Голодный чернозем

Тут вот какая история получилась…

Древняя максима гласит, что в 64 года благородный муж становится зрелым. В 88 лет его мудрость обретает бессмертие. А дальше, собственно, уже небесная канцелярия решает.

Поезд ушёл с протяжным стоном, оставив после себя гарь, запах мокрого угля и странное чувство, что вместе с последним вагоном отъехала сама возможность повернуть назад. Землемер Иван Михайлович Корнеев, который в этой древней максиме находился, можно сказать, ещё в зачаточном состоянии с его возрастом в двадцать шесть лет, постоял на пустынной платформе, поправил ремень планшета и огляделся. Станция называлась просто — Плоское. Ни вывески толком, ни души. Два покосившихся фонаря, колодец с журавлём и лавка, закрытая наглухо, хотя был ещё не вечер. Воздух стоял плотный, неподвижный, пересохший. Пыль не летала, а как бы висела, не решаясь опуститься.

— Вот и губерния, — пробормотал Корнеев и сам удивился, насколько глухо прозвучал его голос. Эх, Ваня-Ваня. Слыхал изречение: «умножаешь знания, умножаешь печаль»? Такое себе разочарование в жизни. Занесло же тебя к чёрту на рога…

Он был молод, аккуратен, из тех людей, которые привыкли держать спину прямо даже наедине с собой. Выпускник Межевого училища, столичный, с правильным почерком и верой в линии, углы и подписи. Земля для него начиналась и заканчивалась цифрами. Всё прочее относилось к суевериям, которые выветривались сами собой при виде циркуля и теодолита. Глядя на эту унылую местность, сразу вспомнился родной Петербург с его площадями, скульптурами и фонарями по ночам. Когда он простился с сокурсниками на столичном вокзале, влезая в поезд, возникло ощущение, что уезжает в никуда. Первую часть пути ехал в наполовину пустом вагоне. Три пассажира рядом по бокам: студент, бабка-стряпуха с узлом, святой батюшка с крестом под суконной накидкой. Студент ел вареные яйца, бабка чистила воблу, а батюшка монотонно затягивал молитву, крестясь на священный образок из кармана. Иван томно смотрел в окно на мелькавшие почтовые станции. Позади оставались верстовые столбики, все дальше и дальше от Петербурга. Поездка заняла почти два дня. Спал на верхней полке. Вспоминалась милая Аннушка, оставленная им в столице. Анна Тимофеевна девятнадцати лет, дочка купца первой гильдии Котляровского. Еще три дня назад он только сделал ей предложение руки и сердца, намереваясь в скором будущем сыграть свадьбу, когда вдруг был вызван в свое ведомство, где ему приказали выехать в срочную командировку. Толком ничего не объяснили, лишь сказали, что узнает на месте. Помолвку пришлось отложить.

А когда прибыл, увидел вот это…

— Феерично, черт побери… Эка ж меня угораздило в такую дыру заявиться… — пробормотал он, ставя на полустанке саквояж.

— Что угодно вашбродию? — осведомился подскочивший носильщик.

— Извольте донести багаж до извозчика, — недовольно хмыкнул Корнеев, измерив вокзального служащего профессиональным взглядом землемера. — Только прошу осторожнее, голубчик. Там у меня инструмент.

Телега нашлась быстро. Возница — мужик лет пятидесяти, с глазами, в которых давно поселилось ожидание дурного, прямо так и сказал:

— Дорога в село одна. Хошь — плати рубь, господин хороший, а не хошь, топай пешим, значит-ца.

Назвался Степаном. Перекрестился, узнав, куда именно требуется ехать, и долго молчал, прежде чем тронуть лошадь.

— На десятину, значит-ца, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Бумага есть, авось бумага всё стерпит.

— А земля тут у вас как? — спросил Корнеев, залезая с ногами на сено.

Степан дёрнул вожжи.

— Земля… — протянул он. — Она тоже терпит. До времени.

