Голос

« Это произошло совсем недавно, но в то же время так давно! Кажется, большую часть своей тусклой жизни я провела наедине со временем, которое обладает странной способностью принимать различные формы, быть слишком медленным или же наоборот, быстрым. Я всегда считала это чем-то вроде плода своих галлюцинаций, но сейчас, повзрослев и набравшись сил, понимаю, что реальность не всегда соответствует нашим ожиданиям. Розовые очки не всегда будут уберегать мои глаза от жестокости внешнего мира, а истина рано или поздно восторжествует, даже если это будет больно... »

Слишком взрослые вещи возникали в моей детской голове одиннадцати лет. Порой я допускала мысли о том, что это неправильно, но почему-то молчала до последнего, пока не стало поздно. В моей жизни это был довольно странный возраст. Я знала, что должна вести себя как ребенок, но после всего, что случилось со мной, мне больше не удавалось чувствовать себя им. Люди, которые когда-либо сталкивались с буллингом на своей шкуре, должно быть, поняли бы меня, если бы я упомянула об угрозах, учебниках в мусорном ведре и порванной ножницами юбке. Для меня это стало одним из самых ярких воспоминаний. Даже по сей дей я помню абсолютно все детали: какими горькими были мои слезы, скатывающиеся тонкой струйкой по красной от пощечины щеке, вкус крови, что встал поперек горла в тот роковой день и этот противный мужской смех за моей спиной. Вынуждена признать, больше всего на свете я ненавидела того, кто заставлял меня испытывать всё, что я перечислила ранее. Имя ему — Нэд. И кажется, с того времени я прокляла эти три злосчастные буквы в своей голове.

Мы учились с ним с самого первого класса, и уже тогда он был довольно проблемым учеником. Когда Нэд становился старше, ситуация только ухудшалась. Он был на несколько месяцев старше меня, был выше почти на голову и силы в нем было столько, что одного удара вполне хватило бы, чтобы сломать меня напополам. Учитывая то, что в то время нам было по одиннадцать, этого мне было достаточно, чтобы начать его бояться. Нэд был спортсменом большую часть своей жизни. Учеба никогда не имела для него какой-то ценности, поэтому в школе его зачастую не было видно. Я очень хорошо помню эти дни, когда он вставал на моем пути. Этот страх невозможно забыть, если однажды ты его пережил.

Я стала его мишенью для насмешек в начале пятого класса. Этот начальный этап перехода ребенка в подростковый период был неизбежен и ощущался совсем безобидно, но только не в моем случае. По рассказам матери, как раз до одиннадцати лет я была абсолютно обычным ребенком, а по достижению этого возраста мое психическое состояние пошло по накатанной. Странное поведение, какое я демонстрировала вне зависимости от того, наедине я или с кем-то, невозможно было не заметить. Я была довольно милым и послушным ребенком, как и все дети была большой сладкоежкой и имела друзей, а потом все резко перевернулось с ног на голову. Сначала я с головой ушла в изоляцию от внешнего мира, потом стала игнорировать привычную гигиену, а через время совсем слетела с катушек, начав общаться с невоодушевленными предметами и видеть в них непостижимые для других отголоски жизни. Мама не видела в этом проблемы еще три года с начала симптомов, пока все таки не решилась обратиться к врачу. Я сопротивлялась, ерничала и была готова на все, чтобы не оказаться в этом страшном кабинете один на один со своими больными фантазиями и психиатром, который будет пичкать меня таблетками, в надежде что это чем-то поможет. Конечно, она не слушала меня, и её чаша весов всё-таки перевесила.

Я хорошо помню этот день. Весна, почти девять часов утра, рассвет и приятный теплый ветер, отдающий каким-то сладковатым ароматом. Наверное, это была недавно распустившаяся сирень. Мама сидела за рулём нашей машины, я — на соседнем сидении. Она выглядела слишком серьезной: густые брови были сведены к переносице, глаза прищурены, а руки слегка тряслись и беспорядочно метались то к рулю, то к рычагу переключения передач. Её чёрные кудри были немного растрепаны, но по-прежнему выглядели красиво рассыпавшимися по её плечам. Мама всегда вела себя со мной открыто и была довольно общительной, но в тот момент диалог никак не начинался. Это заставляло меня нервничать, отчего я все время ерзала на месте. Обстановка была напряжённая, а масло в огонь подливала предстоящая встреча.

Мама заговорила со мной только тогда, когда мы оказались у кабинета, ожидая нашу очередь. Она пододвинулась ближе ко мне, поправила строгую юбку и белую рубашку, а затем взяла меня за руки и заглянула в глаза. Я видела, что она хочет сказать мне что-то, но никак не решалась на это. Я смущенно смотрела на нее, но никак не могла понять её эмоций. На лице мамы не было нарисовано ничего, кроме отчаяния.

