвался запах мокрой земли, прелых листьев и чего-то ещё, сладковатого и неприятного, что я не мог опознать.

«Простите за беспокойство, — голос мужчины был глухим, монотонным, как скрип старого дерева. — Наша машина… сломалась. В километре отсюда. Мы шли под дождём… Можем ли мы войти? Просто обогреться?»

Они стояли на пороге, не переступая его, словно ждали формального приглашения. Вода с их одежды образовывала на крыльце лужицы.

«Конечно, — сказал я, отступая назад и подавляя дрожь в коленях. — Проходите. Здесь тепло».

Они переступили порог синхронно, как марионетки. Их движения были плавными, но в них не было естественной грации, скорее, механическая точность. Я захлопнул дверь, и звук щеколды прозвучал неожиданно громко, словно последний засов на крышке гроба.

«Я… я могу предложить вам что-нибудь горячее? Чай? Кофе? Суп есть», — пробормотал я, чувствуя себя нелепо хозяином в этой абсурдной ситуации.

Женщина повернула ко мне своё лицо. Её губы дрогнули в подобии улыбки. Это было жутко. Мышцы лица двигались, но глаза оставались прежними — пустыми, стеклянными.

«Мы были бы очень признательны, — сказала она тем же безжизненным тоном, что и её спутник. — Мы очень голодны».

Слово «голодны» прозвучало как-то уж слишком весомо, многозначительно. Не как просьба о еде, а как констатация фундаментального, извечного состояния.

«Хорошо, хорошо, проходите в гостиную. Садитесь. Я сейчас».

Они проследовали за мной, не оставляя мокрых следов. Я заметил это краем глаза и на мгновение замер. Пол был сухим. Я посмотрел на их промокшую до нитки одежду, на воду, капающую с рукавов, но на тёмном дереве паркета не было ни единой капли. Ледяной палец провёл по моему позвоночнику.

В гостиной они сели на диван, прямо перед телевизором. Их позы были идеально прямыми, руки сложены на коленях. Они не смотрели по сторонам, не изучали обстановку. Их взгляды были прикованы к мерцающему экрану, где всё так же шёл бессмысленный фильм.

Я поспешил на кухню, стараясь изо всех сил не бежать. Сердце колотилось где-то в горле. «Просто шок, — пытался я убедить себя, — они замёрзли, напуганы. У них стресс. От этого люди могут казаться странными». Но почему нет следов? Этот вопрос гвоздём засел в мозгу.

Я поставил чайник, достал хлеб, сыр, начал греть банку супа. Руки дрожали. Тишина в гостиной была зловещей. Оттуда не доносилось ни шёпота, ни скрипа дивана. Ничего. Словно там сидели не люди, а статуи.

И тут я вспомнил. Телевизор. Я оставил его включённым. Мне вдруг до смерти захотелось выключить этот идиотский фон, этот мерцающий свет, который так странно отражался в их неподвижных глазах. Мне нужна была тишина, настоящая, чтобы я мог думать.

«Чай почти готов! — крикнул я из кухни, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто выключу телевизор».

Я вышел из кухни и направился к гостиной. Они сидели всё в тех же позах, спиной ко мне. Экран телевизора был теперь заполнен не старым фильмом, а помехами — ослепительно белым снегом, который шипел и потрескивал. Я никогда не ловил на этой старой антенне ничего, кроме двух каналов, и уж точно не помех.

Я потянулся к кнопке на боковой панели старого телевизора, и в этот момент из динамиков вместо шипения раздался чистый, напряжённый до хрипоты женский голос. Он был полон такого неподдельного, леденящего душу ужаса, что я застыл на месте, как вкопанный.

«…ни при каких обстоятельствах вы не должны открывать дверь. Они не то, чем кажутся. И что бы вы ни делали, не позволяйте им войти… Повторяю, если вы слышите это, не открывайте дверь! Они находят дома в глуши, где никто не услышит… Они кажутся людьми, но это не так. Они пусты. И они голодны. Не кормите их! Ни в коем случае не…»

Голос оборвался на полуслове, захлебнувшись оглушительным, пронзительным визгом, который перешёл в привычное шипение помех.

Время остановилось. Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я не мог пошевелиться, не мог дышать. Слова, которые я только что услышал, жгли мой мозг. Это было предупреждение. Прямое, недвусмысленное. И я его проигнорировал. Я впустил их.

Медленно, преодолевая оцепенение, я повернул голову.

Они оба смотрели на меня. Больше не на экран. Их головы были повёрнуты под неестественным углом, шеи выгнуты, как у птиц. Их пустые, широко раскрытые глаза теперь были прикованы ко мне. На их лицах не было ни удивления, ни гнева. Только та же отрешённость, но теперь в ней читалось ожидание.

