Голодные игры: Призрак

Боль пришла раньше, чем сознание.

Она просачивалась сквозь темноту медленно, настойчиво — как вода, которая всегда находит трещину в камне. Сначала далёкая, приглушённая, будто из-за толстой стены. Потом ближе. Острее. Настоящая.

Левое плечо горело — глубоко, пульсируя жаром с привкусом воспаления. Бедро ныло тупо и ровно. Рёбра отзывались на каждый вдох так, словно между ними вбивали тонкие раскалённые гвозди.

Пит Мелларк открыл глаза.

Белый свет ударил по сетчатке почти физически. Он зажмурился, попытался поднять руку — и не смог. Запястья были зафиксированы. Лодыжки тоже. Мягкие ремни не врезались в кожу, но держали надёжно, без люфта — будто о нём заботились так же тщательно, как о лабораторной пробирке.

Он снова открыл глаза — осторожнее, давая зрачкам время привыкнуть.

Комната была белой целиком. Стены, потолок, пол — один и тот же стерильный оттенок, без теней, без углов, без стыков. Свет исходил будто отовсюду и ниоткуда сразу, лишая пространство глубины. Невозможно было понять, где источник, невозможно — оценить размеры. Комната казалась одновременно бесконечной и тесной до удушья: ловушка для восприятия.

Сенсорная депривация, подумал он спокойно. Первый этап — лишить ощущения времени и пространства.

Он лежал на металлическом столе — холодном, гладком, с небольшим наклоном. В сгибе левой руки темнел след от иглы. Температура в комнате была чуть ниже комфортной — ровно настолько, чтобы тело всё время помнило о себе.

Тишина здесь была не отсутствием звука, а давлением. В ней отчётливо слышались удары сердца, дыхание, глухой шум крови в ушах. Глазу не за что было зацепиться: ни трещины, ни пятна, ни изъяна. Лишённый внешних опор, разум начинал пожирать сам себя — вытаскивать наружу то, что лучше бы оставалось в тени.

Пит закрыл глаза и сосредоточился на дыхании.

Вдох — на четыре счёта. Пауза. Выдох.

Он не знал, где этому научился. Но тело подчинялось — так же, как подчинялось многому другому, чему Пит Мелларк, пекарь из Двенадцатого, никогда не учился.

Воспоминания о последних днях приходили обрывками.

Капитолий. Ночные улицы, залитые неоном. Ищейки — волна за волной. Миротворцы — отряд за отрядом. Он убивал не из ярости и не из азарта. Просто потому, что иначе было нельзя. Потому что где-то далеко, в Тринадцатом, ждала Китнисс.

Он помнил, как двигался той ночью. Не как испуганный мальчишка, а как что-то собранное, экономное, лишённое сомнений. Каждое движение имело смысл. Каждый выстрел — цель. Миротворцы в белой броне перестали быть людьми и стали препятствиями. Когда закончились патроны, он взял нож. Когда сломался нож — работал руками.

В конце — заброшенное здание. Он ввалился внутрь, потому что больше не мог бежать. Их было слишком много.

— Не стрелять! Он нужен живым!

Наручники. Чужой голос:

— Президент Сноу хочет закончить ваш разговор лично.

Значит, Сноу. Для него был важен тот разговор — через экран, «онлайн», как это называли капитолийцы. Сноу задавал вопросы: кто он такой и откуда у простого парня эти навыки. Ответов он так и не получил — и, выходит, не собирался отпускать без них.

Они не дали ему умереть. Значит, он был им нужен.

И раз уж делать больше было нечего, оставалось думать.

Пит закрыл глаза и потянулся к той второй памяти, которая жила в нём рядом с пекарней и Китнисс. Память о другой жизни. О другом мире. О человеке по имени Джон Уик.

Образы приходили фрагментами. Дом. Женщина, которую он любил. Потеря — острая, невыносимая. И то, что последовало за ней: руки, которые знали, как убивать, прежде чем сознание успевало дать команду; инстинкты, отточенные годами.

Пит так и не понял, как это стало возможным. Он помнил свою жизнь — пекарню, семью, школу, Китнисс — с той же ясностью, с какой помнил жизнь Уика. Теплоту муки на ладонях. Тяжесть свежего каравая. Редкую мягкость в глазах матери.

