Голубая кровь

Голубая кровь

Инга листала каталог, который лежал у неё на коленях – на столе места не было среди всех этих пепельниц, чашек с недопитым кофе, недоеденных краешков от булок с корицей, журналов, писем и заявок. Каталог был толстый и глянцевый, держать его было неудобно, он так и норовил соскользнуть с её шелковой юбки и грохнуться на пол, но Инга, совсем не типично для себя, даже не пыталась ворчать по этому поводу. Картины художника Морева, которые она разглядывала в каталоге при помощи толстой лупы, совершенно её заворожили, если бы кто-то сказал, что она рассматривает их уже больше часа, она бы не поверила, по ощущениям прошло минут пятнадцать.

Морев был одним из тех, кто, по её мнению, продал душу дьяволу – из посредственного художника, которого бросало от унылых пейзажей к не менее унылым портретам, он вдруг стал просто «вау». Если раньше его мазки сочились неуверенностью и не вызывали ничего, кроме зевоты, то теперь он выставляется в лучших галереях (и, конечно, в галерее Инги в первую очередь), стоит дорого, а от его странных, влекущих куда-то картин, звенящих какой-то еле уловимой тревогой, просто невозможно отвести взгляд. И эта перемена произошла слишком быстро, чтобы можно было списать её на банальный творческий рост. Инга нутром чуяла, что тут что-то неладно, так просто не бывает, когда унылый рисовака, которого не брали даже на групповые выставки для массовки, вдруг затаившись на пару месяцев в мастерской, выходит в свет с пачкой сногсшибательных работ. И уж тем более, никто не ожидал, что через пару лет, когда его популярность только-только наберет полную силу и он будет на пороге мировой славы, Морев вдруг заявит, что готовит прощальную выставку и картин он больше писать не будет.

По глянцевым стенам галереи прокатилось эхо торопливо цокающих каблуков, направляясь прямиком в служебное помещение, где сидела Инга. Она узнала в звуке шагов Лаврентьева, и несвойственная этому вальяжному человеку поспешность вселила в неё надежду, что он несёт хорошие новости. Она машинально попыталась отхлебнуть кофе, но в стаканчике плескалась уже остывшая бурда на донышке. Инга с раздражением поставила его обратно на стол.

- Кто-нибудь уже догадается здесь прибраться, в конце концов?

Вопрос её остался неуслышанным, но она обязательно выскажет всё ассистентке. Не сейчас, пока что бытовуха может подождать.

Лаврентьев наконец доцокал до кабинета и широко улыбнулся при виде Инги:

- Хорошо, что ты ещё здесь! Потрясающие новости!

- Ты до него дозвонился!

Инга вскочила с места, закурила сигарету, снова села на стул, схватила каталог, приказала себе успокоиться, положила каталог обратно и выжидающе посмотрела на Лаврентьева.

- Это было бы не так потрясающе, дорогуша! – Лаврентьев тряхнул пастельно-розовой гривой и тоже закурил, а Инга так обрадовалась, что даже не почувствовала привычного раздражения от фруктового запаха его тонкой коричневой сигаретки.

- Не томи уже!

- Он согласился на всё, дорогуша, представляешь, на всё! И даже согласился выставлять все работы у нас!

Инга взвизгнула, станцевала лезгинку, расцеловала Лаврентьева – разумеется, только в своей голове, внешне же она всегда должна сохранять достоинство, поэтому она только откинулась на стуле и выпустила несколько тонких колечек дыма из тщательно покрытых красной помадой губ.

- Андрей, ты молодец. Как тебе удалось уломать его? Морев ведь вообще никого к себе не подпускает.

Лаврентьев присел на подоконник, смахнул с него только ему видимые пылинки и рассеянно уставился в окно.

- Честно говоря, это было проще, чем отнять конфетку у младенца. Он вообще не сопротивлялся, я даже засомневался, с ним ли я вообще разговариваю. Все-таки художники – странный народ, а наш приятель Морев – самый странный из них всех.

- Как бы там ни было, он у нас в кармане. Немедленно отправлюсь к нему в мастерскую и подберу работы.

- Ты уверена? – Андрей приподнял бровь и изобразил легкое неодобрение, хотя и понимал, что с его хозяйкой эти фокусы не пройдут, уж если ей в голову втемяшилось что-то, она это сделает.

- Абсолютно. Надо брать его тёпленьким, пока у него в голове снова что-нибудь не переклинило, и он не сжёг все картины, посыпал голову этим пеплом и отправился жить в пустыню. Мне кажется, он в одном шаге от подобной выходки, слишком его бросает из крайности в крайность.

Инга бросила докуренную сигарету в один из стаканчиков из-под кофе и поморщилась.

- Попроси кого-нибудь здесь убраться, ради бога. Как в свинарнике.

Лаврентьев тоже выкинул сигарету и усмехнулся:

- Ты же сама уволила Галину Семёновну. Больше у нас убираться некому.

- Ох, так найми кого-нибудь уже! Только более презентабельного, чем та старая калоша, я тебя умоляю. Мы всё-таки ведущая галерея страны, не подбирай всякий сброд. Ферштейн?

Инга посмотрела на Лаврентьева поверх очков, которые надевала исключительно ради придания себе более строгого вида, но на этот раз её суровость была совершенно неубедительной поверх всей той нескрываемой радости, которая распирала её от предстоящей встречи с художником.

- Хорошо, я займусь этим вопросом, - кивнул Лаврентьев. – Но ты уверена, что хочешь поехать к нему одна? Я даже немного волнуюсь, про него ведь всякое говорят, сама знаешь.

Инге надоел этот диалог, который всё равно ни за что не переубедил бы её, ведь не усвой она, что надо ковать железо, пока горячо (или, её любимая версия «сопливых вовремя целуют»), не была бы она тем, кем стала. Художников надо брать в тот же день, когда они вышли на связь, потому что уж слишком часто этот народец меняет настроение, местоположение и степень адекватности.

Через пять минут она уже неслась по залитым солнцем улицам в мастерскую Морева на своём сверкающем чёрном кабриолете. Тёплый ветерок трепал её короткие каштановые волосы, из динамиков на всю улицу громыхал Шнитке, настроение было просто высший класс. Ещё одной причиной, по которой ей не терпелось лично встретиться с Моревым, было желание прикупить пару картин лично для себя ещё до начала выставки, она просто обожала их, но никогда не успевала урвать себе хоть одну. Теперь же, когда он ясно дал понять, что картин больше не будет, она просто обязана оставить хоть немного в своей личной коллекции. Даже если выяснится, что картины на самом деле писал не он (Инга была в этом почти уверена, потому что ну невозможно же), из-за скандала она только выиграет, цена подскочит до небес.

