Голодные волки в сером тумане

I

Туман начинался от середины супермаркета, застилая дальнюю от входа часть торгового зала. Герман сложил в корзину килограмм картошки, три огурца с пупырышками и столько же помидоров – хватит надолго, в свои восемьдесят Маргарита овощей ела мало. Молоко и яйца выложили недалеко от кассы, с ними проблем не будет. А вот раздел бакалеи, где нужно взять пшеничный хлеб с отрубями и мини-сушки с маком, которые Маргарита обожала потихоньку сосать с чаем, скрылся как раз там, в сером тумане.

Туман этот был персональным адом Германа – вон, только что женщина с ребенком вышла из него, ничего не заметив. Снова Герман подумал, что клубящаяся в проходе серая пелена не более, чем плод воображения, надо лишь сделать усилие, сжать волю в кулак, и она исчезнет. Он задрал рукав рубашки: не пропал ли укус пониже локтя, след недавней попытки убедить себя в том же? Нет – овальная, по размеру волчьей пасти, цепочка бурых пятен никуда не делась. А может, это была собака, – ну, та, брехливая из второго подъезда, с которой гуляли без намордника? Собака, а ты про нее забыл. Просто провал в памяти, бывает же!

«Пятерочку» эту Герман знал, как свои пять пальцев, потому что последние дни покупал продукты только здесь – другие магазины оказались вне пределов доступного ему мира. Герман сразу решил, что до полок с хлебом не пойдет – скажет, что пшеничного с отрубями не было. Не страшно, в холодильнике у Маргариты есть упаковка. А вот сушки кончились – надо было взять больше в прошлый раз, когда туман еще не проник в магазин, да кто же знал? Но добыть надо: если лишить Маргариту привычного удовольствия, она расстроится, и тогда туман станет ближе.

«Может, все-таки заказать доставку?» — подумал он, пытаясь разглядеть, есть ли существа в тумане. Герман подозревал, что скоро другого варианта, кроме доставки, не останется. Но сдаваться просто так он не хотел. А вдруг именно здесь, в магазине, в знакомом месте, туман потеряет силу?

Закрыв глаза, Герман двинулся в серую пелену. Если не смотреть, может, ничего и не будет. Добравшись по памяти до нужной полки, он складывал в корзину все, что на ощупь напоминало пакет с сушками. Звуки стали тише, словно руки Германа шарили где-то далеко. Справа дохнуло прохладой с запахом гнили. Развернувшись, Герман двинулся назад. Идти стало тяжело, словно туман загустел. Гнилостная прохлада приблизилась, послышалось низкое рычание. Правую руку обожгло влажное касание. Сдерживая крик, Герман рванулся вперед. И тут же врезался во что-то мягкое, не удержавшись на ногах.

— Господи! Смотри, куда прешь!

Это была грузная продавщица, готовая врезать нахалу, судя по выражению ее крупного лица. Рядом стояла тележка с товаром. Остатки тумана таяли на глазах, уползая вглубь прохода. Оттуда донеслось рычание, но как бы издалека.

Если бы продавщица оказалась более тщедушной, они бы грохнулись на пол, а так в падении Герман как бы обнял женщину за широкую талию, еще и припав на колено. Корзинку не удержал, и ее содержимое вывалилось на пол. Хорошо, что яйца пока не взял, мелькнула мысль.

— Простите, пожалуйста, — пробормотал Герман, поднимаясь, — споткнулся… сейчас все соберу.

Слава богу, среди упаковок с пряниками, печеньем и сдобными сухарями валялись две пачки сушек «малютка» – тех самых, с маком. Герман, собрав корзину, двинулся за молоком и яйцами. Оглянулся – серая пелена по-прежнему скрывала половину зала. Придя в себя, он заплатил за покупки и вышел прочь.

II

Маргарита жила на последнем этаже кирпичной пятиэтажки. Такие же дома – красные коробки с серыми двускатными крышами – виделись из окна ее квартиры. «Пятерочка», из которой пришел Герман, занимала первый этаж одной из них. Бульвар, шедший между рядами домов, упирался в сквер с неработающим фонтаном, окруженным скамейками.

