Голубая петля

1. Небесный механик

Я не любил мертвые орбиты — планеты, кометы, астероиды — послушные тела, скользящие по эллипсам с предсказуемой точностью. Я определял их пути с погрешностью в угловую секунду. Но Цефеида не вычислялась через гравитацию и расстояние — в ней жило то, что не подчинялось небесной механике.

Моя квартира, которую она в шутку называла Обсерваторией, была единственным местом, где я мог говорить с ней, слушать её пульс, заставлять ее свет сжиматься и разжиматься.

Она была не такой, как все. Она не просто горела — она дышала.

Каждые девять суток и четыре часа, когда она появлялась на моем небосклоне, её тело разогревалось добела, и тогда свет становился резким, почти невыносимым. А потом, выходя из квартиры — она остывала до янтарного свечения, и словно замирала в этом покое, чтобы через девять суток и четыре часа снова вспомнить о ритме, в котором была заперта миллионы лет.

Я знал, что это была ее природа — пульсировать между равновесием и падением, между гравитацией и давлением света, рвавшимся наружу. Она была моей Цефеидой — звездой, не знавшей покоя.

— Я слышу, как ты дышишь, — говорил я в те редкие часы, когда она была рядом. Я пульсировал вместе с ней — пик, спад, пик, спад — повторяя каждый изгиб импульсной кривой.

— Останься, — требовал я снова и снова.

— Нет, — резко отвечала она, — Мы играем по моим правил.

— Твой пульс всегда в полосе нестабильности, под тяжестью другого неотступного взгляда. — говорил я ей, —— Это не может продолжаться вечно.

— Не смешивай наши вселенные, — отвечала она.

И тогда я перестал искать в ее пульсации строгую периодичность и начал вслушиваться в отклонения. В те доли секунды, когда она сжималась чуть сильнее или расширялась чуть медленнее.

Я понимал, что общаюсь со звездой, чье сознание было соткано из циклов и амплитуд, из коротких вспышек «да» и затянувшихся, почти бесконечных «нет».

— Почему ты не оставишь его, — спрашивал я, — Ведь нам так хорошо вместе.

— Это невозможно, ты не понимаешь, — отвечала она.

— Хочешь, я сам поговорю с ним? — Я коснулся ее щеки, но она почему-то заплакала.

— Кто он? Кто? Твой муж, любовник? Он еще что-то значит для тебя? — я старался говорить спокойно, но ревность душила изнутри.

— Нас очень многое связывает, не будем об этом. — она отвечала так каждый раз, когда я хотел набить ему морду.

Я знал, что сегодня она снова покинет мой голубой коридор. Пульсации затихнут, и она станет обычной звездой — мертвой для того, кто привык слушать в ней ритм.

Ровно к девяти вечера она остыла, расположилась на диване, поджав под себя ноги, и взгляд ее был рассеян. Она то и дело поглядывала на телефон.

Я ненавидел его. Того, кто звонил. Она сразу запиралась в ванной, включала воду и говорила тихо и неразборчиво. Ненавидел эту вибрацию и мигающий через каждые полчаса экран.

Ненавидел себя, вынужденного играть по ее правилам. Ненавидел ее — измотанную, уставшую, убегающую по его первому зову. Разрывающуюся между домом и редкими счастливыми часами. Проведенными со мной.

Раздался звук, и она вздрогнула. Она схватила телефон и быстро вышла из комнаты.

— Да, — донеслось до меня. — Да, я знаю. Нет, еще на работе. Ложись спать. И я тебя.

Она вернулась, и сказала то, от чего я приходил в бешенство.

— Прости, мне пора.

— Тебе не надоело? — спросил я, — Ты должна определиться. Ты всех нас измучила.

— Мы поговорим об этом. Позже. Завтра. Я тебе позвоню. — Ее слова прозвучали сухо, и даже жестоко.

— Мне плохо без тебя, — Я сильно схватил ее за руку, и она вскрикнула.

— Ему тоже.

— Ладно, иди, — сказал я. — Пусть он тобой подавится.

— Не смей так говорить, он особенный.

Она посмотрела на меня с таким отчаянием, что мне стало стыдно.

Я потянулся к ней — медленно, осторожно, как протягивают руку в темноте, и там, где мы соприкоснулись, побежали тонкие, горячие нити.

Она поцеловала меня, быстро собралась и ушла.

Я остался сидеть на кухне, глядя на ее недопитую чашку, и думая о том, как странно устроена ее голубая петля, из которой если выберешься – перестанешь пульсировать, а останешься – взорвешься.

2. Цефеида

Я дрейфовала в пустом автобусе, на самом дальнем сидение, в полном безмолвии.

Я думала о другой звезде, особенной, о нашей двойной системе.

***

Пока я пульсирую в полосе нестабильности, пока вспоминаю Небесного Механика, — он ждет на своей орбите.

— Ты обещала вернуться в восемь, — скажет он с упреком.

Его голос станет низким и плотным, сотканным из гелия и углерода.

Я почувствую его возмущение — гравитация его массы вплетется в мою, и мы закружимся, больно касаясь друг друга.

В такие моменты я вздрагиваю, потому что забываю, каково это — чувствовать. Миллионы лет одиночества сделали меня прозрачной даже для самой себя.

— Прости, что задержалась. Ты ужинал? — спрошу я.

— Я не хочу без тебя, — закричит он, и начнет раскачиваться из стороны в сторону. И я знаю, что будет происходить дальше. Это происходит каждый раз, когда ему кажется, что я принадлежу только ему.

— Ну, успокойся, я же с тобой, я пришла, я рядом... — скажу ему я.

— Мне страшно... — прошепчет он, и добавит — Ты во всем виновата. Ты плохая. Ты меня не любишь.