«Чай… готов? — спросила женщина. Её голос был прежним — плоским, безжизненным. Но теперь я слышал за ним нечто иное. Нетерпение. Тот самый голод.

— Да… да, сейчас», — выдавил я из себя и, спотыкаясь, побежал обратно на кухню.

Мир сузился до размеров кухни. Я прислонился к холодильнику, пытаясь заглушить стук собственного сердца. «Они не то, чем кажутся». Что они такое? Призраки? Демоны? Инопланетяне? Это не имело значения. Имело значение только то, что они здесь. И я нарушил главное правило — впустил их.

И второе правило: «Не кормите их».

А я как раз собирался это сделать. Суп уже пузырился в кастрюле, распространяя по кухне обыденный, уютный запах куриного бульона. От этой обыденности стало ещё страшнее.

Что будет, если я их накормлю? Что значит «они голодны»? Я посмотрел на нож, лежащий на разделочной доске. Обычный кухонный нож. Поможет ли он против… того, что сидит в гостиной? Сомневаюсь. В их пустоте было что-то, что говорило о полной неуязвимости для чего-то столь примитивного, как сталь.

Мне нужно было выиграть время. Придумать, что делать.

Дрожащими руками я налил чай в две кружки, нарезал хлеб. Суп я разливать не стал. Не кормить же их. Предложу чай, скажу, что суп не разогрелся. Нужно заставить их уйти. Но как? Приказать? Вышвырнуть? У меня не хватит сил, я это чувствовал.

Я сделал глубокий вдох и с подносом в руках вернулся в гостиную.

Они сидели в прежних позах, но теперь смотрели не на телевизор, а прямо на дверь, ожидая меня. Их взгляды упали на поднос, и в их глазах что-то промелькнуло. Не интерес, не благодарность. Что-то более примитивное, более острое. Жажда.

Я поставил поднос на низкий столик перед диваном.

«Вот… чай, — сказал я, отступая на шаг. — С супом что-то не так, конфорка не работает».

Они не ответили. Мужчина медленно, с нечеловеческой плавностью, протянул руку и взял свою кружку. Он не стал пить. Он просто поднёс её к лицу и замер, словно вдыхая аромат. Его спутница сделала то же самое.

Я стоял, чувствуя себя актёром на сцене, забывшим свою роль. Тишина становилась невыносимой.

«Откуда вы?» — спросил я, пытаясь вернуть ситуации видимость нормальности.

«Мы давно в пути, — ответил мужчина, не отрывая взгляда от кружки. — Мы ищем место».

«Место? Какое место?»

«Место, где можно остаться, — сказала женщина. Её голос прозвучал чуть громче, в нём послышались какие-то новые, скрипучие нотки. — Мы устали. Мы голодны».

Она наконец поднесла кружку к губам и сделала маленький глоток. Но я видел, как её горло не сглотнуло. Чай не ушёл внутрь. Она просто подержала жидкость во рту, а потом, почти незаметно, выдохнула обратно в кружку лёгким облачком пара. Мужчина поступил так же.

Мой желудок сжался в ледяной узел. Они не ели. Они не пили. Они… делали вид. Подражали. Почему?

«Вы не пьёте», — выдавил я.

Они повернули головы ко мне синхронно.

«Мы ждём», — сказал мужчина.

«Чего?»

«Того, что предложит хозяин, — прошептала женщина. Её губы растянулись в ту же жуткую, безжизненную улыбку. — Настоящую пищу. Мы чувствуем её. Здесь. В этом доме».

Я отступил ещё на шаг. Моя спина упёрлась в косяк двери в прихожую. «Я… я не понимаю. Я предложил вам всё, что у меня есть».

«Нет, — мужчина покачал головой. Движение было слишком резким, слишком отрывистым. — Ты предложил нам оболочку. Пустоту. Мы хотим… наполнения».

Он поставил кружку на стол. Звук был оглушительным в тишине.

«Нам нужно то, что согревает изнутри. То, что заставляет биться сердце. То, что рождает страх… и надежду, — его голос стал меняться. Из монотонного он превращался в шипящий, многослойный, словно говорили несколько существ одновременно. — Мы голодны по теплу. По жизни».

Я понял. О, Боже, я наконец понял. Это не метафора. Их голод был буквальным. Но они хотели не моей еды. Они хотели… меня. Моей жизни. Моей души. Моих эмоций. Того, что делает меня человеком.

Предупреждение по телевизору было буквальным. «Не кормите их». Не давайте им то, что они хотят. Не давайте им доступ к себе.