Мастерская Морева, а одновременно и его жилой дом, – это старая заброшенная усадьба на окраине города. Как только он стал хорошо продаваться, он тут же купил эту развалюху, чем вызвал у всех недоумение, ведь он мог позволить себе любое жилье, но вместо этого заперся где-то у черта на куличиках, не участвует в светской жизни, а только малюет свои удивительные картины. Но Инга обожала таких художников, не от мира сего, они всегда стоят больше, чем адекватные и понятные всем люди в продуманно заляпаных акрилом джинсах, клепающих одинаковые абстракции.

Припарковавшись на лужайке перед домом, Инга вдруг почувствовала странное волнение и даже какую-то тревогу. Несколько минут она просидела в машине, чтобы выкурить сигарету, а дом смотрел на неё пустыми глазницами темных окон. Выглядел он зловеще, как замок графа Дракулы, с потрескавшимися стенами, увитыми плющом – кажется, Морев с момента покупки не вложил в него ни копейки, так что дом выглядит так, как будто в любую минуту готов рассыпаться, стоит подуть ветру посильнее.

- Так, нечего рассиживаться, встала и пошла, а то как девочка, ей-богу.

Инга отбросила окурок в траву, вышла из машины и подошла с массивной двери. Звонка, разумеется, не было, поэтому она изо всех сил постучала по кулаком по дереву, рискуя наставить себе занозы. Ей пришлось постучать еще раза четыре, прежде, чем дверь приоткрылась, и в узкую щель выглянула худая, но опухшая физиономия Морева, покрытая седой щетиной.

- Виктор Николаевич, добрый день. Я Инга Почурина, из галереи…

- Я знаю, кто вы. Что вы здесь делаете? – дверь при этом не приоткрылсь шире ни на миллиметр, так что Инга максимально обворожительно улыбнулась и даже стянула с носа очки, чтобы смягчить лицо.

- Я прошу прощения, что вламываюсь без предупреждения, просто я подумала, раз уж вы хотите готовить у нас выставку, неплохо было бы мне взглянуть на картины, чтобы понимать, с чем нам предстоит работать. И, признаться, я бы с удовольствием купила какие-нибудь работы в свою личную коллекцию до начала выставки. Ведь я правильно понимаю, что вы совсем собираетесь уйти от дел?

Морев как будто вообще не слушал её щебетание, а думал о чем-то своём, или даже прислушивался к чему-то. А Инга, чем дольше смотрела на него, тем больше его вид наводил на неё нехорошие мысли. Длинные вьющиеся волосы с проседью свисают грязными паклями, глаза широко раскрыты, как будто перед ними без конца проносятся какие-то страшные видения, он постоянно озирается и прислушивается, вжимает голову в плечи, как будто ожидая удара из-за спины. Она почувствовала разочарование – похоже, он плотно сидит на каких-то веществах, отсюда и все его озарения. А это уже совершенно не представляет никакого интереса.

Удерживать на лице улыбку стало сложнее, но Инга решила не делать поспешных выводов и всё же посмотреть на картины.

- Хорошо, - он приоткрыл дверь – не до конца, но пошире, так, чтобы она могла пройти, а как только Инга оказалась внутри, тут же захлопнул её и запер на замок. Она снова почувствовала укол паники, перспектива остаться в замкнутом пространстве со странным типом – удовольствие сомнительное. – Пойдемте в зимний сад, я там работаю.

Морев передвигался бесшумно и осторожно, и Инга почему-то тоже не стала демонстрировать свою фирменную уверенную походку – обычно она сопровождается убедительным вбиванием шпилек в пол, но рассохшаяся древесина этого места вряд ли сможет это выдержать, а провалиться в подвал в своем роскошном шёлковом костюме в её планы не входило.

Дом производил впечатление заброшенного, нежилого места, никто и не думал здесь прибраться, покрасить стены или хотя бы очистить их от паутины и плесени, поставить какие-то мелочи для уюта. С каждым шагом в голове Инги возникало всё больше вопросов, но она не решалась их озвучивать до тех пор, пока окончательно не определит для себя, в каком состоянии находится Морев, и есть ли вообще смысл с ним разговаривать.

Они дошли до того, что он назвал зимним садом – просторная остекленная терраса с видом на запущенный сад за домом, заросший травой и сорняками. Сам же зимний сад сложно было назвать садом, кое-где ещё торчали какие-то сучки в горшках, напоминающие о более благополучных для этого места днях, но на деле они просто подчеркивали заброшенность дома. И все же, выйдя сюда, Инга ахнула. Сквозь стеклянные стены и потолок вовсю светило солнце, и десятки больших холстов, заполняющие всё свободное пространство, при ярком свете казались сплошным голубым морем. Голубой всегда был ведущим цветом в работах Морева, но теперь он остался единственным – все полутона, тени, блики – было создано лишь за счет более плотного или тонкого слоя краски на холсте. Но при этом картины не были монотонными, каждая была многогранна и несла за собой определенную историю, но при этом прослеживалась общая мысль.

И еще картины сквозили тревогой. Общей массой они вызывали полный восторг, но стоило Инге подойти поближе и начать рассматирвать их вблизи, одну за другой, как ей становилось чуть ли не физически дискомфортно. Она теперь понимала, почему Морев такой дёрганный, почему он постоянно вздрагивает от каждого шороха и втягивает голову в плечи, ей и самой хотелось инстинктивно сжаться и стать незаметной. Для чего-то или кого-то, чьё присутствие ощущалось при взгляде на картины.

«Что же творится у него в башке?»

Инга поймала себя на мысли, что уже не уверена, что хочет приобрести что-то для своей личной коллекции, если только купить и спрятать на склад, чтобы оно никогда не попадалось на глаза. Или это усугубляется окружающей обстановкой? Может, в галерее они будут смотреться не так отталкивающе? А дома, среди остальных её картин, это бы смотрелось очень гармонично…

- Вы уверены, что хотите бросить живопись? Это очень сильные картины. Очень сильные, в них столько эмоций. Мир искусства определенно многое потеряет без вас.

Морев, пока Инга бродила среди картин, стоял у окна и смотрел куда-то вдаль за деревья. Она и не сразу заметила, что после её фразы у него задрожали плечи, только когда он всхлипнул, она смогла оторваться от картин и повернулась к нему.

