Горчаковъ. Том II: Первые шаги

Гусиное перо — это орудие пытки, замаскированное под канцелярскую принадлежность.

Я сидел в кабинете — если можно назвать кабинетом комнату, где половина мебели помнит ещё Екатерину, а вторая половина просто не помнит себя, — и пытался свести баланс. В прошлой жизни я делал это в Excel. Нажал кнопку — и вот тебе, пожалуйста: таблица, формулы, итого. Красиво, аккуратно, можно отправить начальнику в слаке с пометкой «смотри, всё сходится». Здесь вместо Excel — лист бумаги размером с небольшое полотенце, чернила, которые расплываются при каждом вздохе, и перо, которое рвёт бумагу, если нажать чуть сильнее, а если нажать чуть слабее — не пишет вообще.

Четыре черновика. Четыре испорченных листа. Бумага, между прочим, стоит денег. Денег, которых у меня — ну, скажем так, не изобилие.

Ладно. Пятый раз. Медленно. Аккуратно. Дыша ровно, как на йоге, на которую я никогда не ходил, но представление имею.

Итак.

Актив.

Четыреста рублей серебром, отнятых у Карпа Силыча при увольнении. Вернее — при изгнании. Вернее — при том незабываемом разговоре, после которого он уехал на телеге, злой как чёрт, а я стоял на крыльце и чувствовал себя одновременно Наполеоном и человеком, который вот-вот упадёт в обморок.

Перегонный куб в кузнице — работает. Архип за два месяца довёл его до состояния, которое я бы назвал «стабильная бета-версия». Не взрывается — это главное. Производительность: примерно пять вёдер водки в неделю, если не считать дней, когда Архип чинит трещины, протечки и «вот тут, барин, опять медь лопнула».

Озимые посеяны. По словам деда Кузьмы — «ничего, ровно». По моим наблюдениям — поле как поле. Зелёное. Или коричневое? Я до сих пор не до конца понимаю, как должны выглядеть нормальные озимые. Но Кузьма одобрительно хмыкнул, а одобрительное хмыканье деда Кузьмы — это, считай, пять звёзд на отзовике.

Становой пристав Кузовлёв — откуплен и нейтрализован. Стоимость нейтрализации: одна бутылка наливки, один обед и демонстрация того, что я не сумасшедший. Пока — не сумасшедший.

Пассив.

Долг Опекунскому совету — тысяча двести рублей серебром. Следующий платёж — неизвестно когда, но точно скоро. Это как ипотека, только без возможности продать квартиру и уехать в Таиланд.

Управляющего нет. Это — ключевой пункт. Карпа Силыча я выгнал, нового не нашёл, а хозяйством управляю сам. «Управляю» — это громко сказано. Скорее — бегаю по имению, как обезглавленная курица, и делаю вид, что у меня есть план.

Мужики смотрят на меня с настороженностью. Не враждебно — нет. Но с тем выражением, с каким смотрят на нового начальника в офисе: предыдущего уволили, этот пришёл с какими-то идеями, вроде не злой, но — посмотрим.

И наконец, Карп Силыч. Бывший управляющий, бывший вор, нынешний — по слухам — советник соседа Троекурова. Прошка слышал краем уха, что Карп «у Троекурова в людях» и что-то там нашёптывает. Что именно — неизвестно. Но от Карпа Силыча с его обиженной рожей и двенадцатью годами воровства ничего хорошего ждать не приходится.

Я отложил перо. Посмотрел на свою таблицу. Кривые колонки, чернильная клякса в нижнем углу, буквы прыгают, как будто я писал в поезде. Но — читаемо. И цифры сходятся. Кажется.

Итого: я провёл в XIX веке четыре месяца. Достижения — спорные. Не умер. Не спалился окончательно. Избавился от одного вора. Изобрёл самогонный аппарат из медных котлов. По меркам попаданческой фантастики — маловато. Нормальный попаданец к этому моменту уже изобретает паровоз, строит завод и женится на княжне. Я — сижу в сырой комнате и пачкаю пальцы чернилами.

По меркам реального хозяйствования без опыта — неплохо.

Наверное.

За окном — октябрь. Пятое число. Утро серое, низкое, пахнет мокрой землёй и дымом из людской. Прошка уже принёс чай — настоящий, чёрный, не ту бурду, которой меня поили первые недели. Чай я научился заваривать сам. Вернее — научил Авдотью. Вернее — сказал Авдотье: «Кладите больше заварки и не кипятите долго». Авдотья посмотрела на меня как на человека, который объясняет рыбе, что такое вода. Но — сделала. Авдотья всегда делает, что я прошу. Молча, с выражением лица «ну-ну», но — делает.