— Ами, можешь ли ты пообещать мне кое-что? — спросила она, а после с тяжестью натянула улыбку. — Мы здесь не для того, чтобы нанести тебе вред. Я просто пытаюсь помочь, потому что кроме тебя у меня ничего нет. Понимаешь?

Я медленно кивнула, сдерживая рвущийся наружу поток слез. Мне было страшно, и мама определенно чувствовала это. Между нами всегда царило доверие, и это было единственным, на чем я держалась.

— Пообещай, что будешь говорить только правду и не попытаешься что-то скрыть. Это важно для нас обоих. Знаю, что ты не хочешь, но так будет лучше...

— Обещаю, — пробормотала я, опуская глаза в пол.

С того дня началась моя долгая борьба за собственную психику. Каждую неделю в этом кабинете я вновь и вновь рассказывала о чем-то, а психиатр молча кивал головой и что-то записывал в свой блокнот. Плохие воспоминания. Навевают о мелкой дрожи в кистях, о разливающемся по волосам и плечам холоде, и о натянутой улыбке мамы, пытающейся заверить меня, что я в порядке.

Очень сомневаюсь, что эти слова были правдой. Хотя, признаться честно, я не особо им и верила. Крыша у меня поехала еще, кажется, с того момента, как отец ушел от нас. Долгая история. Первое предательство близкого человека — вот, что неслабо долбануло меня по моей детской голове. Я чувствовала себя нарисованным человечком на виселице: ситуация постепенно ухудшалась. Одна черточка — и у меня нет папы. Вторая — куда-то делось беззаботное детство. Третья — и тьма... Кромешная, завывающая, зовущая в свои терпкие объятия... И четырнадцатилетняя я, почему-то, шагнула навстречу к ней.

Помнится мне, как я отпраздновала свое семнадцатилетие. Мы сидели с мамой на кухне, пили горячий чай и ели какие-то дешевые пирожные со странным из местной пекарни. Она что-то лепетала себе под нос о том, как я выросла и похорошела, какой сильной девушкой я стала в её глазах за это долгое время, проведенное в четырех стенах, а я молча кивала, не осмеливаясь поднять глаза на её лицо. Всё-таки кое-что из её слов мне довелось запомнить.

— Жизнь отыгралась на нас с тобой, Ами, но мы сильнее, чем её издевки. Понимаешь ли, это здорово - сидеть в своем укромном уголке, где целому миру нет до тебя дела... совсем как в детстве.

Меня до ужаса раздражали подобные словечки, и вдруг мое выражение лица сменилось на злобную гримасу. Я со стуком поставила чашку чая на стол, едва разлив горячий напиток на деревянный стол.

— Не начинай! — фыркнула я, все же заглянув в обеспокоенные глаза матери, — Мне здесь плохо!

— Ну-ну, милая... — её взгляд покосился, а рука, что держала чашку, застыла у рта.

— И с чего ты вообще взяла, что это круто? Ты видела подростков моего возраста? Вот у них да, жизнь - друзья, гулянки, учеба. А у меня что? Четыре стены, дом, ноутбук?

— Не злись на меня, милая. Так было бы лучше для тебя, учитывая твое положение. Дети сейчас злые. Мало ли, что бы случилось с тобой... Что бы я тогда делала?

Мама вновь нацепила на лицо фальшивую улыбку, и мне сделалось дурно. Даже когда я, в порыве гнева, кричала на неё или намеренно шла на конфликт, она все равно стояла на своем и ни капли не повышала голос. Продолжала что-то бубнить своим спокойным, тонким голоском, словно сумасшедшая. Не знаю, кто из нас более двинутый.

— Я уже не ребенок, мам. Я не ребенок чтобы сидеть под твоим крылом! — нервно выплюнула я в ее сторону. Мой голос сам по себе становился громче, будто я пыталась заставить маму услышать меня, а она лишь тяжело вздыхала, сидя напротив.

— Я стараюсь уберечь тебя... — расстроено начала она, но я перебила.

— Я в школу пойду в сентябре.

И вдруг её глаза округлились. Она явно не ожидала услышать это от меня так резко. Между нами повисло напряжённое молчание. Мама смотрела на меня так, будто я только что оскорбила её самым мерзким словом, существующем только в русском языке. Её реакция ударила по мне еще больнее, и я сжала кулаки под столом, словно пыталась удерживать рвущиеся наружу эмоции в себе.

— Нет, милая, ты не можешь... — взгляд мамы, наполненный горечью и виной, заметался по кухне.

Я резко встала из-за стола. Оперевшись руками о край, я приблизилась к маме и нависла над ней. Она устало подняла на меня глаза, подперев подбородок ладонью. Это был первый раз, когда я позволила себе встать против неё вопреки всему.

— Я сказала, я пойду. И в этот раз ты не запрешь меня здесь, раз я для тебя "сильная девушка".