Окинув прощальным взглядом унылый пустой полустанок, Иван Михайлович, двадцати шести лет от роду, с тоской вспомнил любимую сердцу Аннушку. Эх… увижу ли еще как-нибудь? Даже толком проститься не дали. Что за спешка такая, ехать в эту богом забытую дыру?

Ехали долго, мимо полей, пашен, стогов сена. По лугу бродили коровы. Густой неприветливый воздух, казалось, встречал столичного землемера с ленцой. Тут всё лежало в первобытной дрёме, в отличие от бурлящей жизнью столицы. Степан разговаривал мало, потупив взгляд вниз, в землю под копыта лошади. Вверх голову не поднимал. Тощая кляча семенила по наезженной колее, изредка фыркая на поворотах. Иван Михайлович решил пошутить, чтобы хоть как-то разбавить молчание.

— Ты как та свинья на дворе, Степан, что за свою жизнь ни разу неба не видит.

— Это почему ещё?

— Голову не поднимешь, всё время вниз смотришь.

— А свинья тут причём?

— У неё строение позвоночника не позволяет задирать рыло вверх. Да и зачем? Весь корм внизу, в помоях. Это мы, люди, устремив взор к облакам, начинаем философствовать. А свинье лишь бы помои были.

Возница хмыкнул, сворачивая самокрутку. Задымил угарным самосадом. Повеяло чем-то далеким, незнакомым, отчего у Корнеева занялся кашель.

Это как у кого-то из великих, подумал он: «Устраняя одну проблему, создаёшь другую». Надо ж было заговорить с этим мужиком. Теперь дыши его дымом…

Деревня показалась из-за холма неожиданно. Приземистые избы, крытые серым, выгоревшим тёсом. Колодцы пересохли наполовину. Собаки не лаяли. Люди смотрели молча, не подходя. Женщины крестились украдкой, дети исчезали за плетнями. Где-то вскрикнул петух, но тут же оборвался. За избами виднелись вспаханные поля. Прямо перед телегой вырос бревенчатый дом.

— Вот и прибыли, значит-ца. Тпрр-ру-у… — осадил лошадь Степан. — Эй, хозяин, принимай постояльца. Столичный гость к нам пожаловал.

Помог Ивану спуститься с телеги на землю, поставил к ногам саквояж.

Староста, Ефим Лукьяныч, принял Корнеева без радости, хотя и без вражды, как будто принимал не человека, а бумагу, присланную сверху.

— Межевать, говоришь… — он почесал щетинистый подбородок. — Дело государево. Отказу нет.

Пожали руки. Прошли в дом.

— Где участок? — спросил Корнеев, раскладывая план на дубовом столе. В горнице было на удивление чисто, сразу чувствовалась женская рука хозяйки.

Пили чай с самовара. Староста долго смотрел на чертёж, потом ткнул пальцем в край.

— Вон он. За балкой. Только… — он замялся, — ты бы, барин, днём туда ходил. Ночью там… не принято.

— Не принято кем?

— Землёй, — ответил староста и тут же замолчал, как если бы сказал лишнее.

Иван поднял брови. Что-то тут все какие-то скрытные. Сначала Степан этот возница. Теперь вот староста Ефим Лукьяныч. Куда меня к чёрту занесло? Зачем в ведомстве понадобилась эта срочная командировка? Сидит насупившись, взгляд на меня не бросает. Чего-то боится, не иначе.

— Это вы просили столицу, чтобы прислали к вам землемера?

— Мы.

— Ну вот, меня и послали. А дальше-то что? Зачем вам понадобился?

Уездный начальник долго молчал, уставившись в самовар. Хозяйка, добротная женщина преклонных лет, поднесла к столу варенье, баранки, местные яблоки. Молча поклонилась, поспешив удалиться. Ефим Лукьяныч проводил ее взглядом, и только тогда ответил:

— Завтра сам все узнаешь, Иван Михайлович. Там на месте прямо и осмотришься. А пока располагайся вон в той комнате. Засветло тебя разбужу, но с тобой не поеду, дел по горло в селе. Да и ехать особо не надо. Пешком пару верст. Направление вот туточки, на карте, — ткнул он пальцем в схему.