Я отхлебнул чай. Горячий, крепкий, без сахара — сахар кончился, а новый нужно покупать в Корчеве, а Корчева — это три часа тряски в коляске. Ладно, без сахара тоже ничего. В прошлой жизни я пил кофе без сахара и считал это признаком характера. Тут — это признак бедности.

Так. План на зиму. Не грандиозный «прогрессорский» план по переустройству России — я отказался от этой идеи примерно на второй неделе пребывания здесь, когда не смог объяснить Прошке, что такое бутерброд. Скромный, реалистичный план с конкретными задачами.

Я обмакнул перо — осторожно, самым кончиком — и начал писать.

Первое. Винокурня — на полную мощность. Водка продаётся. Фрол-лавочник берёт, Бобринский берёт, трактирщик у Голубкова берёт. Нужно больше: больше продукции, больше клиентов, стабильный сбыт. Цель — сто рублей в месяц к январю. Амбициозно? Да. Реалистично? Если Архип не подведёт и если медь не кончится — да.

Второе. Управляющий. Или — отсутствие управляющего. Нужно решить: искать нового (риск — опять вор), вырастить из своих (кого?) или строить систему, в которой управляющий не нужен. Третий вариант звучит красиво — как «бирюзовая организация» в какой-нибудь статье на «Хабре», — но в реальности XIX века, где каждый второй не умеет читать, это, мягко говоря, вызов.

Третье. Ротация полей. До весны нужно разобраться, что и где сеять. Плодосмен. Я примерно помню, что это штука полезная. Подробности — нет. «Примерно помню» — это, между прочим, уровень всех моих знаний из будущего. Я «примерно помню» химию, «примерно» — физику, «примерно» — историю. Единственное, что я помню точно, — это что в 1861 году отменят крепостное право. И что «Игра престолов» не стоила восьмого сезона. Но второе здесь бесполезно.

Четвёртое. Корчева. Наладить сбыт водки, завести знакомства, разобраться с земельными документами. Межа с соседом Полтавцевым — старая тяжба, ещё карпсилычевская, нужно закрыть.

Я поставил точку. Посмотрел на список. Четыре пункта. Четыре месяца зимы. По пункту на месяц — если повезёт. Не повезёт — ну, тогда будем импровизировать. Как обычно.

Перо снова макнул — и тут же посадил кляксу прямо на слово «Корчева». Чёрт. Блин. Ёлки.

— Барин, вы звали? — Прошка заглянул в дверь, мгновенно материализовавшись из ниоткуда. У него на это — сверхъестественный талант. Я мог бы поклясться, что секунду назад в коридоре никого не было.

— Нет, Прохор. Я ругаюсь с чернилами.

— Ааа. — Прошка кивнул с таким видом, будто это совершенно нормально. Впрочем, за четыре месяца он привык ко многому. Барин, который ругается с чернилами, — это далеко не самое странное, что он видел. — Барин, тут Архип пришёл. Говорит, по делу.

— Пусть заходит.

Архип — кузнец. Мужик размером с небольшой шкаф, тёмный от вечной копоти, руки как чугунные поковки. Говорит мало, делает много. Перегонный куб — его рук работа. Точнее — наша совместная: я нарисовал кривой чертёж по памяти, Архип посмотрел, почесал затылок, сказал «ну» и через две недели сделал штуку, которая работает. Третья итерация, если быть точным. Первая — текла. Вторая — взорвалась. Третья — работает. Три итерации до рабочего продукта — для XIX века нормальная скорость разработки.

Архип вошёл, пригнув голову в дверном проёме — барский дом строили не для людей его габаритов. Остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу.

— Барин. Тут дело такое.

— Слушаю.

— Котёл треснул. Не сильно, но гнать нельзя. Надо паять. Меди нет. Нужна медь.

Я мысленно выругался. Медь. Опять медь. Весь запас — старую посуду с чердака, чайники, подносы, какой-то допотопный самовар без крышки — мы уже пустили в переплавку. Покупать новую — дорого.

— Сколько нужно?

— Фунтов десять. Лучше — пятнадцать.

Я прикинул в уме. Медь в Корчеве — рубль двадцать за фунт. Пятнадцать фунтов — восемнадцать рублей. У меня есть. Но каждый рубль — на счету, а зима — длинная, а расходов — куча.

