Голова всему глава

Это началось еще утром, когда моя голова начала плавно отказывать. Или откатывать, отодвигать мое сознание назад. Вот мне двадцать, десять, уже пять. Я кричал маму, хотел приложить к пылающей голове ее холодные руки, которые всегда помогали избавиться от любой хвори. Но поздно. День прошёл, а боль — нет. Я был пуст, обновлен, вернулся к заводским настройкам. Механизм моего организма вышел из строя. И я рухнул на диван, как сломанный робот.

Шарнирные руки и ноги легли как попало. Не было ни сил, ни желания ими двигать. Я замер, и боль, казалось, застыла вместе со мной, устаканилась в сосуде тела.

Передышка оказалась недолгой. Тяжёлую голову, которая едва держалась на последних проводах, пришлось притянуть к плечам. И руки повернуть во что-то более естественное для человека. Парализованное болью тело вмиг включило глазам красный экран.

Я оказался за ватерлинией и тонул посреди дивана.

Но зрение снова сфокусировалось на моей комнате. Точнее, на той части, что попалась в капкан открытого левого глаза и полуприкрытого подушкой правого. За шторами, будто в другом мире, догорал день. Тени дикими псами нападали на его последние лучи. Мне казалось, звук их челюстей легко различим среди городской суеты. Или это скрежет шестерёнок в моей голове?

На тумбочке рядом с диваном мигали электронные часы. Секундная их часть сменялась слишком медленно, размеренно и гулко. Я слышал, как числа медными монетами падали в копилку времени. Бамс-бамс-бамс.

Я тщетно пытался заснуть. Голова гудела так, будто лежала не на подушке, а на рельсах и ждала приближающийся поезд. Из пункта А (правое ухо) в пункт Б (левое ухо) выехал товарный состав. Его действие повторил поезд-дублер с противоположной стороны. Их торжественная встреча могла быть очень гулкой, но я вовремя заткнул уши.

Ударная волна вытолкнула мои пальцы. К счастью, издавшийся звук был различим только в диапазоне животных. Это мне подтвердили чуткие мартовские коты у подъезда. Впрочем, можно ли их называть так, если сейчас май?

Бывают майские жуки, а у меня - Барсики, Васьки и Муськи. С другой стороны, боль в голове была похожа и на жужжание. И я, как Фрекен бок, понятия не имел, в каком ухе это происходит. И как это прекратить.

Мне представилось содержимое моей черепной коробки. Вот он, пчелиный, даже осиный рой в осином гнезде. Оно напоминало голову мумии, бинты которой стали от времени пепельными и понемногу обнажали череп. Её забальзамированные мозги (мои мозги) смахивали на слипшиеся спагетти. Казалось, лапшовые извилины можно поглотить, как в детском мультике, втянуть слюняво, с чавканьем.

Я был уверен, что этот звук походил на слив засорившийся трубы, которая жадно пила, утоляя жажду. Вбирала в себя белую пенку капучино через трубочку. Возможно, её взбивали в моей голове. Взбалтывали ослепительно белое молоко. Белое...

Белый. Я лежал, смакуя на языке это слово, ощущая его чуть сладкую прохладу. Первый слог молоком пролился в моём сознании, второй заполнил, затëк в каждый его уголок. Выбелил. Но на молочной равнине то тут, то там запузырило. Пульсирующая голова нещадно подогревала мои образы, покрывая их ненавистной с детства пенкой. Запахло горелым молоком. Горьковато-солоноватый вкус и вид пенки превратил картину в морской пейзаж.

Я видел, как вода набегает на берег, оставляя на мокром песке хрупкие пузыри. Движение её совпадало с пульсацией головной боли. Каждая волна каждым своим движением обнажала камни, что лежали на краю водного полотна. Их становилось всё больше. Приятная прохлада моря убегала, «отливала» от меня.

Запах йода, больше больничный, чем свежий, горчил. Водные пузыри лопались звучно, как пупырчатая плёнка. Шуршали и шипели. Наверно, в неё заворачивают пузырьки с йодом из тёмного стекла.

Мне бы сделать йодовую сеть, как в детстве. Она могла бы помочь. Я хотел поймать, схватить море, чтобы нырнуть в его солёную прохладу, но не мог дотянуться. Вода отступала, а боль — нет.

Шурх-шурх-шурх. Ритмично била волна по камням, жадно облизывая их острые углы своим шершавым узыком. Но звук становился всё громче, будто она устала быть терпеливой и достала кувалду. Хотела разбить, расколоть.

Волна била, била и била, словно в барабан. Она раскалывалась сама, распадалась на брызги. Её прозрачные капли темнели, краснели и продолжали лететь искрами. Они, раскалëнные, падали в песок, шипели.

Мне казалось, что ковали железо или точили лезвие. Металл свистел, встречаясь с оселком. Вжик-вжик-вжик. Острота в каждом звуке.

Косое лезвие поднялось над моей головой и с визгом упало. Та отделилась от плеч и скатилась на пол, покатилась по нему.

- Лучшее средство от боли - гильотина, говорили они... Не верьте всему, что пишут в этих ваших интернетиках!