Голос Вельзезуба

В Норфиле говорят: «Если Альтиар обулся — заказывай поминальную службу по Целестиаламу».

Я проснулся не от дребезжания будильника и не от криков зазывал с верхних палуб, торгующих свежей росой. Я проснулся от тишины. Но не той благостной тишины, что бывает в штиль, а от мертвой, маслянистой заминки в пульсации пола.

Я свесил ноги с железных нар. Пятки коснулись медного листа обшивки. Холодный металл отозвался мелкой, дрожащей судорогой. Вельзезуб нервничал. Его внутренний гул, обычно глубокий и ровный, как рокот далекого шторма, сегодня приобрел странный, «песочный» оттенок. Словно в гигантские меха Целестиалама насыпали битого стекла.

— Опять ты за свое, старик… — прохрипел я, запуская пятерню в немытые волосы.

Я не надевал ботинок уже три года. Мои ступни превратились в мозолистые датчики, способные отличить засорение в топливном клапане от несварения в желудочных мешках Ската. Я встал и подошел к смотровому окну своей каморки, расположенной в самом «Брюхе» — техническом аду Норфила.

За закаленным стеклом простирался бесконечный Эфир. Обычно он был нежно-голубым, прозрачным, как утренняя слеза. Но сегодня… сегодня он густел. На горизонте, там, где небо должно было сливаться с бесконечностью, проступили тяжелые, бирюзовые полосы. Мы проседали. Медленно, по сантиметру в час, Вельзезуб терял плавучесть, погружаясь в те слои, где давление превращает человеческие кости в труху.

— Мастер Криг! Мастер Криг, вы спите?! — в железную дверь забарабанили с такой силой, будто город уже начал разваливаться.

Я дернул рычаг, и герметичная дверь со свистом отъехала в сторону. На пороге стоял Фалько. Его лицо, обычно бледное от вечного страха высоты, сейчас было почти зеленым. В руках он сжимал планшет с показаниями манометров.

— Мастер, триста двенадцатый узел… там синька пошла пузырями! Тирса прислала личного адъютанта, они требуют поднять давление в левом плавнике на десять атмосфер. Говорят, караван с росой задерживается из-за штиля на гребне, им нужно больше тяги!

Я посмотрел на парня. Его пальцы дрожали, выбивая чечетку на пластике планшета.

— Фалько, — тихо сказал я, делая шаг вперед и заставляя его замолчать. — Послушай пол. Что ты слышишь?

Ученик замер, смешно навострив уши.

— Э-э… гул турбин? Свист пара в тридцатой магистрали?

— Нет, идиот. Слушай глубже. Слышишь хлюпанье?

Фалько прикрыл глаза, честно пытаясь уловить звук. Через секунду его брови поползли вверх, а рот приоткрылся.

— Это… это похоже на кашель?

— Это похоже на предсмертный хрип, — отрезал я, хватая со стола связку ключей и свой медный стетоскоп. — Вельзезуб не тянет. Если мы дадим еще десять атмосфер, его аорта просто лопнет, и Норфил превратится в груду мусора, летящую в бирюзовую бездну.

Я вышел в коридор, не дожидаясь ответа. Мои босые ноги шлепали по теплым, влажным от конденсата трубам. Здесь, в Брюхе, пахло как в кабибинете патологоанатома, решившего починить паровоз: смесью озона, тяжелого животного мускуса и едкой «синьки».

Мы бежали по техническим переходам. Мимо проносились рабочие, обмотанные масляной ветошью, свистел пар, где-то над головой слышался глухой рокот жилых кварталов. Город жил своей жизнью, не подозревая, что их «остров» под ними начинает сдаваться.

У триста двенадцатого узла стоял человек в белоснежном мундире — адъютант Тирсы. На его сапогах не было ни пятнышка мазута, а на лице читалось брезгливое выражение, которое всегда бывает у обитателей «Гребня», спускающихся в низы.

— Альтиар Кригер? — высокомерно спросил он, глядя на мои грязные ноги. — Тирса Норфил крайне недовольна задержкой. Давление должно быть поднято немедленно. Это приказ.

Я прошел мимо него, словно он был пустым местом. Приложил стетоскоп к огромной, пульсирующей вене, обхваченной медными обручами. Вельзезуб вздрогнул. Под кожей, под слоями хрящей и металла, что-то ворочалось. Что-то чужое. Это был не просто застой лимфы.

— Передай Тирсе, — я повернулся к адъютанту, и в моем голосе проступило железо, — что если она не прикажет сбросить балласт и остановить забор росы, то через два часа она сможет обсуждать свои приказы с монстрами Глубокого Эфира. Лично.

— Вы забываетесь, Альтиар! Вы — просто механик при этом… при этом Вельзезубе! — вскричал чиновник.

— Я не механик, — я шагнул к нему вплотную, так что он почувствовал запах пота и машинного масла. — Я его нервная система. Фалько!

— Да, мастер? — вытянулся ученик.

— Перекрывай подачу в третий сектор. Плевать на приказы сверху. Мы уходим в дрейф. И найди мне Рене. Скажи ей, чтобы слала сигнал на все маяки: Норфил болен.

Я засунул руку в карман комбинезона и нащупал там латунную пластину с выбитым словом «ПАРАНОЙД». Корвин подарил мне её три года назад, когда я впервые сказал, что Вельзезуб плачет по ночам. Тогда все смеялись.

Сегодня, глядя на то, как бирюзовая мгла за окном медленно поглощает нижние ярусы города, никто уже не улыбался.

— Ну же, старик, — прошептал я, прижимаясь лбом к теплой шкуре Целестиалама под обшивкой. — Потерпи. Я найду, что тебя грызет. Даже если мне придется вырезать это вместе со своим сердцем.