— Ладно. Прошка!

— Тут, барин.

— Поедешь в Корчеву. Купишь меди. Пятнадцать фунтов. У кого — спроси Фрола, он знает, кто торгует. Денег дам.

Прошка кивнул. Архип кивнул. Два кивка — и разошлись. Вот что мне нравится в моей «команде» — никаких совещаний, никаких слайдов, никаких вопросов «а какой KPI?». Задача — кивок — выполнение. Мечта менеджера.

Правда, KPI у нас всё-таки есть. Один. Выжить.

К обеду я закончил ревизию бумаг — тех, что остались после Карпа Силыча. Хозяйственные книги — четыре тетради, исписанные его корявым почерком, с цифрами, которые не сходились даже приблизительно. Я уже разобрался с основным массивом ещё в июле, когда готовил «дело» против Карпа. Но оставались мелочи — записи об аренде мельницы, какие-то долговые расписки мужиков, список инвентаря, который «должен быть» в амбаре.

Инвентарь. Хорошее слово. Согласно книгам Карпа Силыча, в амбаре имелись: два плуга, восемь борон, четырнадцать серпов, три телеги, конская упряжь на четыре тройки и — отдельной строкой, торжественно — «пожарная труба казённая, одна штука».

Согласно реальности: один плуг (кривой), четыре бороны (три — без зубьев), девять серпов (ржавых), две телеги (одна без колеса), конская упряжь на полторы тройки и никакой пожарной трубы. Пожарную трубу, по словам Авдотьи, продал ещё покойный Андрей Петрович — батюшка нынешнего, то есть прежнего, то есть моего тела... Ладно, неважно. Продал — и пропил.

Кстати. Об Андрее Петровиче. О человеке, чьё тело я сейчас занимаю, и чью жизнь — по крайней мере, с формальной точки зрения — продолжаю. Я знаю о нём немного. Пил. Хозяйством не занимался. Матушка умерла два года назад, батюшка — полгода. Из родни — тётка Анна Петровна в Москве (сварливая, но со ста рублями, которые она прислала в критический момент) и двоюродный брат Алексей в Петербурге.

Алексей.

Я отодвинул тетрадь Карпа Силыча и достал из ящика стола письмо. Конверт — петербургский, чернила — свежие, рука — аккуратная, мелкий чиновничий почерк. Получил два дня назад.

«Любезный кузен Пётр Андреич!

Рад слышать о твоём выздоровлении. Тётушка Анна Петровна писала, что горячка совсем тебя измучила, но что ты, слава богу, на ногах и даже взялся за имение, чему она весьма удивлена, ибо, по её словам, ранее ты к хозяйству был совершенно равнодушен.

Спешу поздравить с переменой и предостеречь.

Слышал о твоём управляющем, mon cher. Смотри, как бы эта история не дошла до губернии. У Карпа Силыча, говорят, нрав злопамятный, а новый его патрон — человек серьёзный.

Впрочем, тебе виднее. Ты всегда был... своеобразен.

Остаюсь твой покорный слуга и кузен, Алексей Горчаков.

P.S. Если будешь в Твери — дай знать. Возможно, проеду мимо по служебным делам.»

Я прочитал это письмо уже трижды. И каждый раз цеплялся за одно и то же.

«Слышал о твоём управляющем». Откуда? Я выгнал Карпа Силыча в конце июля. Алексей — в Петербурге. Тётка Анна Петровна — в Москве. Между Корчевским уездом и Петербургом — тысяча вёрст. Новости тут не летают — они ползут, медленно, по почтовым трактам и сарафанному радио. Что Алексей знает о Карпе? Откуда знает? И главное — зачем пишет об этом?

«Новый его патрон — человек серьёзный». Троекуров. Это Алексей о Троекурове. Значит, он знает, что Карп ушёл к Троекурову. Значит — у Алексея есть источник информации в нашем уезде. Или — в окружении Троекурова.

Это настораживало. Не пугало — ну, почти не пугало, — но настораживало. Двоюродный брат, мелкий петербургский чиновник, который почему-то в курсе уездных дел глухого тверского угла. Зачем ему это?

«Ты всегда был... своеобразен». Многоточие. Красноречивое. Это что — намёк? На что? На то, что прежний Пётр Андреевич был пьяница и бездельник, а теперь вдруг «взялся за имение»? Или на что-то другое?

Я сложил письмо и убрал обратно в ящик. Поверх положил карандаш — привычка, бессмысленная в мире без карандашных замков и стикеров-напоминалок. Но карандаш хотя бы не брызжет.