Говорить больше не стал. Замкнулся в себе. Иван понял, что из того больше слова не вытянешь. Да и сам с дороги устал. Поблагодарив за ужин, отправился в комнату спать.

А наутро поле встретило его тишиной. Действительно, пришлось идти всего пару верст. Проснувшись, умывшись, наскоро перехватив пирожок с чаем, он уже был в пути. Хозяева, видимо, отбыли по сельским делам еще до его пробуждения. Теперь он стоял посреди вспаханной почвы. Ни ветра, ни насекомых. Чернозём лежал ровный, тёмный, жирный на вид. Любой агроном продал бы душу за такой лакомый участок земли. Корнеев присел, снял перчатку, коснувшись пальцами почвы.

Тепло.

Он нахмурился. Солнце только-только взошло, но земля хранила тепло глубинное, не дневное. Пальцы утонули чуть глубже, чем ожидалось. Почва поддалась охотно, с мягким сопротивлением, неприятным именно своей уступчивостью.

— Да нет… чепуха какая-то, — сказал Иван вслух. — Перегной.

Достав из саквояжа инструмент, вбил первый межевой кол. Дерево вошло без удара, без звона, без сухого треска. Кол исчез на ладонь глубже, чем положено. Корнеев потянул его вверх с трудом, с усилием, с ощущением липкости, оставшейся на руках какой-то странной плёнкой. Запах поднялся слабый, тёплый, тяжёлый. Он отступил, вытер ладони платком и продолжил работу. Линии сходились верно. Теодолит показывал правильные углы. Бумага не врала.

Земля здесь действительно была странной. Да. Сочной не в меру, набухшей и… чёрт возьми, как будто… живой.

— Феноменально! — почесал он затылок.

Солнце уже взошло. По-прежнему кругом было мертвенно тихо. Где-то вдали журчал ручей, едва слышалось кваканье лягушек. Пролетела стрекоза, но почему-то прямо в полёте упала на вспаханную почву. И только тут Иван заметил, что весь земляной грунт был усеян мёртвыми насекомыми. Их были тысячи! Пауки, муравьи, кузнечики, жуки, гусеницы… Отчего бабочки не летают вокруг? Он огляделся. А потому, что все бабочки валялись в беспорядке на земле. И птиц в небе не видно, разве что сельский петух продолжал горланить в двух верстах от него. Когда Иван сделал шаг назад, подошва сапога не отлипла сразу. Корнеев дёрнул ногой, потерял равновесие, выругался негромко. Сапог вышел с тихим, влажным звуком. На коже остались тёмные разводы.

— Проклятая жижа…

Он не заметил, что след от сапога начал медленно сглаживаться.

— Ладно. На первый день хватит, — пробурчал он сам себе, имея такую привычку разговаривать в одиночестве. — Возьму образцы, дома гляну под микроскопом.

Вернувшись в свою комнату, перекусив, навел окуляр на образец почвы. Хозяева ещё не вернулись. Покрутив увеличение, замер на месте. Под линзой копошились какие-то сгустки земли, совсем непохожие на грунтовую почву. Они как бы… жили.

— Чёрт возьми… что за нелепица такая?

Сидел у микроскопа до самой темноты. Когда вернулись хозяева, в комнату заглянул Ефим Лукьяныч.

— Ужинать будешь, Иван Михайлович?

— А? — оторвавшись от прибора, обернулся тот непонимающим взглядом. — Нет-нет, спасибо.

Староста тоскливо покачал головой, очевидно заранее зная результат его поисков.

Ночью Корнееву снился сон.