В этот момент палуба под нами резко ушла вправо. Где-то наверху завыли сирены, возвещая о начале Первого Погружения. Норфил начал тонуть.

Норфил не был просто городом. Это был медный паразит, вгрызшийся в плоть божества.

Пока я поднимался из Брюха к средним ярусам, я видел, как меняется мир. Внизу, в моих владениях, всё было честным: пар, пот, кровь Целестиалама и вечная борьба за каждый сантиметр высоты. Но чем выше вели ржавые лестницы, тем больше становилось фальши. Здесь трубы прятали за резными деревянными панелями, а запах органики перебивали дешевыми цветочными духами, привозимыми редкими контрабандистами.

— Мастер, вы действительно собираетесь перекрыть подачу в третий сектор? — Фалько семенил за мной, едва поспевая. Его тяжелые ботинки грохотали по решетчатому настилу, напоминая мне, почему я предпочитаю ходить босиком. — Тирса... она же сотрет нас в порошок. Она скажет, что мы саботируем добычу росы перед Великим Солнцестоянием!

— Пусть говорит, — бросил я через плечо, не замедляя шага. — Когда Вельзезуб окончательно выдохнется и мы провалимся в Бирюзовую Глубь, её амбиции будут весить не больше, чем сухой лист в вакууме.

Мы вышли на открытую платформу «Плавников». Здесь Эфир бил в лицо влажным, холодным полотенцем. Снаружи город выглядел как нагромождение латунных грибов, облепивших серую, чешуйчатую спину Целестиалама. Огромные сети-паруса, натянутые между костяными гребнями Вельзезуба, жадно ловили влагу из воздуха. Это и была «роса» — жизнь Норфила. Но сегодня паруса безвольно висели. Эфир был слишком плотным, тяжелым, он не давал влаги, он лишь давил.

Я остановился у края, вцепившись пальцами в холодный поручень. Далеко внизу, под брюхом нашего гиганта, клубилась бирюзовая мгла. Она не была статичной. Она дышала. В её недрах проплывали тени размером с жилые кварталы — глубоководные хищники, которые чувствовали слабость Вельзезуба. Они ждали, когда огромный Целестиалам окончательно выбьется из сил.

— Смотри, Фалько, — я указал вниз. — Видишь эти всполохи? Это фосфорные киты. Они не поднимаются так высоко, если не чуют мертвечину.

Парень сглотнул, его лицо стало мертвенно-бледным. Он осторожно заглянул за край и тут же отпрянул.

— Мы... мы действительно тонем?

— Мы оседаем. Словно у Вельзезуба в легких скопился свинец.

Я развернулся и зашагал в сторону вывески, которая мигала тусклым неоном в сумерках вечного Эфира. «Свободный полет». Единственное место, где Альтиар мог смыть с себя мазут и тревогу, не опасаясь встретить ищеек Тирсы.

Внутри бара пахло старым хмелем и подгоревшим маслом. За стойкой, протирая стакан единственной рукой (вторая была заменена на лязгающий паровой манипулятор), стоял Бальтазар. Он кивнул мне, его единственный глаз блеснул в полумраке.

— Криг. Опять босой? Значит, наверху дела дрянь, — пробасил Бальт. — Твой приятель уже здесь. Занимает «капитанский столик».

Я прошел вглубь зала, к столу, который буквально висел над обрывом — вместо пола там был вставлен кусок бронестекла, открывающий вид на бездну под нами. Там, развалившись в кресле и закинув ноги в начищенных пилотских сапогах на стол, сидел Корвин.

На нем была потертая кожаная куртка с эмблемой патрульного флота и шлем, сдвинутый на затылок. Перед ним стоял графин с «синим огнем» — крепким дистиллятом из ферментированной лимфы.

— О, явился, — Корвин ухмыльнулся, показав ровные белые зубы. — Ну что, Паранойд? Пришел рассказать мне, что небо падает нам на головы? А я ведь говорил тебе: надень ботинки, а то твои пятки скоро начнут слышать шепот мертвых кротов.

Я молча сел напротив и налил себе полный стакан. Горло обожгло холодом, а затем по телу разлилось резкое тепло.

— Сегодня не до шуток, Корвин. Вельзезуб захлебывается. Синька в магистралях потемнела. Ты летал сегодня? Что ты видел внизу?

Улыбка сползла с лица пилота. Он подался вперед, понизив голос до шепота, который перекрывал даже гул вентиляторов.

— Я выходил в патруль к Южному Плавнику. Знаешь, что я видел, Криг? Я видел, как из пор Целестиалама выходят пузыри черной слизи. Это не наша работа. Это зараза. И знаешь, что самое паршивое? Когда я попытался подлететь ближе, мои радары сошли с ума. Там, под брюхом, сидит что-то огромное. Оно присосалось к нему, как клещ к собаке.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мои предчувствия, которые Корвин называл паранойей, обретали плоть.

— Тирса знает? — спросил я.

— Тирса? — Корвин горько усмехнулся. — Она занята подготовкой к балу. Она думает, что если мы дадим больше пара, то просто проскочим этот «слой плотного эфира». Она называет это «погодным явлением». Дура... Она не понимает, что её «явление» скоро сожрет нас всех.

В этот момент дверь бара с грохотом распахнулась. Внутрь ворвалась Рене, связистка. Её рыжие волосы были растрепаны, а форменная куртка расстегнута.

— Криг! Вот ты где! — выдохнула она, подбегая к нашему столику. — Только что пришла депеша с маяков. На горизонте, в двухстах милях к востоку... замечено свечение.