- Я просто больше не выдержу, не выдержу! –простонал он и то ли зарыдал, то ли завыл. Инга, привыкшая к разного рода эмоциональным всплескам, теперь не спускала с него глаз. Ещё не хватало, чтобы он начал всё крушить, как часто бывало у других, не самых адекватных художников.

- Да, искусство – это сложно, в первую очередь эмоционально, но вы не думаете, что если бросите, будет только хуже? Оно ведь будет распирать вас изнутри. Я такое видела, и не раз. Вам кажется, что, бросив рисовать, вы сбрасываете с себя груз эмоциональных проблем, но по факту вы сбрасываете его именно выплескивая это на картины…

Морев перестал рыдать и повернулся к Инге. Взгляд его был ошалевший, однако, совершенно осознающий себя, только пара блестящих полосок на щеках выдавала его.

- Да ничего меня не будет распирать, я же посредственность, я рисовать начал, потому что мне было приятно называть себя художником, только руки-то у меня под это не заточены, да и голова тоже. Так, обычный рисовака. Это всё она, - он кивнул на стоящее рядом с чистым холстом пластиковое ведерко, которое Инга не заметила раньше. Она подошла к ведерку и заглянула внутрь – на дне виднелась маслянистая жижа того самого, фирменного моревского синего.

- Это ваша краска? Признайтесь, вы сами её намешиваете? Никогда не видела такого потрясающего оттенка. Стыдно признаться, но даже я не опознаю, что это за пигмент? Удивительный. Вы не думали открыть производство краски, раз уж всё равно решили отойти от рисования?

Морев прервал её словесный поток низким, нехорошим смехом.

- Чёрт его знает, как он называется. Я пытался намешать его сам, но ничего не получается. Ровным счетом ничего. Ни нюанса оттенков, ни этой магии. Я даже тут – полный ноль.

- Где же вы берёте пигмент?

И снова нехороший смех.

- О, одно очень секретное производство. Но, чувствую, скоро лавочку нужно будет прикрыть.

- Виктор Николаевич, я совершенно не понимаю, что вы имеете ввиду. Что вы скрываете? – Инга снова надела очки и они придали ей смелости задать главный интересующий вопрос, - Это ведь ваши картины? Вы их пишете?

- Я. Но такие получаются только с ней, - он снова кивнул на ведро и взмахнул в воздухе ногой, как будто хотел пнуть его, но нога скользнула в воздухе и вернулась на место. Инга отметила в его взгляде странную смесь неприязни, досады и вожделения, как алкоголик смотрит на запотевшую рюмку, бросающий курить на сигарету, наркоман на дозу. Что же такого в этой краске? Любопытство в ней взяло верх над осторожностью, и она решила не отступать – раз уж она все равно с этим психом в замкнутом пространстве, надо выжать из этого максимум.

- Вы хотите сказать, что краска делает ваши картины особенными? Может, это просто самовнушение, и вы на самом деле очень талантливый? У каждого художника есть ритуал, который, как он считает, помогает ему творить, но не нужно становиться заложником этого! Ведь это ваша рука держит кисть! Ваша ведь?

Морев окинул Ингу долгим, тяжёлым взглядом и ответил только спустя несколько мучительно долгих секунд:

- Может, и моя. Но, скорее всего, нет. В любом случае, скоро я не смогу продолжать. Мне хватит ещё на десяток картин, а потом – все. Я отхожу от дел. Денег мне уже достаточно, я привык жить на копейки, а того, что я успел заработать, хватит на несколько таких жизней, и даже немного комфортней. Я действительно очень устал видеть всё это.

- Подождите, подождите, вернемся на шаг назад. Что значит «скорее всего, не моя»? Ах, эта та история, когда не вы пишете, а вами пишет кто-то свыше?

«Все мы – лишь проводники божественного, бла-бла, если это очередная басенка подобного рода, придётся очень красиво это упаковывать, чтобы продать, по-моему, этих преисполненных все уже объелись». На самом деле Инга не могла до конца определиться, как ей относиться к Мореву. Он пичкал её стандартными фразами, которыми сыпал каждый художник, превозносящий себя и своё ИСКУССТВО, но в то же время было очевидно, что за всем этим кроется совсем не тот смысл, который вкладывают в это другие. Чувствовалось второе дно у всего этого, как будто Морев не просто сыпал высокопарными фразочками для привлечения внимания, а на самом деле было что-то… Любопытство зажгло с новой силой.

- Не думаю, что это кто-то «свыше». Нет, точно нет. Но это не мои картины. Они очень хороши, это очевидно, и пишутся они моей рукой, но – нет, это не моё. Моё – это те унылые пейзажики и криворожие портреты, вот тут да, это – настоящий Морев, этого не отнять. А это… Я сам потом рассматриваю, и мне физически нехорошо от того, что я сделал. Это ведь как транс, я даже не отдаю себе отчет, что в этот момент происходит с моим телом, и это – самое страшное. Вдруг, пока я буду где-то «там», он выберется, и тогда…

На последней фразе Морев посмотрел куда-то в сторону дома и содрогнулся, но всё же продолжил говорить, хотя голос его сильно дрожал:

- И потом, это «там»… Пока они меня не замечают – или делают вид, что не замечают? Но ведь могут и напасть, и что тогда? Нет, я так больше не могу.

- Простите, а «там» - это где?

Морев, готовый снова впасть в истерику, обвел рукой картины:

- Да там же, где ещё.

Инга проследила взглядом за его рукой, видя картины теперь под другим углом. То есть все эти неземные пейзажи, странные растения причудливых форм, среди которых разбросаны обломки неизвестных цивилизаций – он на самом деле считает, что оказывается там? А эти странные, уродливые существа…

- Значит, когда вы пишете этой краской, вы как бы переноситесь туда?

- Как бы. Да. Я не знаю, что происходит на самом деле в тот момент, но я вижу их так реально, вот как вас сейчас. И я знаю, что они реальны. Я знаю, что они где-то есть, вопрос только в том, как далеко они от меня. И могут ли они меня видеть? Мне бы не хотелось быть замеченным. Вот посмотрите. Не знаю, буду ли я выставлять эту картину, по-хорошему её надо сжечь к чёртовой матери, но пока рука не поднимается.

Инга подошла к картине, к которой ее подозвал Морев – она единственная из всех стояла лицом к стене, где-то в углу, и было видно, что он поворачивает её к Инге с очень большой неохотой и даже брезгливостью, и не зря. При виде картины Инга ахнула и отпрянула, но тут же приказала себе собраться и снова подошла поближе.