Но поверх этого, как чернила на чистом холсте, ложились другие ощущения: холод стали в руке, шероховатость рукояти пистолета, запах дождя на асфальте Нью-Йорка. Это была не просто информация — это была чужая жизнь, проросшая сквозь его собственную, как сорняк, который не вырвать, не повредив корни.

Две памяти в одном теле. Как это работало — он не понимал. Но понимание было роскошью, которую сейчас нельзя себе позволить.

Звук был едва слышен для обычного уха, но в такой тишине показался оглушительным: шипение пневматики, щелчок. В белой стене открылась дверь.

Пит не стал открывать глаза сразу — притворился, что всё ещё без сознания.

Шаги были мягкими, уверенными. Один человек. Запах антисептика и дорогого одеколона.

— Мистер Мелларк, — произнёс спокойный, интеллигентный голос. — Я знаю, что вы очнулись. Ваше дыхание изменилось три минуты назад.

Пит открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти — аккуратный, на первый взгляд неопасный, с внимательными глазами. Белый халат поверх дорогого серого костюма. Ни оружия, ни охраны — но его присутствие тревожило сильнее, чем отряд миротворцев.

— Можете звать меня просто доктором. Я буду заниматься вашей… реабилитацией.

— Где я?

— В учреждении для особых случаев. А вы, мистер Мелларк, — крайне особый случай. Проникновение в президентскую резиденцию. Разговор с президентом. И то, что вы устроили на улицах Капитолия… такого не делал никто.

Доктор подошёл к пульту, слившемуся со стеной. На экране появились кадры — записи с камер. Пит увидел себя со стороны: как он двигается, как убивает.

— Видите эти движения? Это не «инстинкт». Это годы и годы тренировок. Мышечная память, доведённая до автоматизма. — Доктор повернулся к нему. — Ваш мозг показывает интересные рисунки активности. Как будто в нём существуют два набора воспоминаний.

У Пита неприятно сжалось под рёбрами.

— Я — Пит Мелларк. Парень из Двенадцатого.

— Это часть правды. Но не вся. — Доктор наклонился ближе. — Президент Сноу хочет знать остальное. И мы узнаем.

Пит безразлично посмотрел в потолок.

— У нас есть методы, — продолжил доктор мягко, будто говорил о лечении. — Можно добраться до самых глубоких слоёв памяти. До того, что человек прячет даже от самого себя.

Пит знал это слово. Хайджекинг.

— Вы не сломаете меня.

Доктор улыбнулся снисходительно.

— Мы не собираемся вас ломать. Мы собираемся вас понять. А потом — сделать полезным.

Он остановился у двери.

— Отдыхайте, мистер Мелларк. Завтра начнём.

Дверь закрылась и снова стала частью стены. Пит остался один со своими мыслями — и с вопросом, который не отпускал.

Чего они хотят?

Понять его — да. Два набора памяти в одном теле — их хлеб. Если они доберутся до «Уика», если вытянут ту часть, которая умеет выживать…

Китнисс.

Мысль о ней пришла внезапно, как удар под дых. Где она сейчас? Знает ли, что его схватили? Он вспомнил их последний разговор: она не хотела его отпускать, называла это безумием. Но он пошёл, потому что тогда другого выхода не было. А потом остался — потому что Сноу должен был умереть.

Он почти успел. Так ему казалось. Добрался до бункера — и мог бы убить Сноу, если бы тот не прятался где-то ещё, за чужими спинами.

Они не получат её, подумал Пит. Что бы они ни делали.

***

Доктор вернулся на следующий день с санитарами и оборудованием: штативы, провода, шлем с электродами.

— Ассоциативное картирование, — объяснил он. — Я буду показывать вам изображения, а приборы — фиксировать реакцию.

Игла вошла в вену. Холод расползся по руке, за ним пришло тепло, затем туман в голове. Шлем опустился на виски.

— Смотрите на экран. И постарайтесь не сопротивляться.

Первое изображение — пекарня. Тепло. Безопасность. Дом.

— Положительная ассоциация, — донёсся голос доктора откуда-то издалека. — Базовая.