Я замер со стаканом в руке.

— Белое? — тихо спросил я.

— Ослепительно белое, — кивнула Рене. — Это Зерневалис. Он идет встречным курсом.

В баре наступила тишина. Даже Бальтазар перестал ворчать и замер со своим манипулятором. Целестиаламы никогда не сближались просто так. Встреча двух титанов в Эфире была либо предвестником великого чуда, либо знаком окончательной катастрофы.

— Значит, старик позвал на помощь, — прошептал я, глядя на свои грязные руки. — Или Зерневалис пришел, чтобы проводить нас в последний путь.

Корвин медленно встал, застегивая шлем. В его глазах больше не было насмешки. Только холодная решимость пилота, который знает, что его машина может не вернуться на базу.

— Ладно, Паранойд. Похоже, твоя табличка сегодня станет официальным документом Норфила. Бальт, приготовь мой «Стриж» к вылету. Мы идем вниз. Под самое брюхо.

Я посмотрел на Корвина, потом на Фалько, который вжался в угол, и на Рене. Мы были всего лишь кучкой людей на спине умирающего бога. Но у нас не было другого дома.

— Фалько, — сказал я, вставая. — Беги в Брюхо. Подготовь глубоководные иглы и заблокируй предохранители на пятом секторе. Если Тирса придет за моей головой — скажи, что я уже в бездне.

Сегодня я собирался сделать то, чего не делал ни один Альтиар за всю историю Норфила. Я собирался заглянуть в пасть тому, что решило пообедать нашим городом.

Спуск в «Стриже» — это всегда испытание для желудка, но сегодня это походило на падение в разверстую пасть безумия.

Челок Корвина был чудом инженерной мысли: узкий, хищный корпус из клёпаной меди, усиленный био-кевларом из чешуи глубоководных тварей. Внутри пахло озоном, старым потом и дешевым табаком, который Корвин жевал, когда нервничал. Я сидел в кресле штурмана, вцепившись пальцами в рычаги выпуска зондов. Фалько, которого я заставил пойти с нами для «закалки характера», забился в угол кабины, прижимая к груди сумку с инструментами Альтиара. Его глаза были расширены, а губы беззвучно шевелились — парень читал молитву Вельзезубу, которую обычно бормочут старухи в верхних кварталах.

— Ну что, Паранойд, готов увидеть то, от чего у нормальных людей волосы седеют? — голос Корвина в переговорном устройстве трещал от статики.

— Меньше слов, Корв. Держи дифферент. Мы входим в Бирюзовую Зону.

Как только мы миновали обрез левого плавника Норфила, мир изменился. Светло-голубой Эфир, к которому мы привыкли, исчез, сменившись тяжелой, вязкой субстанцией цвета лежалой меди. Солнечный свет здесь не светил, он умирал, распадаясь на тусклые искры. «Стриж» вздрогнул. Корпус заскрипел под чудовищным давлением.

— Мастер… посмотрите… — прошептал Фалько, указывая в иллюминатор.

Я прильнул к стеклу. Над нами возвышалось Брюхо Вельзезуба. С этого ракурса наш дом казался бесконечной, израненной стеной. Тысячи труб, кабелей и шлангов свисали со скалы его плоти, как щупальца гигантского моллюска. Но ужас был не в этом.

Вдоль всей центральной магистрали, там, где должна была пульсировать чистая синева, тянулись черные наросты. Они напоминали гигантские, раздувшиеся вены, покрытые склизким налетом. Они пульсировали в такт биению сердца Целестиалама, но их ритм был чужим — быстрым, лихорадочным, плотоядным.

— Это не болезнь, Корвин, — я почувствовал, как во рту пересохло. — Это инвазия. Кто-то… или что-то… буквально пьет его.

— Глянь глубже, Криг. К самому килю, — голос пилота стал сухим и жестким.

Он включил внешние прожекторы. Мощные лучи прорезали бирюзовый мрак, и мое сердце пропустило удар. Там, в самой нижней точке Целестиалама, к его плоти присосалась Тварь.

Она была огромной — не меньше трех кварталов Норфила. Бесформенная туша, состоящая из переплетенных жгутов черной плоти, усеянная тысячами костяных игл, которые глубоко ушли в тело Вельзезуба. От Твари тянулись сотни тонких нитей, которые оплели плавники Ската, не давая ему маневрировать. Она не просто питалась им. Она использовала нашего Целестиалама как якорь, утягивая его за собой, в недра Бездны, где давление раздавит город, но будет комфортным для неё.

— Это «Эфирный Скорбняк», — выдохнул я. — Легенда из старых атласов Глубины. Говорили, они вымерли тысячи лет назад.

— Видимо, кто-то забыл им об этом сказать, — Корвин резко вывернул штурвал, уходя от внезапно выстрелившего в нашу сторону черного жгута. — Эта дрянь почувствовала нас!

«Стриж» тряхануло так, что Фалько отлетел в сторону, вскрикнув от боли. Один из жгутов Скорбняка, толщиной с мачту корабля, прошел в паре метров от нашего иллюминатора. На его конце шевелились мелкие, хищные отростки, похожие на зубастые рты.

— Корвин, нам нужно взять образец! — крикнул я, пытаясь удержаться в кресле. — Если я пойду к Тирсе с голыми руками, она прикажет меня расстрелять за панику. Мне нужно доказательство!

— Ты спятил! Это самоубийство! — Корвин заложил крутой вираж, и перегрузка вдавила нас в сиденья. — Она нас сожрет!

— У нас нет выбора! — я переключил управление на манипуляторы челнока. — Если мы не узнаем структуру этого дерьма, мы не сможем его вырезать. Подведи меня к тому узлу, где игла входит в хрящ!