Все это Маргарита видела из окна или помнила с тех времен, когда еще выходила на улицу, и поэтому этот мир был доступен Герману. А за его пределами простирался серый туман, где бродили голодные волки. И сам Герман жил – если это можно назвать жизнью, – только потому, что Маргарита вспомнила о нем в нужный момент.

Они пили чай с сушками, сидя на кухне у окна. Герман, как обычно, рассказывал, что происходит на улице, пытаясь оживить слабеющую память Маргариты – если повезет, следующий поход в «Пятерочку» пройдет легче. Но, даже побеждая в отдельной битве с забвением, войну в целом Герман проигрывал, его мир постоянно сужался, а серый туман с каждым днем становился ближе. Сама же Маргарита скоро принималась говорить о своем сыне, погибшим много лет назад, и о том, как Герман напоминает его. Постукивая ходунками, Маргарита добиралась до книжного шкафа и доставала увесистые фотоальбомы разного размера, все с кожаными переплетами. Их просмотр давно превратился в ежедневный ритуал, с каждым разом обраставший новыми подробностями. Продлевая то внешнее сходство, что наблюдалось между Германом и ее сыном, в область душевных качеств, Маргарита начинала рассуждать, как было бы здорово, если бы они были знакомы, хотя почти полувековая пропасть, разделявшая жизни молодых людей, делала это совершенно невозможным. Герман время от времени поддакивал, досадуя на то, что локации поблекших фото Маргарита помнит куда лучше зала «Пятерочки», где сегодня он добывал для нее пропитание и лакомства. От этих альбомов, сладко пахнущих старой бумагой, Маргарита словно пьянела, язык ее развязывался, и она вспоминала, как спасла Германа – думая, наверно, о том, как могла бы спасти сына. Вздыхая и сочувственно глядя на молодого человека, Маргарита говорила, что несчастная любовь – настоящий бич таких деликатных и чувствительных юношей, как Герман, что надо быть внимательнее друг к другу, спрашивать по-соседски, как дела, интересоваться, все ли в порядке – а то нынешнее поколение разбегается по квартирам, как сурки по норкам, и поговорить не с кем. «Вот что, если бы я в тот день прошла мимо?» — спрашивала она, и Герман послушно соглашался, что иначе случилась бы беда, хотя пройти мимо двери, из-за которой гремела включенная на всю мощь и поставленная на повтор «Nothing else matter» довольно сложно. Ключ у Маргариты был. Герман без чувств валялся на постели с пузырьком бурбитала, наполовину пустым, а на столе лежало патетическое письмо к предмету безответной любви, призванное вызвать запоздалое раскаяние. «Слава богу, скорая помощь сейчас приезжает быстро», — говорила Маргарита, и Герман снова соглашался, чувствуя, что дольше выносить ее общество он не в состоянии, хватит, на сегодня достаточно, спасибо большое за компанию и за чай, завтра я обязательно зайду, Маргарита Сергеевна.

III

За пару недель до того похода в «Пятерочку» Герман пришел в себя в больничной палате.Стыд – вот что чувствуешь после неудавшегося самоубийства.

Герману казалось, что его молчаливо осуждают все: санитарка, меняющая памперсы суицидникам, которых фиксировали ремнями на кроватях во избежание рецидива, медсестра, делавшая уколы, и, наконец, врач, пришедший вынести вердикт. Это был пожилой подтянутый человек с профессионально серьезным лицом. Звали его Старыгин Николай Иванович. Именно он и сообщил, что Герман побывал в состоянии клинической смерти.

— Ясно, — пробормотал тот, не зная, что сказать.

Врач пролистал карту и с любопытством глянул на пациента.

— Случай-то уникальный, — продолжил Николай Иванович. В его взгляде и тоне не было осуждения, — почти час ты висел на волоске. Ни дыхания, ни пульса, ни рефлексов. А потом вдруг все появилось. Невероятно. Никогда такого не видел, а я, молодой человек, повидал немало, можешь мне поверить.