«Вам нужно уйти, — сказал я, и голос мой сорвался на фальцет. — Сейчас же».

Они не двинулись с места. Они просто смотрели на меня. Их пустота стала давящей, физически ощутимой. Воздух в комнате стал холодным, тяжёлым. Лампочка под абажуром на потолке мигнула и потускнела.

«Мы вошли, — произнесла женщина, и в её голосе впервые прозвучало нечто похожее на эмоцию — удовлетворение. — Нас пригласили. Теперь мы должны быть накормлены. Таков закон».

«Я не приглашал вас… оставаться! Я предложил укрыться от дождя!»

«Приглашение было произнесено. Порог пересечен. Теперь ты — хозяин. А мы — гости. И хозяин обязан накормить гостей», — сказал мужчина.

Он поднялся с дивана. Его движения были по-прежнему плавными, но теперь в них чувствовалась скрытая мощь, пружинистая готовность. Его тень на стене была больше и уродливее его самого. Женщина тоже встала. Они стояли рядом, два бледных, истощённых силуэта, а их пустота тянулась к мне, как воронка.

Я отпрянул в прихожую. Моё сердце бешено колотилось, выплёскивая в кровь адреналин. Страх, настоящий, животный страх, охватил меня. И в тот же миг я увидел, как их глаза… блеснули. Словно они почувствовали вкус моего ужаса на языке.

«Да… — прошипела женщина, делая шаг вперёд. — Вот оно. Первый вкус».

Я повернулся и побежал. Не на кухню за ножом, не наверх в спальню. Я бросился к входной двери. Мне нужно было просто выбежать наружу, в холод, в дождь, к машине, уехать…

Я схватился за щеколду. Она не поддавалась. Я дёргал её изо всех сил, но металлическая скоба не двигалась. Она была заклинена. Или… заколдована. Я оглянулся. Они стояли в дверном проёме гостиной, наблюдая за мной с тем же безразличным любопытством, с каким кошка наблюдает за мышью.

«Дверь не откроется, — сказал мужчина. — Пока гость не насытится. Таков закон».

Я отступил от двери, натыкаясь на стену. Паника сжимала горло. Они медленно, не спеша, пошли ко мне. Их шаги были беззвучными по старому деревянному полу.

«Не подходите!» — закричал я, и в моём голосе зазвенела истерика.

Они остановились в паре метров от меня. Их пустота была теперь почти осязаемой. От них исходил ледяной холод. Я чувствовал, как моя собственная жизненная сила, моё тепло, вытягивается из меня, словно они были живыми вакуумными насосами.

«Страх… — прошептала женщина, закрывая глаза. — Он… острый. Насыщенный. Но его мало. Нам нужно больше».

«Что вам нужно?!» — рыдая, выкрикнул я.

«Всё, — просто ответил мужчина. — Надежду, которую ты чувствовал, когда открывал дверь. Отчаяние, которое ты почувствовал, услышав предупреждение. Ярость, что попал в ловушку. Терпение, с которым ты ждал, пока закипит чай. Все крохи, из которых сложена твоя жизнь. Мы будем есть долго. Пока не останется ничего. Пустая скорлупа».

Они сделали ещё шаг. Я почувствовал головокружение. Воспоминания начали всплывать в мозгу с необычайной яркостью, а затем стираться, как стираются файлы с диска. День, когда я получил этот дом… ощущение радости… оно вспыхнуло и погасло, оставив после себя лишь холодное, безразличное знание факта. Я больше не чувствовал той радости.

«Нет!» — закричал я, пытаясь оттолкнуть пустоту, накатывающую на меня волной. Но отталкивать было нечего. Это было подобно попытке отбиться от удушья.

Я увидел, как женщина протянула ко мне руку. Её пальцы были длинными, бледными. Она не прикасалась ко мне физически, но я почувствовал, как что-то внутри меня рвётся, отрывается и втягивается в эту чёрную дыру, которой она была.

Воспоминание о первом поцелуе. Не сам факт, а чувство — трепет, волнение, сладкий ужас. Оно ушло. Я всё ещё помнил, что это было, но память стала сухой, как гербарий. Безжизненной.

Я рухнул на колени. Слёзы текли по моему лицу. Отчаяние. Горькое, всепоглощающее отчаяние.

«Да… — вздохнул мужчина с наслаждением. — Это… богатый вкус».

Они стояли надо мной, два голодных призрака, и пили. Пили мою жизнь, мою сущность. Я чувствовал, как слабею. Как мир вокруг теряет краски. Дождь за окном больше не казался унылым — он просто был. Страх начал утихать, потому что для страха нужна энергия, а её не оставалось. Даже отчаяние начало растворяться в апатии.