Корвин выругался, но я знал, что он это сделает. Он всегда это делал. Пилот мастерски заложил петлю, проскакивая между пульсирующими венами-паразитами. «Стриж» шел по самому краю, обдирая краску о чешую Целестиалама.

Я активировал сборщик. Механическая «рука» челнока медленно потянулась к черному наросту. Как только металл коснулся органики, Тварь содрогнулась. По всему корпусу Вельзезуба прошла волна боли, отозвавшаяся в моих костях. Скорбняк взревел — не звуком, а мощной психической волной, от которой в ушах зазвенело.

— Быстрее, Криг! У нас гости! — заорал Корвин.

Из складок туши Скорбняка начали отделяться тени — «чистильщики». Мелкие, размером с человека, крылатые твари, похожие на летучих мышей с пастями-циркулярными пилами. Они роились сотнями, нацелившись на наш челнок.

— Забрал! Уходим! — я дернул рычаг, затягивая контейнер в шлюз.

— Держитесь за зубы, парни! — Корвин врубил форсаж.

Двигатели «Стрижа» взвыли, выбрасывая в бирюзовый эфир снопы оранжевых искр. Нас вжало в кресла. Чистильщики вгрызались в обшивку, их пилы скрежетали по металлу прямо над моими ушами. Один из них разбил внешнюю камеру, и экран перед моим лицом залило помехами.

— Мы теряем давление во втором контуре! — выл Фалько, глядя на приборы. — Они прогрызают корпус!

— Спокойно, малец! Сейчас я их стряхну! — Корвин направил челнок прямо к одной из выхлопных дюз Вельзезуба.

Это был безумный маневр. Если дюза сработает сейчас, нас просто испепелит. Но Корвин рассчитал всё до секунды. Мы пронеслись над самым жерлом, и в этот момент Целестиалам совершил мощный выброс отработанного пара. Струя раскаленного газа смела чистильщиков с нашей обшивки, как пыль со стола.

«Стриж» вынырнул из бирюзовой мглы обратно в лазурные слои, тяжело дымя подбитым крылом.

— Мы живы… — Фалько сполз на пол, его била крупная дрожь. — Мы живы, мастер…

Я посмотрел на контейнер в шлюзе. Внутри него извивалась, пытаясь выбраться, черная маслянистая слизь. Она светилась изнутри тусклым, ядовитым светом.

— Живы, — повторил я, вытирая кровь из разбитой брови. — Но это только начало. Корвин, гони к Бальтазару. Мне нужно проанализировать эту дрянь до того, как Тирса поймет, что мы нарушили её запрет на полеты.

Я посмотрел наверх, где в лучах далекого солнца гордо парил Норфил. Город всё еще сиял медью и золотом, не зная, что смерть уже проросла в его фундамент. И где-то там, за завесой облаков, к нам неумолимо приближался Зерневалис — белый призрак, несущий либо спасение, либо последний приговор.

— Паранойд, — тихо сказал Корвин, переводя дыхание. — Ты был прав. Видит небо, я бы всё отдал, чтобы ты ошибся.

Я промолчал. Я смотрел на свою латунную табличку, и она казалась мне теперь тяжелее, чем весь этот проклятый город.

Если Глубокий Эфир пугал своей честной, первобытной мощью, то верхние палубы Норфила пугали своей ложью. Пока мы со «Стрижем», кашляющим искрами, ковыляли к секретному ангару Бальтазара, над городом разливался праздничный звон. Тирса открывала Фестиваль Первого Луча. Тысячи людей в шелках и кружевах высыпали на балконы «Гребня», подставляя бокалы под струи свежей, искрящейся росы, не замечая, что в её привкусе появилась едва уловимая горечь гнили.

— Спрячь контейнер под куртку, Фалько. И не смей дрожать, иначе нас сдаст даже твоя тень, — я спрыгнул с подножки челнока на замасленную платформу Бальтазара.

Мои босые ноги обожгло холодом. Здесь, на краю Плавника, эфир был колючим и злым. Корвин остался латать пробоины в обшивке, его лицо под шлемом было серым от усталости.

— У тебя есть час, Паранойд, — бросил он мне вслед. — Если через час ты не выйдешь на связь, я решу, что ищейки Тирсы скормили тебя турбинам, и уйду в свободный дрейф.

Я лишь махнул рукой, увлекая ученика вглубь бара. Бальтазар уже ждал нас в подсобке. Его паровая рука нервно подрагивала, выпуская струйки отработанного пара. На столе, среди груд ржавых микросхем, стоял старый био-анализатор — реликт еще тех времен, когда люди умели разговаривать с Целестиаламами, а не только доить их.

— Ставь сюда, — буркнул старик, указывая на свинцовую подставку. — Если эта дрянь прожжет стекло, я вычту ремонт из твоего жалования, Криг.

Я выставил контейнер. Черная слизь внутри забилась в конвульсиях, почувствовав тепло человеческих тел. Как только иглы анализатора вошли в образец, экран вспыхнул ядовито-зеленым.

— Невероятно… — я прильнул к окуляру. — Это не просто паразит. Глянь на клеточную структуру, Бальт. Это… это искусственная мутация. Кто-то подсадил Скорбняка в тепличные условия, а потом «накормил» его стимуляторами роста.

— Хочешь сказать, это не случайность? — Бальтазар нахмурился, его единственный глаз сузился. — Кто в здравом уме станет травить собственного Целестиалама?

— Тот, кому нужно, чтобы Вельзезуб осел пониже, — я выпрямился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Вспомни слухи о «Глубинных приисках». В Бирюзовом Эфире полно тяжелых металлов, которые не достать наверху. Если Скат опустится на критическую отметку, их можно добывать прямо из его пор.