Герман глуповато улыбнулся. Врач совершенно не собирался попрекать его необдуманным решением, и это было новым для молодого человека. Николая Ивановича больше занимало произошедшее после того, как парень закинулся таблетками, а не причины, по которым он это сделал.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил врач.

— Вроде нормально, — ответил Герман. На самом деле кое-что изменилось. Мир как бы немного поблек, и во всем, что он видел, появился серый оттенок. Так делают иногда в фильмах, чтобы создать нужное настроение – как правило, мрачное. Но говорить об этом Герман не стал, чтобы избежать ненужных вопросов. Прямо сейчас он больше всего хотел покинуть больницу.

— Нормально… — повторил Николай Иванович и хмыкнул, как бы сомневаясь в услышанном. Затем добавил: — Вам придется задержаться у нас, молодой человек. Надо провести полное обследование. Ваш случай уникален. Запомните, — повторил он, — вы уникум!

Поднявшись, Николай Иванович направился к выходу, и уже в дверях произнес с усмешкой в голосе:

— Так и скажите той девушке, из-за которой все случилось. Вы особенный. Думаю, ей это понравится.

IV

Полное обследование заняло больше недели. Процедуры сменялись беседами с психиатром, а потом и с психотерапевтом. А еще Германа навестила мама. По ее словам, она была в командировке, когда все случилось, и примчалась, как только смогла. Мама работала заместителем начальника в большой конторе, зарабатывала хорошо, крутила интриги с коллегами и любила, чтобы ее звали только по имени, без отчества: Марина. Когда Герману исполнилось восемнадцать, она настояла, чтобы сын съехал из родного дома. Разумеется, для его же пользы: птенца надо вытолкнуть из гнезда, иначе не полетит. Впрочем, мама подкидывала денег, чтобы помочь полету. Герман подозревал, что на самом деле ей хватает общения на работе, и поэтому дома она хочет побыть одна. Ну, или привести того, кто нужен. Именно поэтому Германа и выставили.

— Я не буду ни о чем тебя спрашивать… — начала Марина с фразы, заготовленной заранее, но все-таки, к ее чести, сразу поняла, насколько казенно это звучит, смутилась и замолчала. Раньше подобными фразами она начинала разговор с сыном, когда ее вызывали в школу: «Я не могу понять только одного…» К выпускному классу этого «только одного» накопилось довольно много.

Марина подошла к Герману и села рядом, положив ладонь ему на руку. Поцелуи в их отношениях не практиковались.

— Как ты? — спросила Марина.

— Нормально, — привычно ответил Герман. За пределами материальных отношений мама умела проявлять родительскую любовь лишь одним способом – задавая кучу вопросов, причем не для решения проблемы, а чтобы посудачить о людях, вслух или про себя. Предвидя это – несмотря на сказанное Мариной с порога, – Герман сразу заявил:

— Мам, эту страницу я перевернул. Я осознал ошибку, такого больше не повторится. Расскажи лучше, как ты.

Марина смутилась: так решительно сын с ней никогда не говорил. Может, мелькнула мысль, это испытание пойдет ему на пользу. В конце концов, все, что не убивает, делает нас сильнее, вспомнилась расхожая цитата. Герман проявил должный интерес к ее рассказу, а разговор с врачом и психиатром окончательно укрепил Марину в мысли, что сын идет на поправку. Исполнив материнский долг, она с чистой совестью покинула палату. Но все же звонила каждый день, вплоть до выписки из больницы. Марина предложила приехать за ним на машине, чтобы отвезти домой, но Герман отказался: не стоит, мама, такси нынче дешево.

V

У подъезда Германа ждал волк.