- Да, на этот раз я подобрался очень близко, ближе, чем всегда, чем позволял себе до этого. Когда я закончил писать, я был весь мокрый от пота, так мне было страшно, но я не мог остановиться. Тепреь вы понимаете, почему я не хочу продолжать?

Инга кивнула, не сводя глаз с картины. Где-то в тени странного дерева с мясистыми листьями лежало то, что когда-то, судя по всему, было человеком – его ботинки и рюкзак валялись тут же неподалеку, как и внутренности. Над остатками человека склонились три существа, похожие на людей, но этой своей похожестью казавшиеся ещё омерзительней – голые тела с длинными мускулистыми конечностями, большие ступни по устройству скелета больше походили на кошачьи, они сидели на корточках, согнув свои тощие ноги, вокруг этого некогда человека и с жадностью впивались острыми треугольными зубами в плоть, которую разрывали длинными костлявыми пальцами с острыми когтями.

- Вы хотите сказать, что видели это на самом деле? – Инга постаралась вложить в вопрос максимум скепсиса, чтобы не признаться даже самой себе, что на долю секунды как будто сама там побывала и сама всё увидела.

- Да ничего я не хочу сказать. Вы мне не поверите, я сам себе до сих пор не верю, но, тем не менее, оно не становится от этого менее реалистичным, и с этим приходится жить.

- Подождите, вы говорите, что переноситесь туда, пользуясь этой краской? Так может, это какой-то токсин, может, вам не стоит ей писать, а перейти на что-то более экологичное?

Морев отмахнулся и повернул картину обратно к стене.

- Да не краска это.

- Вы уверены? Может, проверим? По-моему, отличная идея – сделаем экспертизу, и заодно сможем вычислить, какие там пигменты… - глаза у Инги загорелись, она уже навоображала, как сама откроет производство этой краски и сказочно разбогатеет на этом великолепном оттенке то ли синего, то ли голубого.

- Я же говорю, не краска это. Не в смысле «дело не в краске», а в смысле, вот эта жижа – это не краска. Это кровь.

Инга бы села прямо на месте, окажись у нее под задом стул.

- Подождите, так где вы берёте столько крови? Вы маньяк? А почему она синяя? Что за бред-то вообще?

Инга затараторила, как сбитая с толку девчонка, а не владелица самой крутой галереи страны, но ничего не могла с собой поделать. Не то, чтобы она была шокирована необычностью материала, за свою карьеру она успела увидеть всякое – и писавших кровью, и фекалиями, и прочими физиологическими жидкостями идиотов, но теперь почему-то ей стало страшно, неприятно, она разозлилась на Морева и в то же время была заинтригована. Весь спектр эмоций разыгрался у неё внутри, так что она не сразу сообразила, что снова стоит перед ведёрком с тем, что приняла за краску. Теперь она заметила, что консистенция и в самом деле очень похожа на кровь, но вот цвет…

- То есть вы в кровь добавляете пигмент?

- Да что ты всё заладила «пигмент, пигмент»?! – взорвался Морев, - нет там никакого пигмента, это просто кровища! Обычная вот такого кровища, - говоря «вот такого», он ткнул пальцем на одну из картин, где было то же существо, что и на картине с поеданием человека, только на этот раз он просто пробирался куда-то через лесную чащу и оглядывался куда-то повыше точки зрения художника. Инга всё для себя поняла, и ей стало неинтересно выяснять подробности у очередного психа, но Морев вошел в какой-то азарт, даже блеск в глазах появился, он схватил Ингу за руку и повел её обратно в дом.

- Не веришь, да? За психа меня держишь. А я щас тебе всё покажу. Не хотел сначала, думал, мало ли, нервишки не выдержат. Но ты, вижу, баба крепкая, вот и посмотри сама, раз тебе так надо нос поглубже засунуть.

Инга возмущалась, требовала отпустить её и грозилась вызвать полицию, но Морев только бубнил себе под нос и тащил её через весь первый этаж в правое крыло дома, где находились хозяйственные пристройки. Перед дверью в такую пристройку Морев наконец остановился и отпустил её.

- Да как вы вообще смеете так со мной обращаться! – Инга потерла запястье, которое теперь горело, как от крапивки в детстве, - Если у меня останутся синяки, я вас засужу!

- Пожалуйста, - Морев улыбнулся, пытаясь изобразить что-то вроде извинения, но потом посмотрел на дверь перед собой и притих. Голова его сама собой снова втянулась в плечи, он ссутулился, съёжился и перестал улыбаться.

Инга снова почувствовала себя в своей тарелке, она снова стала главной, и теперь уже точно не оставалось вариантов, кроме как идти до конца.

- Ну, и что же вы мне так страстно желали показать? Оно там? – она кивнула на дверь, и Морев кивнул ей в ответ – кивнул осторожно, как будто уже успел пожалеть о своём порыве, но Инга так разозлилась от его выходки, что, не успел он даже закончить кивать, она толкнула дверь. Дверь не поддалась, Инга увидела толстую щеколду, потянула её и снова толкнула. Дверь открылась, и миллионы пылинок закружились в лучах солнца, проникающих сквозь доски этого темного пристроя.

Сначала Инга не видела ничего, кроме пляски пыли, но через некоторое время, когда глаза привыкли к темноте, в комнате стали проступать очертания чего-то… Нет, определенно, кого-то, потому что оно пошевелилось на звук открываемой двери и издало какое-то утробное тихое рычание. Волна первобытного страха окатила Ингу с ног до головы, и она инстинктивно сделала шаг назад и почувствовала сзади присутствие Морева. Он тихо прошептал ей на ухо:

- Не волнуйся, оно в клетке. И ещё приковано цепью.

Что же ты тогда прячешься за моей спиной, козёл, подумала Инга, но говорить этого вслух не стала - ей было теперь понятно желание Морева сделаться невидимкой в своём собственном доме, раствориться в воздухе.

Глаза окончательно привыкли к темноте, и света, проникавшего через щели в досках, стало хватать. Она рассмотрела его – это действительно было то существо с картин, вернее, такое же. Но если на картинах эти жуткие человекоподобные создания были хоть и сухими, но мускулистыми, то тот, кого Морев держал в клетке, выглядел измождённым, худым и каким-то маленьким. Существо лежало, положив перед собой длинные костлявые руки, и Инга видела, как его огромные чёрные глаза поблёскивают из темноты, глядя прямо на нее, и как светятся длинные острые зубы в его пасти. К счастью, по всему периметру существо окружала толстая решётка, но от этого нахождение с ним в одном помещении не становилось комфортнее.