— Но это убьет его! — вскрикнул Фалько. — И нас вместе с ним!

— Не всех, — я посмотрел наверх, в сторону Гребня. — У Тирсы есть спасательные гондолы высшего класса. Они выдержат давление. Она просто хочет выжать из Вельзезуба последние соки, собрать урожай металлов и бросить нас всех здесь, когда Скат окончательно испустит дух.

В этот момент дверь в подсобку с грохотом вылетела с петель.

— Именем Тирсы Норфил! Всем оставаться на местах! — в проеме стояли гвардейцы в зеркальных кирасах. В руках у них были паровые карабины, нацеленные прямо мне в грудь.

Вперед вышел тот самый адъютант в белоснежном мундире. На его губах играла торжествующая усмешка.

— Альтиар Кригер. Кража государственного имущества, нарушение запрета на полеты и… — он брезгливо указал на анализатор, — государственная измена.

— Измена? — я сделал шаг вперед, не обращая внимания на щелчки взводимых затворов. — Посмотри на этот прибор, лизоблюд! Ваш город жрет заживо тварь из Бездны, а ваша хозяйка подливает ей масла в огонь!

— Довольно, — адъютант махнул рукой. — Взять его. Мальчишку и старика — в карцер. Кригера — в личные покои Тирсы. Она хочет посмотреть в глаза «легендарному Паранойду» перед тем, как его выкинут в эфир без ранца.

Бальтазар попытался замахнуться своей железной рукой, но приклад карабина быстро остудил его пыл. Фалько прижали к стене. Я понял, что сопротивляться сейчас — значит похоронить все доказательства.

— Бери контейнер, — шепнул я адъютанту, когда он подошел, чтобы застегнуть на моих запястьях магнитные кандалы. — Покажи его своей госпоже. Пусть увидит цвет своего будущего.

Меня вели через весь город. Люди, еще минуту назад смеявшиеся и танцующие, расступались, провожая меня шепотом. «Смотрите, это тот сумасшедший Альтиар…», «Паранойд доигрался…». Я шел босиком по богатым коврам Гребня, оставляя за собой грязные следы мазута и крови.

Покои Тирсы располагались в самой голове Вельзезуба, за огромным панорамным окном, открывающим вид на бесконечный горизонт. Она стояла ко мне спиной — высокая, стройная, в платье из переливчатой чешуи, которое стоило больше, чем весь мой сектор в Брюхе.

— Ты принес мне много хлопот, Кригер, — её голос был холодным и чистым, как высокогорный лед. — Ты пугаешь моих подданных. Ты сеешь сомнения в стабильности нашего дома.

— Стабильности? — я усмехнулся, глядя на её отражение в стекле. — Твой «дом» сейчас хрипит от боли. Зерневалис идет сюда не на праздник, Тирса. Он идет на похороны.

Она медленно обернулась. В её руках был мой контейнер. Она смотрела на черную слизь с каким-то странным, почти нежным любопытством.

— Ты думаешь, я не знаю? — тихо спросила она. — Ты думаешь, великие дела делаются с чистыми руками? Норфил умирает от нехватки ресурсов уже сорок лет. Нам нужны металлы Глубины. Нам нужна мощь, которую может дать только Скорбняк.

— Ты заключила сделку с паразитом? — я не верил своим ушам. — Ты скармливаешь ему Вельзезуба ради пары тонн кобальта?!

— Я спасаю цивилизацию! — она внезапно сорвалась на крик, и её лицо исказилось. — Если Вельзезуб не опустится ниже, мы все вымрем от голода и жажды через пять лет! Да, он пострадает. Да, Плавники, возможно, придется отсечь. Но Город выживет!

В этот момент здание содрогнулось. Это был не просто толчок — это был удар. Окна завибрировали, а где-то внизу раздался протяжный, металлический скрежет.

— Это Зерневалис… — прошептала Тирса, подбегая к окну.

Но это был не Зерневалис. На горизонте, прорезая золотистые облака, показался второй Целестиалам. Но он не был белым. Он был покрыт такими же черными наростами, как и наш Вельзезуб. Его паруса были разорваны, а из пор вырывались столбы черного пламени.

— Он не один… — я почувствовал, как кандалы на моих руках стали ледяными. — Скорбняк — это не просто паразит. Это коллективный разум. И он привел сюда своих «братьев», чтобы устроить пир.

Вельзезуб издал звук, от которого в комнате лопнули все хрустальные бокалы. Это был крик ужаса. Мы больше не тонули. Мы были окружены.

Стекло панорамного окна в покоях Тирсы треснуло. Тонкая паутинка пробежала по прозрачному листу, разделяя золотой закат на сотни острых фрагментов. Внизу, в километре под нашими ногами, Вельзезуб содрогнулся так, что я рухнул на колени, больно ударившись закованными запястьями о мраморный пол.

— Что это... что это такое?! — голос Тирсы сорвался на визг.

Она стояла у края, вцепившись в подоконник. На горизонте, проламывая нежные облака, шел Монарх — еще один Целестиалам, некогда величественный, а теперь превращенный в гниющий левиафан. Его крылья были изорваны, а из пор вместо чистой «синьки» вырывались фонтаны черной желчи. Он не плыл, он падал на нас, выставив вперед костяные бивни, облепленные скорбняками.

— Это твой «ресурс», Тирса! — прохрипел я, поднимаясь на ноги. — Ты открыла дверь, и теперь гости пришли за добавкой!