Я поднял голову. Они смотрели на меня. Их лица больше не были полностью пустыми. В глубине их глаз появился слабый, тусклый огонёк. Отблеск украденной у меня жизни. Их щёки чуть порозовели. Они становились более реальными, более «человечными», пока я, наоборот, превращался в пустую оболочку.

«Почему?..» — прошептал я, но голос мой был уже чужим.

«Потому что мы голодны, — ответила женщина, и в её голосе впервые прозвучали тёплые, почти сочувственные нотки. Нотки, украденные у меня. — И потому что вы открываете двери».

Они продолжали пить. Воспоминания о матери… её улыбка, чувство безопасности в её объятиях… всё это превращалось в пыль. Остались только голые факты: имя, дата рождения, дата смерти.

Я больше не чувствовал страха. Не чувствовал ничего. Я смотрел на свои руки, лежащие на полу, и не мог вспомнить, какого цвета были обои в гостиной бабушки. Я знал, что они были в цветочек, но не мог вспомнить их цвет.

Это был конец. Не смерть. Нечто худшее. Стирание.

Вдруг мужчина отступил на шаг.

«Достаточно, — сказал он. Его голос был теперь почти нормальным, бархатным, полным ложной теплоты. — Остальное… испорчено. Страхом и горечью».

Женщина кивнула. На её лице играла мягкая, доброжелательная улыбка. Та, что бывает у заботливой медсестры или доброй тёти.

«Да. Мы сыты. На какое-то время».

Они повернулись и пошли обратно в гостиную. Я лежал на полу, не в силах пошевелиться. Я был пуст. Шкаф с выброшенными ящиками. Я всё ещё дышал, сердце всё ещё билось, но внутри не было ничего. Ни любви, ни ненависти, ни радости, ни печали. Даже инстинкт самосохранения исчез.

Я слышал, как они в гостиной подняли поднос. Звякнула посуда.

«Нужно убрать за собой, — сказал женский голос, и в нём звучала лёгкая, домашняя удовлетворённость. — Нехорошо оставлять беспорядок».

Через некоторое время они вышли из гостиной. Они прошли мимо меня, не глядя. Мужчина наклонился к входной двери, дотронулся до щеколды, и та с тихим щелчком открылась.

«Спасибо за гостеприимство, — вежливо сказала женщина, обернувшись на пороге. Её лицо было теперь живым, выразительным. В её глазах светилась украденная у меня надежда. — Вы были прекрасным хозяином».

Они вышли и закрыли за собой дверь. Я слышал их шаги, удаляющиеся по крыльцу.

Я лежал на полу в прихожей. Часы в гостиной пробили полночь. Я знал, что это полночь, но не чувствовал смены дня и ночи. Всё было одинаково.

Прошли часы. Или дни. Время потеряло смысл.

В какой-то момент я поднялся. Механически. Без цели. Я прошёл на кухню. На столе стояли две чистые, вымытые кружки. Рядом — тарелка с нетронутым хлебом и сыром. Всё было идеально чисто.

Я подошёл к окну и посмотрел наружу. Дождь кончился. Светило солнце. Птицы пели. Я видел краски, слышал звуки. Но они не вызывали в душе ничего. Никакого отклика. Души не было.

Я был пустым домом, в котором кто-то когда-то жил.

А потом, сквозь гул абсолютной тишины в моей голове, я услышал новый звук. Сначала далёкий, потом всё ближе. Настойчивый, влажный стук в дверь.

Я не почувствовал страха. Не почувствовал любопытства. Ничего.

Но мои ноги сами понесли меня к двери. Моя рука сама потянулась к щеколде. Во рту пересохло, и губы сами собой сложились в беззвучный вопрос, который я когда-то задавал кому-то другому.

Я открыл дверь.

На крыльце, под лучами утреннего солнца, стояла молодая пара. Они выглядели усталыми, испуганными. Их машина, сказали они, сломалась недалеко отсюда. Они шли всё утро. Могут ли они войти? Просто обогреться?

Я посмотрел на них. На их живые, полные эмоций лица. На их страх, надежду, усталость. И внутри моей пустоты что-то дрогнуло. Не чувство. Инстинкт. Древний, как сам голод.

Я отступил назад, держа дверь открытой.

«Конечно, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно. — Проходите. Я… я могу предложить вам что-нибудь?»

Я посмотрел на них, этих живых, тёплых, наполненных жизнью людей, и пустота внутри меня сжалась в тугой, ненасытный узел.

«Мы очень голодны», — сказал я.