Ватными ногами, рискуя запутаться в собственных каблуках, Инга сделала пару шагов назад и захлопнула дверь, вернула щеколду на место. Она не сопротивлялась и ничего не говорила, пока Морев за руку уводил её обратно в зимний сад, и только выйдя туда, она поняла, что физически не может находиться среди этих картин, и попросила увести её на воздух. Морев послушно выполнил её просьбу, и они дошли до машины, где Инга достала сигареты и закурила, понемногу возвращаясь к жизни.

Перед ней стоял Морев с виноватой и глупой улыбкой, и Инге захотелось его ударить, но она сдержалась.

- То есть это его кровь? Ей вы пишете картины, и только ей они выходят так хорошо?

- Да, вы всё правильно поняли. Разрешите сигарету? Я вообще бросил, а теперь думаю, зря. Нервы, конечно, не успокаивает, но создает иллюзию.

Морев смотрелся глупо с тонкой сигаретой, он был жалок, он дрожал. Инга же, напротив, вне стен этого дома почувствовала себя спокойней.

- Где вы его взяли? Кто это вообще?

Морев пожал плечами и посмотрел в сторону дома, расставляя в уме воспоминания в правильном порядке, потом сел прямо на лужайку, скрестил ноги и сделал несколько больших затяжек. Инга тоже села, она открыла дверцу пассажирского сидения и уселась на кресло лицом к Мореву и к его жуткому дому.

- Тогда я ещё работал в общей мастерской союза художников. У меня был маленький закуток, который они выделили мне из жалости, и я проводил там дни и ночи в попытках нарисовать что-то такое, что годится не только задницу подтирать – вы же видели мои прошлые работы, понимаете, о чём я, - Инга автоматически кивнула, но Морев, к счастью, не заметил этого, он смотрел прямо и мысленно был далеко отсюда. Он рассказывал увлечённо, с тем особым облегчением, когда наконец можешь рассказать то, что так долго копил внутри, и Инга не стала его перебивать, а только тайком включила диктофон на телефоне – скорее, даже для того, чтобы самой потом проверить, не приснилось ли ей это всё.

В тот вечер, когда всё произошло, Морев был в мастерской и рисовал очередной пейзаж. Он пытался добавить в картину нотку сюрреализма, чтобы внести хоть какую-то изюминку в свою унылую мазню, но в голову ничего не приходило, вот совершенно ничего, как будто только перекати-поле носится по черепной коробке… Образ с перекати-полем в пустой голове вдруг показался ему интересным, он отшвырнул измученный пейзаж и потянулся было за новым холстом, но холстов больше не оказалось. Зато он знал, что его сосед по мастерской, башкирский абстракционист Сулейманов, вчера купил несколько рулонов холста, и он не заметит, даже если у него из-под носа пропадет стадо слонов, не то, что какой-то кусочек тряпки.

Одним словом, всё началось в тот момент, когда Морев отошел на полминуты в соседнее помещение, он не видел, что именно произошло, слышал только грохот разбитого стекла, а когда влетел к себе с куском холста в одной руке и квадратным подрамником в другой, потому что подрамники тоже закончились, он увидел, что его окно разбито вдребезги. Он в ярости бросился к окну, чтобы успеть определить, кто из местной шпаны так развлекается на этот раз (третий случай за полгода!), но почти у самого окна подскользнулся на какой-то жиже на полу и чуть не влетел в острые остатки стекла, но раньше этого он успел плюхнуться задом прямо в центр этой жижи. Уже на этом моменте Морев заподозрил неладное – бывалый участник пьяных кулачных боёв в кабаках на тему, такое ли говно современное искусство, он задом смог определить, что по консистенции жижа – один в один кровь. На всякий случай он ощупал себя, не порезался ли он сам, а когда стал осматривать руку, она была измазана в этом голубом.

Только тут до Морева стало доходить, что сгустком этого голубого, не важно, кровь это, или просто какая-то непонятная краска, совершенно точно не из его запасов, потому что он такого оттенка даже не видел раньше, в общем, этим окно разбить было невозможно, судя по почти полностью рассыпавшемуся стеклу, в мастерскую запустили что-то тяжелое. Или оно само запрыгнуло? Он внимательно осмотрел мастерскую и заметил, что под одной из его картин, стоящей на полу, начинает растекаться густая синяя лужа. Картина была прислонена к стене только верхушкой, образовывая что-то вроде домика, и Морев осторожно подполз туда. Он услышал тихое то ли рычание, то ли клокотание, и ему потребовалось немало смелости, чтобы заглянуть за картину.

Там и было оно, это странное существо с огромными зубами, торчащими из пасти, с непропорционально длинными и худыми конечностями, и самое омерзительное в существе было то, что оно отдалённо напоминало человека, хотя им не являлось. Существо рычало и пыталось вжаться в стену, сделаться незаметнее, оно было напугано, изранено и истекало кровью, сил в нём почти не осталось, поэтому когда Морев, преодолевая брезгливость, накинул холст и взял его в руки, оно попыталось сопротивляться и даже укусило Морева (он показал Инге шрам в виде маленьких круглых отметин, как два пунктирных полусолнца по обе стороны запястья), но все же Мореву удалось его схватить. Он скрутил его и замотал в холст, как младенца, хотя существо было скорее размером с восьмилетнего ребенка, просто очень тощее.

Он сам не знал, зачем делал это, как минимум ему не хотелось оставлять такое в мастерской, да и простое человеческое любопытство никто не отменял. На последние деньги Морев вызвал в ночи такси и повёз слабо сопротивляющееся нечто в квартиру, которую снимал в то время где-то на отшибе. В нём одновременно боролись жалость, брезгливость и страх, но он всё-таки перебинтовал кровоточащие раны и уложил существо в ванной, где запер его на засов и на всякий случай подпёр стулом дверь, чтобы оно не сожрало его ночью. Хотя несмотря на все эти меры предосторожности заснуть той ночью Морев так и не смог.

Ближе к рассвету инстинкт самосохранения почти вытеснил из него последние капли сочувствия, он собрался просто выпустить его на улицу, и пусть разбирается сам, а Морев стал бы дальше жить свою унылую жизнь посредственного рисоваки. Так бы все и вышло, если бы Мореву, когда он наконец устал ворочаться без сна и пошел на кухню сделать кофе, не попался на глаза холст, в котором он принес этого монстра. Сначала он разозлился на себя, что так глупо потратил большой кусок хорошего холста, он поднял и развернул его, чтобы посмотреть, пригоден ли он ещё к рисованию – может, удастся его отстирать, хотя у него даже стирального порошка в доме не водилось. И вот тут его жизнь перевернулась.

