Голубиный бог

У Зои Андреевны Mонашко много имён, как у индийского бога.

Первое, звонко-жалящее — Зоя — дали отец с матерью. И тут всё просто — глянули в святцы. Остальные имена, почитавшиеся в тот февральский день ее рождения, оказались заняты сестрами.

Второе, хрустально звенящее памятью об отце — Андреевна — бытовало среди коллег по цеху, где Зоя трудилась укладчицей хлебобулочных изделий до тех пор, пока свежие буханки не полились ручьем мимо ее сонных рук.

Третье и нелюбимое, совсем не подходящее ее озорному нраву — Монашко — досталось от мужа. Так, холодно и свысока, ее называли, когда нужно было подписать какую-нибудь бумагу или пройти в процедурный кабинет на уколы. С третьим именем Зоя смирилась, лишь когда овдовела. Девичью фамилию под старость она редко вспоминала, ведь невестой стала рано, в восемнадцать.

Сосед-таксист называл Зою “коньком-горбунком”. Всю жизнь за баранкой, он подбирался к возрасту Зои Андреевны, да всё добраться не мог. А ушел на покой — заскучал. Таксист передвигался в пять раз быстрее Зои Андреевны, и, может, поэтому не знал, куда деть свободное время. Он частенько дымил на лестничной клетке, опершись на перила, и наделял прозвищами всех проходящих мимо. По слухам, он имел чувства к Зое, но получил от ворот поворот, так как она была однолюб.

У Зои Андреевны был горб, который рос вместе со скромной пенсией. У горба тоже было имя — кифоз, и он подчинялся своему богу — остеопорозу. Этот сокрушительный бог за неведомые огрехи был беспощаден к пожилой женщине и клонил её к земле. Чаще всего другого Зоя видела свои ноги.

Почтальонша из соседнего дома ласково назвает ее “Кокошинелью” за неизменное черное драповое пальто и высокую шляпу-таблетку, венчающую кокон седых волос. После похорон супруга Зоя сорвала с тульи вуаль, потому как не любит долго печалиться.

Школьники прозвали Зою ведьмой. Хотя устрашающее в ней лишь постоянство, с которым она выходит на белый свет. И то, что с птицами разговаривает чаще, чем с людьми, а это подозрительно.

Каждый день в одно и то же время Зоя Андреевна выходит во двор. Выходит — это сильно сказано, ведь Зоя Андреевна передвигается не быстрее улитки. И то, улитку она бы радостно пропустила вперёд, чтобы не задерживать.

Соседка, следящая за порядком из окна, прозвала Зою “торпедой”. Крошечными шажками, щепотками шагов, огрызками шагов, но не уклоняясь от своего пути, Зоя Андреевна пересекает площадку с облупленными лавочками, подбираясь к дворовому проезду. Там, за дорогой, в десяти обычных и в ста Зоиных шагах лежит пункт ее назначения.

С верностью солнца, в позе стареющей луны, Зоя Андреевна стремится под раскидистые клены. На маленький вымощенный щербатой плиткой пятачок между турниками, на которых раньше выбивали ковры.

Там Зоя достает из клетчатой авоськи сверкающий металлический совок, побитый ржавчиной по краям. Будь то снег зимой, опавшие листья осенью или раскиданный воронами мусор — Зоя Андреевна терпеливо подбирает неугодное совком и вышвыривает за пределы пятачка, пока не становится ясной сетка межплиточных швов со всеми геометрическими погрешностями. Затем женщина бережно вынимает пакетик с пшеном и высыпает крупу на расчищенный пятачок, тонкой струйкой, словно по рецепту. Ни разу не морщась от скрежета совка по бетону — Зоя Андреевна давно не страдает от шума внешнего мира — она равномерно распределяет пшено тонким слоем, избегая горочек и проплешин. Закончив работу, Зоя поворачивается к ней округлой спиной, готовая в обратный путь.

В этот миг голуби, стоически наблюдавшие за ритуалом с нижних кленовых веток, плавно, друг за дружкой, сизым водопадом слетаются к дарам Зои Андреевны.

Некоторые смелые описывают благодарственный круг над ней и даже присаживаются на её черный горб, цепляясь коготками и нежно поклевывая. Позолоченный пшеном пятачок покрывается радужно-серым волнующимся морем. Выбивается лишь Зоин любимчик, белый в крапинку, прозванный “горотничком” за то, что его самым последним допускают к драгоценным крупинкам.

Однажды Зоя Андреевна не вышла во двор в привычное время. Голуби застыли на ветках, как причудливые гигантские почки, и завертели головами, лишь когда к дому подъехала скорая. Санитары бесстрастно проследовали за железную дверь. Вернулись они, перешучиваясь, ведь юмор у Зои Андреевны был заразный.

— Бабуля-огонь! — сказал один другому. — В больнице навела бы шуму.

Вот и новое имя для Зои подоспело — Огонь.

Пару дней Зоя Андреевна не выходила из дома.

Зато другая женщина, чуть моложе, но уже старая, не вовремя и криво рассыпала пшено под турники и ушла по своим делам, не оглядываясь. Голуби с подозрением выжидали, пока незнакомка не удалится на приличное расстояние, а затем нехотя слетелись на пшено и ели без особого удовольствия.

Я думаю, Зоя Андреевна — голубиный бог. Каждый день она сражается с богом остеопорозом, но не только с ним. Звоном зерен, бряцанием совка, голубиным шелестом она прогоняет голод, несправедливость и одиночество. Золото прорастает в птиц, в которых темного и светлого поровну, ведь они — воздушные иголки, сшивающие небо и землю.

Настанет день и голубиный бог сбросит ношу мелочных имён. Как сказочный горбун, расправит спрятанные крылья, взлетит на ветку клёна, к детям своим.