Я сожмусь — медленно, потом быстрее, потом до предела, до той самой границы, где температура достигает сорока тысяч градусов, и снова нырну в голубую петлю.

Я буду вращаться вокруг него с утра до ночи, обволакивая гравитационным полем, и его пульс постепенно станет выравниваться.

— Ты не бросишь меня? — спросит он, и мой свет упадет в черную пустоту.

— Никогда, — отвечу я.

А когда зазвонит телефон, я выбегу в коридор, чтобы он не слышал моего голоса — взорвавшегося вулкана. Мне нужны эти звонки, чтобы чувствовать себя Цефеидой — пульсирующей звездой, не знающей покоя.

Я страдаю, и рядом со мною страдают все, кого я люблю.

***

Я ехала в автобусе и постоянно набирала его номер, слушая длинные гудки.

Две вселенные тянули меня к своим центрам, и я таяла, превращаясь в длинную светящуюся нить. Я перетекала туда и обратно, и с каждым днем эта нить становилась все тоньше.

Я хотела бы расколоться надвое. Но звезды пополам не делятся — они сгорают целиком, взрываются, когда наступает предел.

Небесный Механик ждал моего звонка — его пальцы, привыкшие высчитывать орбиты, сжимались в кулаки.

Но другой ждал тоже — в тесной двойной системе, где мы вращались так близко, что казалось еще немного, и мы сольемся в одну сверхновую. Он перетекал в меня, я падала в него, и это падение не могло закончиться. Никогда.

Мы все задыхались от моей неспособности стать целой. Но я не могла выбирать между «вдохом» и «выдохом», между пиком и спадом.

Я знала, что надо выйти из голубой петли и замереть. Перестать пульсировать. Остыть до температуры фонового излучения, стать вычисляемой, мертвой. Но я не хотела умирать.

Всю дорогу от Обсерватории до больницы я звонила сыну. Но он не брал трубку.

3. Особенная звезда

Я услышал шаги и приоткрыл глаза. Сон отпускал неохотно. Я ощущал себя черной дырой, в которой зияла пустота.

Я сел на кровати, и комната поплыла перед глазами. Белые стены казались пляшущими отражениями.

Я увидел маму.

Лицо её было мокрым от слёз — она почему-то не пыталась их скрыть. Она часто и глубоко дышала, как будто поднималась через две ступени. Свет ночника в палате выхватывал из темноты её испуганные глаза.

— Ты не брал трубку! — сказала она. Ее голос сорвался и перешел в крик. — Я звонила тебе целый час! Целый час, слышишь?!

Она всхлипнула — громко, всем телом. Я протянул руку и обнял ее.

— Я спал, мама. Я никуда не уходил, — я попытался пошутить, но шутка получилась не очень. Потому что я не знаю, как это — ходить.

Миллиарды лет я плыл в пустоте, накапливая массу, становясь всё тяжелее. Теперь мое гравитационное поле простиралось на тысячи световых лет. Оно искривляло пространство, и мама, оказавшись слишком близко, начала в него падать.

Я видел, как ее ядро разрушается, как приливные силы растягивают её тело, как падает скорость вращения, как из последних сил она пытается пульсировать в привычном ритме.

— Ты голодный? — тихо спросила мама, увидев на прикроватной тумбочке нетронутый ужин. — Поешь.

Она дотронулась губами до моего лба.

— Господи, — выдохнула она. — Ты весь горишь… Я позову доктора.

Она говорила, и одновременно пыталась накормить меня и укрыть одеялом.

— Я испугалась, — прошептала она, уткнувшись в меня мокрым лицом. — Я так за тебя испугалась.

— Ложись в постель, — скомандовала она, вытирая глаза рукавом. — Немедленно. Ты похож на смерть.

Я лег, и стены снова поплыли. Я закрыл глаза. Там, за опущенными веками, реальность продолжала сливаться с обрывками снов, книг, и с тем, чего не было в моей памяти.

Мама куда-то вышла, а когда появилась снова — руках у нее была кружка с молоком.

— Пей, — сказала она, и дотронулась ладонью до моего лба.

Молоко разлилось по груди теплом, и я увидел нас плывущими по звездной реке. Там, внутри Млечного пути, мама переходила точку невозврата. Я увидел ее светящийся диск, закрученный спиралью вокруг черной дыры — ее последнюю вспышку, последний крик. Но горизонт событий больше не был границей смерти, он стал границей слияния.

Мама поставила кружку на тумбочку и прилегла рядом. Она прижалась ко мне и крепко обхватила руками, будто боялась, что я растворюсь, исчезну, провалюсь обратно в ту черную бездну, откуда она меня вытаскивала.

— Я больше не уйду, — прошептала она. — Честное слово.

И через мгновение добавила: «Только во вторник. По важному делу».

Её пальцы погладили мои волосы, и я снова поплыл по Млечному Пути, где среди миллиардов звезд, сталкивающихся и пожирающих друг друга, родилось то, что невозможно описать уравнениями. То, что можно только почувствовать.

— Я люблю тебя, мой мальчик — донеслось откуда-то сверху, через толстый слой одеяла.

В палату вошел дежурный врач. Мама быстро встала, и они отошли к окну. Сквозь навалившийся сон я слышал, что понадобиться какая-то новая коляска, чтобы я мог управлять ею самостоятельно. Про письмо в администрацию, про пандус, про новые лекарства, которые надо достать, про то, что через два года, когда мне исполнится восемнадцать, можно еще раз попробовать, но есть риски, и про то, что ей понадобятся силы.

Слушая мамин голос — встревоженный, громкий, не такой, как по телефону, я окончательно провалился.