Внезапно стена за моей спиной взорвалась. Град каменной крошки и щепок заставил гвардейцев пригнуться. Из дыма и пыли вынырнул хищный нос «Стрижа». Корвин, чертов гений, пробил внешнюю обшивку жилой башни и завис в паре метров от пола, удерживая челнок на безумных форсажных струях.

— Такси заказывали, господин Паранойд?! — заорал он в громкоговоритель. Боковая дверь челнока распахнулась, и я увидел Рене с паровым карабином в руках. Она не раздумывая дала очередь поверх голов гвардейцев.

— Прыгай, Криг! Живее! — крикнула она.

Я бросился к челноку. Гвардейцы начали стрелять в ответ, пули зазвенели по медной броне «Стрижа». В последний момент я обернулся. Тирса стояла неподвижно, глядя на приближающегося Монарха. В её глазах застыло осознание того, что весь её мир — лишь пыль на ветру.

— В контейнере... — выдохнул я, заскакивая в люк. — Там был антидот?

— Нет времени, гони! — Корвин рванул штурвал на себя.

«Стриж» провалился в свободное падение, уходя от ответного огня башенных орудий Норфила, которые начали палить по всему, что движется. Город сошел с ума. Сирены выли, перекрывая гром небесного боя.

— Где Фалько и Бальт?! — крикнул я, пытаясь расстегнуть магнитные кандалы об острый край сиденья.

— Бальтазару раздробили манипулятор, но он в безопасности, в Брюхе, — Рене бросила мне тяжелый ключ. — Фалько... он с ним. Пацан перепуган до смерти, но он единственный, кто знает твои коды доступа к био-фильтрам.

Я наконец сбросил кандалы и перебрался в кресло штурмана. На радаре было тесно. Монарх приближался к Вельзезубу, готовясь к тарану. Если эти две горы плоти столкнутся, Норфил просто рассыплется.

— Корвин, нам не сбить Монарха пушками. Это всё равно что пытаться застрелить тучу из рогатки, — я впился глазами в экран. — Но посмотри на его брюхо. Видишь? Там такой же узел Скорбняка, как и у нас. Но он горит!

— И что это значит? — Корвин заложил крутой вираж, уходя от летящего в нас обломка чьей-то жилой гондолы.

— Это значит, что они перегружены энергией! Если мы доставим образец нашей «черной жижи» прямо в сердце их Скорбняка, возникнет биологический резонанс. Они начнут жрать друг друга!

— План — полное дерьмо, Криг! Нас размажут еще на подлете! — Корвин вдавил педаль форсажа. — Но у меня есть идея получше. Видишь тот белый всполох вверху?

Я посмотрел наверх. Из самого высокого, почти стратосферного слоя Эфира, вертикально вниз падал Зерневалис. Белоснежный Целестиалам-призрак сложил крылья, превратившись в живой снаряд. Он шел не на перехват Монарха. Он шел к Вельзезубу.

— Он хочет сцепиться с нами! — выдохнул я. — Он даст нам плавучесть!

— Или добьет, чтобы зараза не распространилась дальше, — отрезал Корвин. — Слушай внимательно, Паранойд. Я высажу тебя на "загривке" Вельзезуба, у центрального шлюза. Тебе нужно вручную открыть дыхальца Ската. Если он вдохнет чистый эфир Зерневалиса, у него хватит сил на последний рывок. А я тем временем отвлеку этих тварей.

— Ты погибнешь там один!

— Не один, — Корвин подмигнул мне, хотя его руки на штурвале заметно дрожали. — Со мной будет моя репутация лучшего пилота этого проклятого неба. И твоя вечная паранойя. Рене, готовь гарпуны! Мы идем на сближение!

В этот момент Монарх врезался в правый плавник нашего Вельзезуба. Удар был такой силы, что небо на мгновение стало черным. Тысячи тонн меди и камня полетели в Бездну. Норфил накренился на сорок пять градусов.

— Сейчас! — заорал Корвин.

Я выпрыгнул из люка прямо на колышущуюся, влажную шкуру Целестиалама. Ветер пытался сорвать меня и бросить в бирюзовый ад, но я вцепился в костяной нарост. Под моими пальцами пульсировала жизнь — слабая, умирающая, но всё еще теплая.

— Держись, Вельзезуб... — прошептал я, карабкаясь к шлюзу. — Мы еще повоюем.

Над моей головой «Стриж» совершил невозможную бочку, расцвечивая небо трассерами. А прямо из зенита, окутанный сиянием чистого эфира, на нас падал Белый Гигант. Битва за Норфил перешла в финальную стадию.

Когда шлюз «загривка» с лязгом захлопнулся за моей спиной, рев небесного боя стих, сменившись утробным, влажным хлюпаньем. Здесь, внутри Вельзезуба, не было ни ветра, ни золотого света Эфира. Только багровый полумрак, освещаемый фосфоресцирующими грибками, и бесконечный, сводящий с ума ритм больного сердца.

— Фалько! Бальтазар! Вы меня слышите?! — я сорвал с пояса рацию, но из динамика доносился лишь треск, похожий на скрежет зубов.

Связь с поверхностью оборвалась. Я остался один в лабиринте из живых тканей и медных артерий. Под ногами хлюпала «синька», смешанная с черной желчью Скорбняка. Стены тоннеля — живой хрящ Целестиалама — содрогались от ударов Монарха снаружи. Каждый толчок отзывался стоном металла: городские фундаменты, вбитые в спину Ската, медленно вырывались с корнем.

Я бежал по «Спинной магистрали», направляясь к Главному Клапану Дыхальца. Мои босые ноги обжигала слизь, но это было единственным способом не поскользнуться на изгибах живого коридора.

— Ну же, старик, дыши... — шептал я, прижимая ладонь к пульсирующей стене.