Второе — арена. Рог Изобилия. Тела вокруг. Адреналин, страх — и что-то ещё, холодное, сосредоточенное, не принадлежащее Питу Мелларку.

— Интересно. Двойная реакция.

Третье — Китнисс.

Её лицо заполнило экран. Сердце Пита забилось чаще. Любовь — такая очевидная, что её не спрятать.

— Очень сильная связь.

Картинка сменилась.

Та же Китнисс — и боль. Разряд через электроды, короткий, резкий. Пит вскрикнул, дёрнулся в ремнях.

— Вы должны понять, мистер Мелларк, — доктор поправил манжету безупречного серого костюма, — мы не просто мучаем вас. Мы делаем тонкую хирургию сознания. Ваш разум — запутанный клубок нитей, и некоторые явно принадлежат не вам. Президент Сноу крайне заинтригован тем, как пекарь освоил тактику городского боя, которой позавидовали бы лучшие инструкторы Капитолия.

Снова изображение. Снова разряд. Китнисс на арене. Китнисс на интервью. И каждый раз — боль.

— Классическое условное формирование, — продолжал доктор. — Мы связываем образ мисс Эвердин с негативными ощущениями. Со временем мозг начнёт избегать мыслей о ней.

Пит пытался держаться за настоящее. Не за постановочные кадры, а за то, что было живым — её голос, её запах, тяжесть её руки в его ладони. Но наркотики размывали границу между реальным и навязанным.

И где-то на краю сознания что-то шевельнулось.

После сессии доктор изучал данные с нескрываемой растерянностью.

— Во время процедуры произошла аномалия, — произнёс он. — Ваш мозг показал то, чего не должно быть. Области, которые обычно спят, включились и оставались активными. Как будто что-то проснулось.

— Может, я просто упрямее, чем вы рассчитывали, — хрипло бросил Пит.

— Нет. Это другое. — Доктор убрал планшет. — Завтра продолжим. С увеличенной дозой.

Когда он ушёл, Пит сделал то, что умел лучше всего: провёл инвентаризацию.

Китнисс. Кто она для меня?

Ответ пришёл сразу: любовь. Причина выжить и жить дальше. Они не смогли это перекроить — пока.

Он закрыл глаза и потянулся к той второй части себя — не к картинкам, а к присутствию, тёмному и спокойному, в глубине.

Ты здесь?

Ответ пришёл не словами, а ощущением — образом. Крепость на скале, омываемая волнами. Стены стояли, но по ним уже шли трещины.

Не всё удержать, говорил образ. Периферию — лица, имена, мелкие подробности — они отнимут. Но ядро можно закрыть. Чувства к ней. Навык выживания. Если сделать правильный выбор.

Пит понял. Ему предстояло выбрать — жестоко и сознательно. Отдать часть себя, чтобы сохранить главное.

Он начал сортировать воспоминания.

Китнисс — в центр. Первая встреча в школе. Хлеб, который связал их навсегда. Признание перед всем Панемом. Поцелуй на арене — того момента он сам не помнил: тогда он был в отключке, но потом видел запись десятки раз. Её слова: «Ты нужен мне» — не «удобен», не «полезен». Нужен.

Это — главное.

Остальное — детство, мелочи, лица на улицах Двенадцатого — он отодвигал к краю. Туда, где это можно потерять. Каждое отпущенное воспоминание отрывалось с мясом, но он знал: защитить всё нельзя.

***

Вторая сессия была хуже.

Доза — больше: туман гуще, сопротивление слабее. Разряды — сильнее и длиннее. И изображения — уже не просто кадры, а откровенная, грязная работа.

Китнисс целует Гейла.
Китнисс смотрит с ненавистью.
Китнисс говорит: «Ты никогда мне не был нужен».

Пит знал, что это подделка. Но под препаратами знание не спасало: образы впивались в мозг и оставались там, как занозы.

— Прогресс, — удовлетворённо говорил доктор. — Сопротивление снижается.

Пит искал опору не в картинках — в ощущениях. В том, что не подделать до конца. Тепло её ладони. Тон её голоса, когда она сказала те слова. Молчание между ними — настоящее, не сыгранное.