Это был волк из тумана, но не такой, как те, голодные, готовые напасть в любой момент и которых он встретит позже, когда выйдет прогуляться. Этот был похож на человека – имел человеческое тело, лицо, носил человеческую одежду, освоил прямохождение, но все же оставался волком. Он сидел на скамейке, в шляпе и плаще, несмотря на теплую погоду, и был словно закутан в серую пелену. Герман установился на волка, чувствуя исходящую от него угрозу. Почему-то он знал, что волк ждет именно его.

— Что вам надо? — хрипло спросил Герман.

Тот натянуто улыбнулся. Улыбка волка выглядела гримасой – его лицо было лишь маской, скрывающей морду хищника. И тело его – с мощной, выпирающей грудью и непропорционально короткими руками и ногами, – несло отпечаток изначальной, волчьей природы.

«Бойся голодных волков в сером тумане. Как увидишь, беги. Запомни, парень: беги, что есть сил!»

Громкий, требовательный голос. Он как будто прозвучал сразу в голове, а не передался по воздуху. Герман удивленно застыл, а волк глядел на него, словно проверяя – дошло ли послание до адресата. Затем добавил обычным голосом, скрипучим и низким:

— Захочешь поговорить, приходи в сквер.

Не дожидаясь ответа, волк поднялся и пошел прочь. Герман глядел ему вслед. Волк шел будто моряк, долгие годы не ступавший по земле. Ему проще было бы на четвереньках, мелькнула мысль. Когда волк скрылся из виду, Герман почувствовал облегчение – встречаться с этим странным человеком (или существом?), и тем более задавать вопросы парень не собирался. И что это за странный голос прямо в голове, предупреждающий о волках в тумане? Последствия клинической смерти? Врач предупреждал о таком, с облегчением вспомнил Герман, наверное, в этом все дело. Ни тумана, ни волков Герман не видел – разве только сам этот человек у подъезда чем-то походил на серого хищника.

Парень встряхнулся, прогоняя из мыслей странную встречу. Немного тревожило, что человек упомянул сквер – значит, будет болтаться где-то неподалеку. Но ничего, все равно надо менять квартиру: весь подъезд знает, что он учудил. Фальшивое сочувствие соседей, за которым скрывается любопытство – вот его ближайшее будущее. Нет уж: спасибо, не надо. Лучше съехать.

Герман поднялся на последний этаж пятиэтажки, где снимал у Маргариты крохотную однушку – на той же лестничной площадке, где жила и она, только с противоположной стороны. Наверняка ждет, когда я вернусь, мелькнула мысль. Конечно, она ведь меня обнаружила… Надо будет зайти, поблагодарить за спасение. Но потом, потом, сейчас не хочется. Старясь не шуметь, Герман провернул ключ в замке, тихонько открыл скрипнувшую дверь. Зашел в прихожую. Притопил язычок замка, и, прикрыв дверь, осторожно, чтобы не лязгнуло, отпустил. Посмотрел в глазок. Вроде тихо. Слава богу, не услышала.

Письмо, которое наверняка прочитали все, кому было любопытно, лежало там же, на столе. Судя по вопросам психиатра, он его точно прочитал: видимо, кто-то сфотографировал и переслал ему. Кто, Маргарита? Наверняка она. Психотерапевт тоже, наверное, читал. Окажется ли это шедевр эпистолярного творчества в сети? Герман схватил письмо, хотел тут же разорвать его на мелкие клочки, но в последний момент остановился. Перечитал. Щеки запылали с первых же слов. Господи, как же это случилось?

Герман сел на стул, глядя в окно. Знакомый вид как будто подернулся сероватой пеленой, но он не замечал ее. Перед глазами стоял роковой день. На занятиях Герман сидел рядом с Алиной и украдкой, пока не видел преподаватель, помогал ей с тестом по методам статистического анализа. Он влюбился в Алину еще в школе, поэтому и пошел вслед за ней в этот институт информационных технологий – модное название, пустое содержание. Влюбился безответно, но случайный ее взгляд, слово или жест легко толковались им как сдержанное проявление тайного чувства, которое она питает к нему, просто не хочет показывать до поры, делая вид, что потакает иным, более нетерпеливым ухажерам. Ничего, придет и мое время, думал Герман вечерами, воскрешая в памяти той, какой она была сегодня, и какие знаки послала ему.