Внезапно коридор впереди заполнился шорохом тысячи лапок. Из вентиляционных шахт, по которым раньше шел чистый пар, начали вываливаться «чистильщики» — мелкие твари Скорбняка. Они были похожи на помесь клеща и лезвия циркулярной пилы. Десятки фасеточных глаз уставились на меня в темноте.

Я выхватил из сумки тяжелый разводной ключ — мое единственное оружие — и баллон со сжатым озоном.

— Ну, идите сюда, выродки Бездны!

Первая тварь прыгнула, целясь мне в горло. Я выстрелил струей озона ей в морду. Газ, ядовитый для существ Глубины, заставил её скорчиться. Ударом ключа я размозжил её хитиновый панцирь, брызнув черной жижей на стены. Но их было слишком много. Они окружали меня, щелкая жвалами, готовясь к решающему броску.

В этот момент сверху, из био-фильтра, свалилось что-то тяжелое и лязгающее.

— А ну пошли прочь от моего Альтиара! — раздался рык.

Это был Бальтазар. Его паровая рука дымилась, выбрасывая снопы искр, а в здоровой руке он сжимал самопальный огнемет. Рядом с ним, дрожащий, но решительный, стоял Фалько с огромным тесаком для разделки труб.

Огненная струя прорезала мрак, превращая чистильщиков в визжащие угольки. Запах жженой плоти стал невыносимым, но путь был свободен.

— Бальт! Фалько! Как вы сюда попали?! — я едва не обнял старика.

— Через сточные каналы Плавников, — прохрипел Бальтазар, вытирая копоть с единственного глаза. — Твоя подружка Рене скинула нам координаты. Город наверху разваливается, Криг. Тирса заперлась в цитадели, её гвардия бежит. Если мы не откроем дыхальца прямо сейчас, Вельзезуб задохнется в собственной крови.

— Мастер... посмотрите туда, — Фалько указал на центральный узел.

Там, где сходились три главные аорты Вельзезуба, возвышалось Сердце Скорбняка. Оно выглядело как опухоль размером с дом, опутавшая золотые клапаны Целестиалама черными, пульсирующими венами. В самом центре этой массы, в полупрозрачном коконе, я увидел нечто, от чего у меня похолодело внутри.

Там была человеческая фигура. Вернее, то, что от неё осталось. Лицо было едва узнаваемо, но я узнал эти черты. Это был предыдущий Альтиар, пропавший десять лет назад. Скорбняк не просто ел Ската — он использовал человеческий мозг как процессор, чтобы управлять нервной системой Вельзезуба.

— Он... он контролирует его рефлексы, — прошептал я. — Вот почему Скат не сопротивляется. Он думает, что эта боль — его собственная.

— Нужно взорвать это чертово гнездо! — Бальтазар поднял огнемет.

— Нет! — я перехватил его руку. — Если мы просто ударим, Скорбняк впрыснет весь свой яд в кровь Вельзезуба в предсмертной агонии. Скат умрет мгновенно, и Норфил рухнет. Нам нужно хирургическое вмешательство.

Я повернулся к Фалько.

— Слушай меня внимательно, пацан. Сейчас ты полезешь в обводной канал. Твоя задача — вручную перекрыть подачу синьки к Сердцу. Когда поток прервется, Скорбняк на секунду «ослепнет». В этот момент я введу резонансный образец, который мы взяли в Бездне.

— А я? — спросил Бальтазар.

— А ты будешь жечь всё, что вылезет из этих щелей. Потому что Скорбняк будет защищаться.

Мы разошлись по позициям. Я подошел к пульсирующей стене паразита. Она была горячей и липкой. Где-то наверху Вельзезуб снова содрогнулся — это Зерневалис сцепился с Монархом прямо над нами. Гул столкновения титанов заставил хрящи под нашими ногами стонать.

— Сейчас, Фалько! Давай! — закричал я.

Парень исчез в узком лазе. Потянулись секунды, казавшиеся вечностью. Затем гул в трубах изменился. Синий свет в жилах Вельзезуба начал гаснуть. Сердце паразита судорожно дернулось, выбрасывая облака черного пара.

— Оно слепнет! Давай, Криг! — проорал Бальтазар, поливая огнем нахлынувшую волну чистильщиков.

Я вогнал стальную иглу с резонансным составом прямо в центр черной опухоли. Жидкость внутри шприца закипела. Скорбняк издал психический вопль, который прошил мой мозг насквозь. Перед глазами поплыли кровавые круги. Я видел тысячи погибших миров, бесконечную пустоту Бездны и голод... вечный, неутолимый голод.

Но сквозь этот кошмар я почувствовал другое. Слабый, едва слышный отклик. Вельзезуб. Он почувствовал свободу.

— ДЫШИ! — заорал я, наваливаясь всем телом на рычаг дыхальца, который был заблокирован черными наростами. — ДЫШИ, СТАРЫЙ ТЫ ДУРАК!

Металл рычага врезался в мои ладони, сдирая кожу. Бальтазар отбивался от тварей уже врукопашную, его паровая рука выла от перегрузки. Фалько выскочил из лаза, весь в синей слизи, и вцепился в рычаг рядом со мной.

— ВМЕСТЕ! — закричал он.

С хрустом, похожим на выстрел пушки, костяные заслонки дыхальца разошлись. Снаружи, из белоснежного сияния Зерневалиса, внутрь Вельзезуба хлынул Чистый Эфир. Он ворвался в легкие Целестиалама ледяным, ослепительным вихрем.