Он шёл по тому же полю, босиком. Земля была тёплая, ласковая, принимала ступни охотно. С каждым шагом она поднималась выше, обволакивала щиколотки, колени, бёдра. Он хотел ускориться, но тело не слушалось. Снизу поднимался медленный звук, ритмичный, как будто сытый. Он закричал, и земля вошла в рот. Позвал Аннушку, но захлебнулся жирной упитанной почвой. Комки земли, попадая напором в гортань, разбухали, заполняя весь желудок кишащей червями массой. Клубились, извивались, размножались прямо у него во внутренних органах. Поедали печень и селезёнку. Перерабатывали в фарш остальной организм. Сжирали всё изнутри.

Корнеев проснулся с хрипом, весь в поту. В избе старосты было темно. За окном ни звезды, ни луны. Только поле. Он это знал, даже не глядя. Из темноты донёсся звук.

Причмокивание.

Не громкое. Неспешное. Звук еды, когда никто не мешает.

Иван сел, стиснул зубы, прислушался. Звук шёл со стороны поля. Медленный, уверенный. Молодой землемер поймал себя на мысли, что этот ритм совпадает с его пульсом.

— Чушь какая-то, ей богу… — прошептал он.

Звук не ответил. Он просто продолжался. Минуту. Потом ещё. И ещё… Пока не умолк окончательно.

Когда настало утро, Иван по-прежнему сидел на кровати. Оцепенение прошло лишь тогда, когда во дворе хозяева стали запрягать телегу. В проём двери заглянул Ефим Лукьяныч.

— Мы на ярмарку, барин. Надобно что-нибудь привезти?

— А? — очнулся от оторопи выпускник Межевого училища.

— Всё ясно, — вздохнул староста. — Видать, уже свёл знакомство с нашей землёй.

И, печально вздохнув, пошёл дальше запрягать телегу. Хозяйка предусмотрительно оставила завтрак на столе. С тем и отъехали. Дворовая собака проводила их тоскливым гавканьем. До сих пор не отойдя от ночного кошмара, Иван, машинально позавтракал, почти не ощущая вкуса домашней еды. Вышел рано, сразу следом за старостой. Прошёл в тишине две версты, неся с собой саквояж с инструментами. Поле выглядело спокойно. Мирно. Даже красиво. А вот колышки стояли… ниже. Все. Каждый ушёл в землю на одинаковую величину.

Корнеев присел, измерил. Аккурат в пол-аршина. Долго смотрел на это, потом закрыл планшет и медленно выдохнул.

— Значит так, — сказал он земле. — Ладно. По порядку.

Ему показалось, что почва под ногами едва заметно дрогнула. К полудню жара стала вязкой. Воздух не двигался, как вода в стоячем пруду. Корнеев работал молча, упрямо, с тем выражением лица, какое бывает у людей, решивших не отступать уже из принципа. В густой плотной тишине вспоминал Анну Тимофеевну. Аннушку. Как они будут венчаться, какой построят себе дом на Васильевском острове, как он, Корнеев, войдёт в штат купцов первой гильдии наравне с Котляровским. Он переносил колья, углублял метки, проверял линии. Земля принимала всё без сопротивления — причём, как казалось, слишком охотно. Каждый раз, когда его кол входил в почву, Корнеев ощущал через ладонь отдачу. Не удар, не толчок, а какой-то непонятный ответ. Тёплый, влажный, живой. От этого ощущения начинало ломить запястья.

Работал весь день с двумя перерывами. Перекусил ломтём хлеба с сыром, запил молоком. Не заметил, как стали сгущаться сумерки. А когда потемнело, к нему подошёл староста. Шёл осторожно, по краю поля, не переступая невидимую границу.

— Не по сердцу ей, — сказал он, не здороваясь.

— Кому, ей? — не поднимая головы, ответил Корнеев.

— Земле. Не любит, когда на её территории что-то считают, измеряют, копаются.

— Землю считают и измеряют со времён писцовых книг ещё фараонов в Египте, — сухо отозвался Корнеев. — И ничего себе, терпит.

Староста хмыкнул.

