Голос эха

Давно меня тяготила мирская суета. Она давила мне на всё, что только можно. Говорят, что таким как я стоит уйти в лес. Но я с ними не согласен. И вот почему.

Я ехал на своём белом джипе-митсубиси по северной Сибири, за Уралом. Не спрашивайте, как я там оказался, да ещё и на автомобиле – просто оказался и всё.

Я держал путь на один из полуостровов Ледовитого океана. Вокруг не было никого, даже местных северных народов. Только я и моя машина, нагруженная различными вещами для выживания. Бензина у меня тоже было много. Было холодно, но была середина лета, так что машина моя должна была выжить.

На этом полуострове была хижина, которую я арендовал за очень маленькие деньги. Мне в ней нужно было заняться очень важным делом.

Я подъезжал к полуострову. Вокруг была холодная вода, и меня к ней тянуло. Она меня сдерживала и придала сил наконец зайти в хижину.

Это была обыкновенная русская хижина, времён девятнадцатого века. В ней также имелась белая печь, столик с двумя стульями и кровать. За окнами начинался дождь.

Я разложил все свои вещи, но снимать подштанники и лёгкую куртку не стал – было холодно – так что у кровати мирно покоилась моя грузная утеплённая экипировка, и ждала моего выхода на улицу.

Я растопил печь, заварил себе белого чаю на свистящем чайнике, что разогрел на печи. Затем, отобедав, я достал все свои бумаги, разложил их на столике, и принялся за работу.

Я писатель, и мне предстояло написать роман. Я уже издал сборник рассказов, стихов и две повести. Я писал в духе экзистенциализма. Я всегда любил людей и они меня интересовали. Особенно помню то, как я только начинал их узнавать: в восемнадцать я работал в магазине, где продавали преимущественно пиво и крепкий алкоголь; затем окончил институт, и теперь мне 26 лет.

Читатель рассмеётся, сказав, что я ещё “зелёный”, и я соглашусь с ним. Я ещё “зелёный”, но моя “зелень” способна чувствовать, переживать и сопереживать. А потому, каким бы незрелым я не был, я всё-таки на момент своего бытия стараюсь делать вещи, а не рассуждать о них, и эти вещи кажутся мне правильными – поэтому я готов нести за них полную ответственность.

Роман шёл неплохо: я написал главу, затем вторую, и решил прогуляться. Я надел все свои утеплители, вышел на крыльцо и закурил GLO. Мои ванильные стики прекрасно сочетались с тогдашней атмосферой: с моего крыльца открывался вид на замерзшую воду; дул холодный ветер; а в мою спину отдавалось тепло русской печи, что отдавала из незакрытой мною входной двери.

У меня возникла мысль на основании “Сидхартхи” Германа Гессе: всё сущее, я сам и мой роман – стали единым целым.

Мне очень тяжко описывать мою историю. Нет, не потому, что она произошла всего пару месяцев назад – она трогает меня, да так порой и больно трогает, но она помогает мне…

Докурив, я вернулся в хижину. Ещё раз поев, я начал прогуливаться по комнатам. Я зашёл в спальню и подошёл к комоду. Открыв его, я увидел кучу конвертов. Так как я писатель, мне были они любопытны – любому человеку полезно читать книги, и эти конверты могли стать для меня интересным занятием, и возможно, дополнили бы мой роман.

Я вернулся на кухоньку, сел на стул рядом с горящей печкой. За окном был сумрак и завывал ветер. И начал читать.

То, что я увидел в письмах, я не видел ни у Пушкина, ни у Шекспира, ни у Шиллера – это была любовная переписка истовой чистоты и глубины, какие могут существовать только на страницах романов и экранах беллетристики – фантастически запредельное человеческой фантазии и жизненного опыта. Как я понял, в этом доме когда-то жил мужчина (как выяснилось по дате, в 1854 году). Он писал своей любимой. Всё было написано безумно красивым почерком, как с одной стороны писца, так и с другой.

К примеру, свой рассказ я пишу не таким красивым почерком (да, иногда я пишу на бумаге, а не печатаю на компьютере), ибо привык писать очень быстро – я слишком много хочу рассказать, и я не боюсь. А наш Валентин Николаевич писал очень медленно и аккуратно. Я уверен, что он переживал немыслимые чувства, когда составлял послание: “тепло души моей”. И ему нужно было совладать со своим разумом, прежде чем передать его мысли и чувства руке, что должна была искусно, с помощью стального пера, выразить всё сущее в словах

Правда, как я смог увидеть и догадаться, любовь исходила только из пера исключительно Валентина Николаевича, в то время как я заметил холодные ответы его любви – Алины.

Я закончил читать, и решил переварить всё впитанное сном, а завтра уже продолжать работу над романом.

Поспать я решил на печке, над тёплыми угольками, искрящихся в топке.

Я проснулся среди ночи. Состояние моё было нормальным в такой ситуации. Вдруг я услышал, как открылась входная дверь.

“Должно быть, выбило ветром”- подумал я, и действительно, за внезапно открывшейся дверью, влетел пронзительный вихрь.

Мне очень не хотелось вставать – печка настолько приютила меня к себе, что когда сквозняк закрыл дверь обратно, я просто уснул. Хотя следовало, конечно, встать.

В эту же ночь я проснулся от ощущения холода, меня лихорадило. Я убрал одеяло и слез с печки на дрожащие ноги, ступни которых были в шерстяных носках.

Но тут я заметил, как за столом сидел человек в каком-то зелёном кителе. Он сидел, нагнувшись над прозрачным стаканом, рядом с которым стояла бутылка водки.

Он сидел и тяжело дышал, всхлипывал. Я аккуратно подошёл к нему и потрогал за плечо.

После этого, он чуть приподнялся и посмотрел мне в глаза. В его взгляде всё было понятно, особенно, когда я заметил на столе второй стакан.

Я направился к стулу и сел, а он тем временем уже наполнил свой и мой стаканы до краёв.

Боже! Какой у нас был разговор! Валентин Николаевич поведал мне о своих душевных муках; о том, что пока он был на Крымской войне, его возлюбленная Алина успела выйти замуж за: “моего злейшего врага ещё со школы – граф Бесстужев”. И я не находил, что ему ответить – я просто понимающе кивал и стучал кулаком, когда мы оба были под сильнейшим действием чудотворного напитка. И под конец нашей беседы, мы стали лучшими друзьями.

И вправду, вся эта история была как сказка – это она и была – такое происходит только в фэнтези-произведениях и мультфильмах Disney, или же в головах душевнобольных (или писателей, как я).

Вскоре он встал, направился к выходу, за которым была беспощадная погода, и мы простились.

Когда я уже был готов снова завалиться на печку, я решил напоследок выглянуть в окно: но в сумраке тлеющей темноты, я не увидел ничего, кроме света луны, отражающейся в чёрно-синих блёстках воды. И я вернулся на печку. И сон мой был сладок. На следующий день (и по сей) меня ничего не могло остановить или напугать. Жизнь моя окончательно превратилась в борьбу – праведную борьбу. И голос эха был мною услышан, я буду носить его в своей душе.