Черная опухоль Скорбняка начала дымиться и распадаться, не вынося чистоты этой энергии. Вельзезуб выгнулся всей своей многомиллионной тушей. Его крик — чистый, мощный, торжествующий — разнесся по всему Океану Эфира, сбивая с курса патрульные челноки и заставляя Монарха содрогнуться от ужаса.

Мы сделали это. Но Вельзезуб не просто вздохнул. Он начал Трансформацию.

— Нам нужно убираться! Быстрее! — закричал я, хватая Фалько за шиворот. — Он идет на взлет!

Стены вокруг нас начали уплотняться, медь плавилась, срастаясь с костью в единый монолит. Вельзезуб больше не хотел быть пассивным островом. Он превращался в воина.

Когда дыхальца Вельзезуба распахнулись, впустив ледяной, сверкающий эфир Зерневалиса, всё внутри меня перевернулось. Это был не просто воздух — это была чистая воля. Чёрная опухоль Скорбняка у нас под ногами начала лопаться, испуская зловонный пар, а живые ткани Целестиалама под обшивкой из меди и латуни вдруг налились небывалой силой.

— Уходим! К челнокам! — орал я, перекрывая гул трансформации.

Мы бежали по коридорам, которые на глазах меняли форму. Костяные наросты выпрямлялись, трубы вжимались в плоть, становясь единым целым с жилами Ската. Вельзезуб больше не был жертвой. Он пробуждался.

Выскочив на внешнюю платформу Плавников, мы замерли. Зрелище было за гранью человеческого понимания. Над нами, окутанный ослепительным нимбом, парил Зерневалис. Его огромные крылья-паруса вибрировали, передавая нашему Вельзезубу потоки энергии. А впереди, окутанный черным дымом, заходил на последний таран Монарх.

Но Вельзезуб больше не дрожал.

Он издал звук. Это не был крик боли или мольба. Это был Трубный Глас — низкий, рокочущий резонанс, от которого у гвардейцев Тирсы на Гребне полопались барабанные перепонки, а медные башни Норфила запели, как камертоны. Вибрация была такой мощной, что черные жгуты Скорбняка на теле Монарха начали рассыпаться в пепел прямо в полете.

— Смотрите! — Фалько указал в небо.

Из облаков, словно молния, вынырнул «Стриж». Корвин вел подбитый челнок в безумном пике.

— Эй, Паранойд! — его голос прорвался сквозь статику рации, веселый и злой. — Видишь ту дыру в левом боку Монарха? Я подсвечу её трассерами, а Вельзезуб пусть сделает «кусь»!

— Вельзезуб, слышишь его? — я прижал босые ладони к раскаленной чешуе. — Давай, старик! За Норфил!

Целестиалам ответил рывком. Такого ускорения Норфил не знал за всю свою историю. Город накренился, люди вцепились в поручни, а Вельзезуб, ведомый яростью Альтиара, ударил Монарха в самое сердце.

Это не было столкновением двух кораблей. Это была схватка богов. Вельзезуб вонзил свои костяные бивни в гнилую плоть врага, и в тот же миг Зерневалис выпустил ослепительный луч чистого эфира, выжигая заразу Скорбняка. Монарх вздрогнул, его черные глаза-опухоли погасли, и огромная туша, освобожденная от воли паразита, начала медленно распадаться на куски, уходя в безвозвратную Бирюзовую Глубь.

Наступила тишина. Оглушительная, звенящая тишина Океана Эфира.

Прошло три дня.

Норфил сильно изменился. Половина Плавников была оторвана, богатые кварталы Гребня зияли дырами, а Тирса... Тирсу больше никто не видел. Говорили, она заперлась в своей цитадели, которая теперь напоминала медную клетку. Власть в городе перешла к Совету Мастеров, и первым делом они официально утвердили мою должность. Теперь я был не просто Альтиаром. Я был Голосом Вельзезуба.

Я стоял на самом краю правого плавника. Эфир вокруг был девственно голубым, прозрачным до самого горизонта. Зерневалис ушел так же тихо, как и появился, оставив после себя лишь полосу белого сияния в небе.

Сзади послышались тяжелые шаги. Корвин подошел и встал рядом, опираясь на перила. На его лице красовался свежий шрам, а рука была в гипсе, но улыбка осталась прежней — нахальной и живой.

— Ну что, Паранойд? — он легонько толкнул меня плечом. — Слышишь что-нибудь? Или твой старик наконец-то заснул?

Я закрыл глаза. Мои пятки чувствовали мерный, мощный и абсолютно здоровый пульс Вельзезуба. Скат плыл ровно, его дыхание было глубоким, а синька в жилах — чистой, как горный ручей.

— Он говорит, что нам пора навести порядок в третьем секторе, — тихо ответил я. — И еще... он благодарит тебя за тот маневр.

Корвин хмыкнул и достал из кармана ту самую латунную табличку. Она была погнута и обожжена, но слово «ПАРАНОЙД» всё еще четко читалось на металле.

— Знаешь, Криг... — Корвин повертел табличку в пальцах. — Ты был прав во всем. Про заразу, про Тирсу, про то, что небо может рухнуть. Но теперь, когда мы выжили... может, ты наконец наденешь ботинки?

Я посмотрел на свои грязные, мозолистые ноги, которые спасли этот город. Потом перевел взгляд на бесконечный горизонт, где рождался новый рассвет.

— Нет, Корв, — я улыбнулся, и впервые за много лет это была легкая улыбка. — В этом мире слишком много лжи. И только подошвы никогда не врут.

Я спрятал табличку в карман и зашагал в сторону Брюха. Впереди было много работы. Фалько уже ждал меня с инструментами, Бальтазар открывал свой бар, а Вельзезуб... Вельзезуб просто жил. И пока он дышал, у нас был дом среди облаков.

Конец.