Он расправил холст и разложил его на полу. Всё это время он смотрел на него, не отрываясь, просто глаз отвести не мог, как будто провалился в какой-то кусок сознания, где раньше никогда не был. Кровь странного существа оставила на холсте разводы невероятного синего оттенка, а первые чуть розоватые лучи солнца, ложась на него, создавали эффект чего-то космического, нечеловеческого. В этих разводах Морев увидел свою первую по-настоящему хорошую картину, он схватил первое, что попалось под руку (Инга даже сейчас помнила, что это были детские пастельные мелки, характерные для первых его работ), и стал рисовать как в трансе, не помня себя и не замечая ничего вокруг.

Когда работа была закончена, Морев, как будто ему резко повернули рубильник и перекрыли доступ, рухнул рядом с холстом и проспал до следующего вечера. Он проснулся от голода и поначалу даже не помнил про картину, первым делом он бросился на кухню, вскипятил чайник, и, не дожидаясь его, начал запихивать в рот всё, что нашлось в холодильнике – пара кусочков начавшего черстветь хлеба, какие-то соленья, которыми его регулярно снабжала его старенькая мама, холодные макароны недельной давности, слипшиеся в кастрюльке… Потом он налил себе горячего чаю и вернулся в комнату. Как он не разлил кипяток себе на ноги – просто удивительно, потому что руки затряслись так, что потребовалось немало усилий, чтобы поставить этот чёртов чай на стол.

Он увидел на полу разложенную картину и только теперь вспомнил то подобие транса, в которое он впал вчера (неужели так выглядит настоящее вдохновение?), только сейчас увидел трезвым взглядом то, что он написал, и он просто не мог поверить своим глазам. Пришлось потрогать картину пальцем, чтобы убедиться в её реальности, а так же выглянуть в окно, чтобы увидеть там обычный реальный мир, а не сон. Мир стоял на месте, в окне отражалась привычная физиономия, и только картина ярким пятном разрывала будничность этого вечера.

В той, самой первой его картине, было ещё много абстракции, как будто то, что он должен сказать, доносилось до него через помехи, но даже тогда она выглядела грандиозно. Морев отдавал себе отчет, что своей собственной головой и своими руками он бы такого эффекта не добился никогда, он сразу понял, что дело в тех синих разводах, которые остались на холсте после того существа. Именно они притягивали взгляд и создавали эффект чего-то неземного. Чего-то, что, казалось, вот-вот ухватишь, но на самом деле оно уже ускользнуло. Не мысль, а только пробежавшая по разуму тень от улетевшей мысли.

Морев в попытках ухватить эту мысль забыл про все на свете – и про свой давно остывший чай, и даже про существо, которое он запер в ванной. Оно само напомнило о себе шумом, и Морев вздрогнул. Он нехотя оторвался от картины и подошёл к закрытой двери. Слышалась какая-то возня, оно скреблось и пыталось вырваться. Если в тот вечер, когда Морев только принёс его домой, он был уверен, что тварь нужно выпустить и забыть о ней, как страшный сон, то теперь у него возникла другая идея. Бредовая идея, но для него, отчаявшегося найти своё место в мире искусства, она показалась интересной. На тот момент он не осознавал, насколько далеко это может зайти. Он просто подумал, что если это существо продолжало истекать кровью в его ванной, то он наверняка сможет раздобыть ещё немного его крови для того, чтобы написать ещё одну картину — просто в качестве эксперимента, чтобы проверить, на самом ли деле магический эффект картина приобретала благодаря этому. Хотя ответ был очевиден, ведь не на свои же внезапно открывшиеся способности ему было надеяться.

Чтобы зайти в ванную к существу, Морев подготовился основательно, насколько позволяла скудная обстановка его квартирки — он взял нож на случай, если существо решит напасть на него, надел на голову дуршлаг в качестве шлема. Глупо выглядящий мужчина промелькнул в зеркале, но Мореву было плевать, его сковал страх. Целую вечность он простоял перед дверью в ванную, прежде чем решился приоткрыть её и заглянуть внутрь. Оно тут же набросилось на Морева откуда-то из-под потолка, дуршлаг с грохотом свалился с его головы, он замахал в воздухе ножом и пару раз почувствовал, как лезвие воткнулось во что-то упругое. Существо издало высокий, почти ультразвуковой писк, заметалось в четырёх стенах и почти вырвалось наружу. Морев со страху почти было упустил его, но перед глазами снова встала та прекрасная картина, разложенная в его комнате на полу, и это придало ему сил. Он хватил с вешалки полотенце и в тот момент, когда существо уже почти прорвалось через приоткрытую дверь ванной комнаты, Морев накинул на него полотенце и крепко прижал это бьющееся, пульсирующее и очень горячее создание к себе. Он совершенно не понимал, что с ним делать дальше, как угомонить и обездвижить его, но тут вспомнил про свой большой этюдный ящик, оставшийся с тех времён, когда он пробовал писать пейзажи с натуры. Ящик был на самом деле очень большой, Морев даже использовал его в качестве чемодана, когда кочевал с одной съемной квартиры на другую.

В этот ящик он и определил своего гостя. На мгновение в нём всколыхнулась жалость — всё-таки живое существо, пусть и уродливое, злое и странное, но потом взгляд упал на холст, и жалость к себе преодолела в нем все остатки человечности.

Он вернулся в ванную и увидел голубые потёки. Губкой он бережно собрал всё в пустую ёмкость и отправился в мастерскую. Он колебался, не взять ли этюдник с собой, но побоялся лишнего шума, который может возникнуть, а следом за ним и лишние вопросы так что он просто запер ящик в ванной.

По дороге в мастерскую он волновался, не сбежит ли его гость, не пришел ли Сулейманов, чтобы одолжить у него ещё немного холста, вспомнил о том, что последний раз обедал два дня назад… Но стоило ему раздобыть холст и сбрызнуть его этим неземным голубым, как он снова погрузился в транс и забыл обо всём на свете. В его голове проносились невероятные картинки, и он молился только о том, чтобы суметь передать это все, успеть перенести образы из головы, он не заботился о том, насколько хорошо у него выйдет, потому что с первой же минуты поверил, что получится всё как надо. В конце концов, рисовать он умел, всё, чего ему недоставало — это искры божественного, а эти искры так и сыпались из его нового материала, пусть оно и было далеко не божественного происхождения.