За тот тест Алина получила девяносто пять из ста – достаточно для зачета-автомата. На радостях после семинара она чмокнула его в щеку. Кажется, Герман покраснел: это был первый раз, когда его поцеловала девушка, да еще та, к которой у него были чувства! Вот оно, свершилось! Алине понравилось его смущение, и она предложила:

— Хочешь, пойдем с нами в клуб после занятий? Посидим, пообщаемся!

Герман, не веря собственным ушам, с трудом выдавил согласие. Одного поцелуя было достаточно, чтобы сделать его счастливым, а тут такое приглашение, да еще сказанное так, будто она идет с ним! Думал ли он утром, что это день станет лучшим в жизни? А я ведь знал, что так будет, говорил он воображаемому собеседнику, сомневавшемуся в чувствах девушки к нему, всегда знал!

А потом с вершины Герман упал в пропасть.

В клуб, в этот «Остров фантазий», студенты пришли как одна компания, но трещина пролегла сразу, при входе. Володя Орлов был старше остальных одногруппников, вчерашних школьников, лет на пять, успел и пожить, и погулять. Он определенно имел виды на Алину, которой недавно исполнилось восемнадцать. Весь вечер Орлов не отходил от девушки, мягко и умело отваживая всех, кто проявлял внимание к ней. Герман с возрастающим отчаянием наблюдал за ними. Не выдержав, он вышел из клуба на улицу, встал подальше от подвыпивших молодых людей, курящих у входа. Жадно глотал свежий воздух. А через пару минут вышли Алина и Володя – он обнимал ее за талию, а она склоняла голову ему на плечо. Подъехало такси, молодые люди сели на заднее сиденье, и Герман еще успел увидеть их первый поцелуй – совсем не такой, каким одарила его Алина. А потом…

— Все, хватит! — сказал Герман вслух, поднимаясь, и повторил, приказывая сам себе: — Хватит, я сказал!

Вот, значит, как – оказывается, не отпустило. Квартира показалась слишком тесной, чтобы в ней оставаться. Герман схватил ключи, захлопнул дверь, не думая о конспирации, и сбежал по лестнице вниз. У подъезда никого не было: впрочем, молодой человек совершенно забыл о недавней встрече.

Он быстро пошел по улице, миновал сквер. Через квартал будет торговый центр, вспомнил Герман, можно посидеть там, среди людей, послушать их разговоры. Или сходить в кино. Это как раз то, что ему сейчас нужно, оставаться один он сейчас не мог…

Стоп.

То, что появилось перед его взором, мгновенно выбило из колеи. Метрах в двадцати, пересекая дорогу, колебалась стена серого тумана. Туман поднимался в небо, скрывая улицу. Странно, но прохожие словно не видели его – они шли, не обращая на туман никакого внимания. Машины ехали, не сбавляя скорость.

Герман обернулся – там все по-прежнему, не считая легкой сероватой дымки, ставшей уже привычной.

Это просто глюк, подумал Герман. Может, туман можно обойти? И почему другие не видят?

Парень свернул на другую улицу, но вскоре наткнулся на ту же серую стену. И опять – видел ее только он, другие шли сквозь туман, словно не замечая.

— Это мне просто кажется, — прошептал Герман слова, которые вскоре повторит еще не раз. Если так, надо идти, как все, не обращая внимания на галлюцинацию. Наверное, у меня то же самое, что и знаменитого математика – того самого, из фильма «Игры разума». Сам того не подозревая, тот математик придумал себе спутника, которого считал настоящим, и не мог от него отвязаться. Вот и у меня так же, подумал Герман. В конце концов, я пережил клиническую смерть, а это серьезно.

«Ты уникальный. Скажи той девушке, ей понравится!» — так, кажется, говорил врач?

Найдя объяснение, Герман почувствовал себя увереннее. Пристроившись за обнявшейся парочкой, он шагнул в туман.