— Раньше она спала. А теперь вот уже нет.

Корнеев выпрямился.

— Вы мне лучше скажите, Ефим Лукьяныч, сколько людей здесь пропало?

Староста долго молчал. Потом сел на межевой камень, перекрестился медленно, основательно.

— Счёта нет. Не за раз. По одному. Пахарь однажды не вернулся. Мальчишка пошёл за коровой. Баба ягоды искала. Собак больше всего. Они чуют, да поздно.

— Тела находили?

— Земля не отдаёт.

— Почему же не огородили? Не донесли?

— А кому? — староста усмехнулся без радости. — В уезд? Скажут: голод, пьянство, дурь бабья. А донесли только сейчас, когда поняли, что дальше люди будут пропадать всё больше и больше. Вот вам в Петербург и отписали с прошением, прислать учёного землемера. Прислали тебя, Иван Михайлович. Теперь понял, что за земля тут у нас? Да и… урожай здесь хороший. Всегда, даже в засуху.

Корнеев почувствовал холод под лопатками.

— Хороший, это как изволите понимать? На костях?

— Земля ест, — просто сказал староста. — Потом кормит.

Он поднялся и ушёл, не обернувшись.

А когда ушёл, Корнеев решился на глупость. Мысль пришла лихорадочно, спонтанно, настойчиво, как приказ. Он достал нож, надрезал палец и уронил несколько капель на почву.

Земля взяла сразу. Капли исчезли, не растекаясь. Поверхность дрогнула, сжалась, втянула. Корнеев отшатнулся. Сердце забилось часто, болезненно.

— Так вот ты как… — прошептал он.

Под ногами почва начала медленно поддаваться. Не резко, а как бы терпеливо, с наслаждением. Сапоги утонули на вершок. Корнеев шагнул назад. Второй шаг дался тяжелее. Третий с усилием. Земля держала. Послышалось то самое чавканье, как прошлой ночью в кошмаре. Он рванулся. Подошвы заскрипели, кожа натянулась. В нос ударил тёплый, мясной запах. Его повело, к горлу подступила тошнота. Выворачивая желудок, молодой агроном едва не вырвал наружу.

— Пошла прочь! — выкрикнул он, вырывая ногу из чавкающей почвы.

Сапог остался в земле. Корнеев упал, откатился, вскочил и побежал, не разбирая дороги. Вспаханная пашня отпустила не сразу. Она тянулась за ним, цеплялась, медленно, без злобы, желая только насытить свой голод. Он вырвался на твёрдую тропу, рухнул на колени, дыша ртом, как утопающий. Хватал воздух раскрытым ртом, глядел обезумевшим взглядом в свинцовое тёмное небо. Поле замерло. Сапог торчал из земли, наклонённый, пустой. Пора было убираться отсюда.

Так и доковылял в одном сапоге до избы, не разбирая дороги. Очнулся только тогда, когда запахло домашними щами. Теперь он сидел за столом, босой, с перебинтованной ногой. Староста поставил перед ним кружку.

— Пей. Силы нужны.

— Завтра пошлю телеграмму, — сказал Корнеев хрипло. — В столицу. Пусть пришлют специалиста. Почвоведа. Натуралиста.

— Поздно, — ответил староста.

— Почему? — с застывшей в руке ложкой Корнеев поднял глаза. — Она… эта тварь земляная… или как там её… она только начала чувствовать голод. Будут жертвы ещё. Все, кто появится в поле, их она начнёт пожирать. Почва, я имею в виду. Она у вас тут… живая.

Он в упор посмотрел на печального начальника уезда.

— А сейчас расскажите всё до мельчайших подробностей. Что происходило всё это время? Кто ещё пропадал? Почему только сейчас вы обратились к нам в Петербург в наше ведомство?

Ефим Лукьяныч вздохнул.

И начал свой рассказ. Детально, обстоятельно, не упуская ни одной мелочи.

— Хорошо. Извольте. А дело было вот так…