Картина вышла великолепно. Морев опомнился только, когда были исписаны три украденных холста, когда закончилась кровь и все его краски тоже, а в дверь уже давно стучали громко и настойчиво. Морев открыл дверь, и стоящий на пороге Довлатов, владелец мастерских, отшатнулся при виде художника, настолько безумно тот выглядел.

- Да? - спросил Морев. Довлатов осторожно, как будто боялся, что тот и вправду двинулся умом, спросил:

- У тебя всё хорошо? К тебе приходили несколько раз, ты не открывал…

- Я просто работаю.

У Морева вдруг промелькнула мысль, что Довлатов беспокоится, не решил ли он покончить с собой — не у каждого хватит сил столько лет быть полным неудачником. Но Морев впервые за долгое время на самом деле не задумывался об этом, он чувствовал невероятный подъём. Он притянул за рукав Довлатова, затащил его в мастерскую и провел рукой по стене, где висели подсыхающие холсты.

- Вот, видишь. Работаю я.

Где-то в глубине души у Морева осталась тень сомнений, не очередное ли говно он наваял, но от округлившихся глаз и рта Довлатова на душе у него впервые за всю жизнь промелькнуло незнакомое ему прежде чувство гордости за свою работу.

- Это ты написал? - спросил Довлатов.

- Я. Нравится?

- Охренеть просто…

Вот так всё и завертелось. Охренел владелец мастерских, пришли другие художники, тоже охренели, Морев подал заявки в галереи, и каждая хотела делать его выставку — тут уже охренел сам Морев. Такого в его жизни не было никогда. Теперь и речи не могло быть о том, чтобы выпускать это существо с чудесной кровью, почувствовав вкус признания, Морев ни в коем случае не собирался от него отказываться. Продав первые несколько картин за бешеные для него деньги, он и купил это заброшенный дом, чтобы быть подальше от любопытных глаз и чутких ушей. Он организовал в пристрое клетку, запер там существо и приковал его наручниками — конечно, оно изрядно его поцарапало при этом, но Морев только смеялся над этим. Тогда это ещё могло показаться ему смешным.

Теперь в его интересах было продлить жизнь существа как можно дольше. Опытным путем Морев выяснил, что существо питается сырым мясом, и исправно покупал его на рынке, давал ему много воды, а кровь добывал из пальца, для чего приковал руку существа специально к самой решетке. Да, приходилось постоянно следить за ним, вести отшельнический образ жизни и, по сути, совсем не иметь возможности насладится свалившейся на него славой, но Мореву было наплевать. Главное — его наконец-то заметили и оценили.

- Ну, хорошо, - Инга потушила очередную сигарету о подошву туфли и встала, чтобы немного размять ноги, - опустим тот момент, что не совсем этично держать взаперти это чудовище, брать у него кровь, и всё такое… да нет, наверное, это даже к лучшему — оно ведь, наверное, опасно? Не важно. Почему же вы решили прекратить? Почему сейчас, на пике популярности?

Морев оглянулся на дом и вздохнул.

- Если внимательно посмотреть на все картины, от первых до последних, можно понять. Я и сам не сразу это понял, сначала же было всё просто, было абстрактно и не очевидно, я впадал в некое подобие транса, которое принимал за вдохновение. Но потом, со временем, я стал замечать, что в этом трансе, я не просто впадаю в забытье, я на самом деле куда-то переношусь. Туда, - Морев махнул рукой в сторону дома. - Вы видели их. Абстракция сформировалась во вполне определённый мир. Его мир. Я как будто на самом деле оказываюсь в том месте, откуда оно пришло. Я сначала думал — надо же, какая у меня фантазия, я вижу такие невероятные места, супер, сейчас я всё это зарисую. Так было до тех пор, пока… В общем, я понял, что это не фантазия, когда меня заметили. Там заметили.

- Там? В том мире, который вы нарисовали?

- Да. Я понял, что я на самом деле каким-то образом оказываюсь там. Даже не спрашивайте, как можно одновременно рисовать и гулять в параллельной вселенной, или что это такое. Не знаю. Я просто гулял там, пока не заканчивалась «краска», а потом приходил в себя перед готовой картиной. И вот… Вы видели эту картину. Те двое, я стоял у них за спиной, я не очень хорошо осознавал своё тело, я даже не знаю, было ли оно там в тот момент, или просто какой-то сгусток разума… Поэтому не могу сказать, чем я себя выдал — может ли сгусток разума хрустнуть веткой? Чихнуть? Пёрнуть? Но они повернулись и пошли в мою сторону. К счастью, у меня получилось выскочить оттуда. А вдруг в следующий раз не получится? А вдруг они теперь будут поджидать меня? Или, что самое страшное, они придут за мной сюда? Ведь ЭТО, моё, сюда как-то попало. Понимаете?

Инга теперь поняла, почему он такой дёрганный, и ей теперь еще больше стало не по себе. Вдруг и правда? Да нет. Бред какой-то. Но желание купить у него пару последних картин пропало, как и желание оставаться здесь дальше. Она скомканно распрощалась, пообещав прислать ассистента, который обсудит все детали предстоящей выставки, села в машину и дала газу.

В галерее, куда она вернулась часом позже, на неё налетел Лаврентьев. Он требовал деталей, его подтряхивало от любопытства, но Инга только держалась за виски, чтобы собрать раскалывающуюся на части голову, и молчала.

- Ты — просто засранка. Извини, конечно, я знаю, что с начальством так нельзя, но ты — засранка. Почему ты не расскажешь, как там у него? Про это статью можно написать, «В обители таинственного художника»…

- Андрей, заткнись. У меня нет сил на тебя.

Лаврентьев обиженно поджал губы, и Инга с раздражением почувствовала необходимость оправдаться.

- Художник как художник, обычная мастерская в старой развалюхе. Много новых картин. Очень красивые и такие же жуткие. И он сам жуткий. Не хочу о нём разговаривать, давай завтра, башка трещит.

Ночью она спала плохо, принятое на ночь виски, которое всегда помогало в таких случаях, на этот раз не подействовало. Она ворочалась почти до самого утра, и на следующий день была ещё более разбитая, чем вчера, так что надеждам Лаврентьева на ворох пикантных деталей не суждено было оправдаться. Инга отмахнулась от него и отправила договариваться с Моревым по телефону.