После сессии он провалился куда-то глубоко — не сон и не беспамятство. Падение сквозь слои боли и страха, вниз, туда, где свет не достаёт дна.

Он очнулся в пекарне.

Знакомые стены пошли трещинами. Печи горели неровно. За окнами — белый свет, разъедающий тени. Хайджекинг проник и сюда.

Уик стоял у разбитого окна. Чёрный костюм помят, лицо измождённое.

— Они бьют по связям, — сказал он, не оборачиваясь. — По воспоминаниям о ней. И обо мне. Мы — один разум, две конфигурации. Они пытаются перезаписать тебя, но натыкаются на меня. Их это сбивает.

Белый свет за окном стал ярче. Трещина пробежала по полу.

— Я не удержу всё, — напряжённо продолжил он. — Периферию заберут. Но ядро — прикрою.

— А ты?

— Уйду глубже, чем они могут достать. Когда понадобится — позови. — Он повернулся к Питу. — Когда они покажут что-то о Китнисс, не упирайся лбом в стену. Уходи вниз. Ищи то, что они не умеют искажать. Не картинки — чувства.

Пол под ногами провалился. Пит падал вверх — к белому свету процедурной.

***

Он открыл глаза. Доктор склонился над приборами.

— Это невозможно, — говорил он кому-то. — Сопротивление не падает. Оно стабилизировалось. Как будто внутри что-то перестроилось. Нужно больше данных, подобрать пропорции… и не угробить его раньше времени.

Пит слушал и чувствовал странное, холодное удовлетворение. Битва только начиналась, но первый раунд был не за ними.

Сессии шли день за днём. Дозы росли, разряды становились сильнее. Они пробовали разные подходы: изображения, звуки, запахи. Искажённый голос Китнисс. Её лицо, смешанное с чем-то отвратительным.

Каждый раз Пит терял что-то.

Мать — остался факт, но пропала связь. Отец — лицо расплывалось, становилось чужим. Братья — он знал, что они были, но детали уходили, как вода сквозь пальцы.

Каждая потеря оставляла дыру в ткани личности. Но центр держался. Китнисс оставалась чёткой, яркой.

Пит научился уходить от навязанной боли. Не бороться напрямую — проваливаться глубже, туда, где разряд становился далёким эхом. Там он находил её — не экранную, а настоящую. Моменты, которые принадлежали только им.

***

Однажды доктор вошёл в сопровождении людей в военной форме. Голос звучал напряжённее обычного.

— Повстанцы активизировались. Тринадцатый наступает. Президент Сноу требует результатов быстрее. Мы переходим к следующей фазе: не просто стирание — замещение. Наша задача — превратить любовь в ненависть.

Военный держал шприц с жидкостью странного цвета. Игла вошла в вену. Мир поплыл.

Пит снова оказался в руинах пекарни. Уик ждал его — едва различимый силуэт в белом свете.

— Новый препарат, — сказал он. — Они хотят подменить чувства.

— Знаю.

— Что будем делать?

— Выбирать, как раньше. Что сохранить, а что отдать.

— Я уже столько отдал.

— Придётся отдать ещё.

Пит оглядел руины.

— Прикрой её. Прикрой то, что нужно, чтобы вернуться. Остальное я отстрою. Если выживу.

Свет вспыхнул. Пит почувствовал, как что-то внутри рвётся.

Воспоминания о матери и отце — голоса, прикосновения — исчезли окончательно. Остался сухой факт существования. Даже имена ушли. Воспоминания о братьях — смех, ссоры — тоже потянулись в белую пустоту.

Боль была не телесной. Это была пустота в голове — там, где ещё недавно жили голоса и тепло.

Пит очнулся. Доктор изучал данные со странным выражением — смесь разочарования и профессионального любопытства.

— Вы потеряли значительную часть периферийных воспоминаний, — произнёс он наконец. — Семейные связи, детские впечатления — стёрты. Но центральная связь с мисс Эвердин не только сохранилась. Она усилилась. Как будто вы сожгли всё вокруг, чтобы оставить её одной-единственной.

Пит молчал.

— Так не бывает. Препарат воздействует на связи одинаково. Нельзя выбирать.

Можно, подумал Пит. Но не сказал.

— Президент будет разочарован.

— Посмотрим, — спокойно заметил доктор. — У нас ещё есть время.

Дверь закрылась.

Пит прошёлся по остаткам памяти. Пекарня — руки помнили движения, но чувство ушло. Двенадцатый — карта без ощущения дома. Он знал, что должен испытывать горе, но вместо него была холодная пустота человека, который научился отсекать лишнее, чтобы выжить.

Но Китнисс оставалась. Чёткая. Живая. Настоящая. Серые глаза. Тёмные волосы. Её голос. Пока она была там — они не победили.

***

Сессии продолжались. Пару раз он просто отключался в процессе, и его оставляли в покое на несколько дней — чтобы тело не развалилось раньше времени.

Доктор пробовал новые препараты, новые приёмы. Видео Китнисс с повстанцами. Голос диктора: «Она предала тебя. Она никогда тебя не любила».

Пит уходил глубже.

Он находил её — не подменённую, не исковерканную. Представлял, как строит крепость внутри собственного сознания. Каждое воспоминание о Китнисс — её смех у воды, запах хвои от куртки, решительный блеск глаз — становилось кирпичом. Он замуровывал их в самом нижнем слое памяти, оставляя снаружи пустые оболочки: даты, имена, сухие факты. Он строил лабиринт, в котором препараты будут бродить, пока не устанут.

Однажды доктор пришёл без оборудования.

— Вы самый интересный случай за всю мою карьеру, — сказал он. — Мы ввели достаточно препаратов, чтобы стереть память десятку людей. А вы всё равно помните её. Любите. Хотите вернуться.

— Да.

— Почему?

— Потому что она — единственное, что ещё имеет значение. Единственное, у чего оно осталось.

Доктор помолчал.

— Вы потеряли воспоминания о семье. О доме. По всем показателям вы должны быть сломлены. Но держитесь за одного человека — и вам хватает.

— Вы не поймёте.

— Возможно. — Доктор отвёл взгляд. — Но война идёт. А пока она идёт — вы будете здесь.

Он ушёл.

Пит остался в белой тишине. Он думал о Китнисс — о том, как странно и страшно стало понимать: чтобы выжить, ему нужна одна мысль, одна эмоция. И ею была она. Будущее, которого могло не быть — но которое он всё равно держал.

Он не знал, выберется ли отсюда. Не знал, каким станет, если выберется. Но знал: пока он помнит — они не победили.

***

Пит закрыл глаза и потянулся туда, где ждал Уик.

Снаружи что-то происходит, пришло ощущение. Война. Повстанцы давят.

Он не знал, откуда это знание. Может, обрывки разговоров охраны. Может, напряжение доктора. А может — глубже.

Они придут за нами?

Ответ был не словами, а образом: дверь, распахивающаяся в темноту. Фигуры с оружием.

Может быть.

Пит открыл глаза. Белая комната была прежней — стены, потолок, ремни, металлический стол.

Но он изменился.

Пит Мелларк, который вошёл сюда мальчишкой с домом, семьёй, лицами и голосами, исчез. На его месте был тот, кто потерял почти всё, но удержал главное. Тот, кто знает цену каждому воспоминанию — потому что платил за них болью.

Где-то за стенами шла война. Дистрикты поднимались против Капитолия. Китнисс — его Китнисс — боролась. И он будет бороться тоже.

Каждая сессия, которую он переживал, была маленькой победой. Каждое воспоминание о ней — актом сопротивления.

Они хотели сделать из него оружие против тех, кого он любит. Он не даст им этой радости.

Я вернусь к тебе, подумал Пит. Обещаю.

И где-то в глубине — там, куда боль не добирается, — горел огонь, ждущий своего часа.

*** Всем доброго дня! Начало третьей части - график будет такой же, как обычно: по главе каждый день, при достижении каждых 100 лайков - дополнительная глава. Также есть бусти, в примечаниях автора - там главы идут с опережением. Это никак не коснется вас здесь - я слово свое держу (уже не первую книгу, между прочим), обновления будут регулярными, книга будет выложена полностью. Всем добра, и пусть удача всегда будет с вами : )