Всё шло своим чередом последующие две недели. Инга уже окончательно убедила себя, что история художника — не больше, чем способ привлечь к себе как можно больше внимания, или он просто сбрендил. В любом случае, её это не касается. И без дурацких россказней предстоящая выставка наделала много шума, всей галереей они довольно потирали руки в предвкушении больших продаж, сон снова стал крепким, а сама Инга снова вернулась в своё обычное невозмутимое состояние.

И вот, в тот момент, когда всё окончательно наладилось, а до выставки осталась неделя, в её кабинет влетел Лаврентьев. Его нервные каблуки Инга услышала с другого конца коридора и внутренне напряглась, внутри всё оборвалось. Она почувствовала, что случилось нехорошее, поэтому заранее взяла и подожгла сигарету.

Лаврентьев влетел в кабинет с бледным лицом.

- Морев пропал. Второй день ему звоню, он должен был сегодня привезти картины, на телефон сначала не отвечал, а теперь вообще недоступен.

Чтож, сигарета оказалась очень кстати. В любой другой ситуации Инга — само спокойствие, откинулась бы на спинку кресла, выпустила в потолок колечко дыма и проворчала что-то про этих дурацких художников, с которыми невозможно нормально работать. Но тут она запаниковала. А что, если они… Если он…

- Придётся к нему съездить, - сказала она и тут же пожалела об этом. Даже если ехать с Лаврентьевым, он ведь совершенно бесполезен на своих каблуках, не опасней котёнка. Но лучше хоть с кем-то, чем одной. - Едем вместе. И надо позвонить в полицию.

- В полицию? Боже, Инга, что ты там видела?

- Сейчас сам посмотришь. Собирайся.

Сама не понимая, зачем, она положила в сумочку нож для бумаги.

В полиции их ожидаемо попросили звонить, когда на самом деле что-то случится, поэтому они ехали вдвоём с Лаврентьевым. Теплый ветер всё так же приятно трепал волосы, но по телу бежал холодок. Они подъехали к дому, но Инга не торопилась выходить. Она внимательно осмотрела дом снаружи. Никаких видимых повреждений, но значит ли это, что всё в порядке?

- Ты идёшь? - Лаврентьев нетерпеливо переминался перед входной дверью. Инга кивнула и медленно пошла за ним. Он постучал, и от страха внутри у неё всё оборвалось, она отвесила ему легкий шлепок по плечу, хотя ударить хотелось как следует.

- Шшшш! Зачем шумишь, идиот?!

- Алё, всегда надо стучать, когда приходишь в гости, невежливо ломиться просто так, тем более, если дверь закрыта.

- Ты шутишь?

- Но ты ведь мне ничего не сказала, откуда я знаю, что можно, а что нельзя? - Лаврентьев закатил глаза, и Инга всё-таки не удержалась и ударила его посильнее.

- Хватит верещать! Заткнись и пойдём внутрь. Только тихо! Ни звука!

Она нащупала в сумочке нож и подтолкнула Лаврентьева в спину. Тот толкнул дверь, но она не поддалась. Разумеется. Ингу осенило:

- Обойдём сзади! Можно пройти через сад, там и в мастерскую можно заглянуть.

Они стали обходить дом. Всё вокруг заросло высокой колючей травой, она рвала чулки и царапала ноги, но Инга не замечала этого, с каждым шагом сердце билось всё быстрее, а в горле совсем пересохло. Первым шел Лаврентьев, он первый ахнул, пока Инга смотрела под ноги, перепрыгивая кочки, но вот и она свернула за угол и посмотрела в сторону стеклянного купола зимнего сада, и тоже ахнула. Первым порывом было развернуться, сесть в машину, дать газу и отменить выставку, но Лаврентьев бесстрашно пошёл вперёд. Если возгласы Инги были полны ужаса, потому что она, хоть и не cформулировала это словами, но на уровне эмоций уже поняла, что произошло, то Лаврентьев вздыхал с восхищением.

- Вот это Морев, ай да сукин сын! Нет, ты видишь это? Вообще ничего общего с тем, что он делал раньше, но какая экспрессия. Какие эмоции! Ты поэтому ничего не рассказывала, хотела, чтобы я на выставке охренел? Посмотри, какой богатый красный!

- Да, Андрей. Очень богатый, - ответила Инга бесцветным голосом, а сама лихорадочно шарила глазами вокруг. Никакого движения, значит ли это, что всё самое страшное, что могло ждать их тут, уже ушло? И всё же, даже не смотря на тревогу, Инга невольно залюбовалась картинами — яркие мазки, насыщенные цвета, полотна были наполнены энергией и притягивали взгляд. И в них чувствовалась всё та же рука, что руководила кистью бездарности Морева, хотя сюжеты были совершенно жуткие.

Инга забылась буквально на мгновение, и тут же её оглушил пронзительный писк, от которого закладывало уши. Визжал Лаврентьев. Инга повернулась к нему и хотела всё-таки врезать как следует, но его бледное, полное ужаса лицо остановило её. Она проследила за его взглядом и увидела Морева. Он лежал перед мольбертом с незаконченной картиной, посиневший и какой-то сморщенный. На ум пришла фраза «выжат, как лимон».

- Господи, он что, писал своей кровью? - сказал Лаврентьев, когда ему наконец удалось перестать визжать.

- Думаю, это не он, - ответила Инга и потянулась за телефоном. Теперь-то, когда «что-то» случилось, полиция просто обязана приехать, а им не помешало бы побыстрее убраться отсюда.

Выставка всё-таки состоялась и имела ожидаемо оглушительный успех, но Инга всё-таки не стала покупать себе ни одну из этих картин, хотя и колебалась, понимая, что может очень выиграть в деньгах. Но все её колебания разрешил вопрос следователя, занимающегося делом Морева:

- Вы не знаете, что за животное он держал? Мы нашли в доме клетку, в которой явно держали кого-то крупного. Но никаких следов не нашли — прутья клетки раздвинуты, а цепь порвана. Что это могло быть?

Инга только пожала плечами:

- Мы виделись только один раз, мельком. Понятия не имею, как он жил.

Следователь покивал и больше на допросы Ингу не приглашали, а вскоре дело и вовсе положили на полку в связи с отсутствием подозреваемых. Так все и пришли к окончательному выводу, что Морев сам написал картины собственной кровью. Инга не спорила, а картины разлетелись, как горячие пирожки, хотя их владельцы почему-то не спешили забирать их из галереи, чтобы повесить дома.