Ответить Алексею? Нужно. Вежливо, уклончиво, ничего лишнего. Как отвечать на корпоративные письма от непонятного менеджера из соседнего отдела — формально, тепло и пусто.

«Любезный кузен, благодарю за заботу, всё хорошо, имение процветает, при случае непременно...»

Нет, не так. Тут нужен Прошка. Прошка лучше меня знает, как писать письма XIX века, не выдавая, что ты — из XXI.

К вечеру пришёл Прошка — без меди (в Корчеву поедет завтра), но с новостями. Новости в имении — как погода: постоянно меняются и одинаково непредсказуемы.

— Барин, Глаша говорит, что Авдотья говорит, что мельницу надо чинить до ледостава, а то весной зальёт, и арендатор откажется платить.

— Какой арендатор?

— Мельницу ж сдаём. С прошлого году. Мельник Семён платит восемьдесят рублей в год. Только он говорит — если крышу не починить, то в следующий год и пятьдесят не даст.

Я моргнул. Мельница. Арендатор. Восемьдесят рублей. Это мне кто-нибудь сообщал? Это было в книгах Карпа Силыча?

— Прошка, я знал, что у нас есть мельница?

Прошка посмотрел на меня с выражением, которое я уже хорошо знал — нечто среднее между терпением и весёлым отчаянием.

— Барин, вы болели. Горячка. Забыли.

— Да, конечно. Горячка. Забыл. — Универсальная отмазка, работающая уже четвёртый месяц. — Где мельница?

— На реке, ниже по течению, верста от Малого Горчакова. Водяная. Покойный Андрей Петрович её сдавал.

— Восемьдесят рублей — это хорошо или плохо?

— Нормально, барин. Бывает и больше, но у нас мельница старая.

Восемьдесят рублей. Деньги — не великие, но и не лишние. Если мельницу починить — можно попробовать поднять плату. Если не починить — можно потерять и эти восемьдесят. Ремонт — сколько будет стоить? Архип... нет, Архип занят кубом. Мужики? Нужен лес, нужны руки. Руки — это барщина. Барщина — это... это вообще отдельная головная боль, о которой я стараюсь не думать чаще трёх раз в день.

— Ладно, — сказал я. — Завтра съездим, посмотрим.

— Барин, завтра — я в Корчеву, за медью.

— Тогда послезавтра.

— Послезавтра — воскресенье. Мужики не работают.

— В понедельник.

— В понедельник Авдотья хотела, чтобы вы посмотрели амбар. Там мыши.

Я посмотрел на Прошку. Прошка посмотрел на меня.

— Прохор, — сказал я медленно, — у меня иногда возникает ощущение, что я не помещик, а секретарь. И все вокруг — мои начальники.

— Это потому, что так и есть, барин, — сказал Прошка. Без улыбки, но с бесом в глазах.

Я хотел возразить. Но — не стал. Потому что он был прав.

Вечер. Кабинет. Свеча — одна, экономлю. За окном — тьма, ни одного фонаря, ни одной фары, ни одного экрана. Просто — темнота. Густая, бесконечная, деревенская. К ней привыкаешь, кстати. К ней и к тишине. Иногда — собака залает, или ветер в трубе завоет, или ставня стукнет. Но в целом — тишина. Такая, которой в Москве не бывает. Никогда. Даже в четыре утра на окраине.

Я открыл тетрадь — чистую, новую, купленную в Корчеве ещё в сентябре — и начал писать план. Не тот, который утром, с четырьмя пунктами. Другой. Детальнее.

Винокурня.

Текущая мощность — пять вёдер в неделю. Если починить куб и нарастить объём — можно десять. Десять вёдер по три рубля пятьдесят — тридцать пять рублей в неделю. Сто сорок в месяц. За зиму — четыреста-пятьсот рублей. Это покрывает половину долга Опекунскому совету.

Расходы: зерно (есть — из запасов, но к весне кончится), дрова (есть — пока), медь на ремонт (восемнадцать рублей), работа Архипа (он крепостной, поэтому формально бесплатно, но я уже привык платить за сверхурочную работу — рубль-два в месяц, из принципа и из чувства вины).

Каналы сбыта: Фрол-лавочник — надёжный, но маленький. Нужен оптовый покупатель. Трактир у Голубкова — берёт, но мало. Бобринский — берёт, но это скорее комплимент, чем бизнес.

Вывод: нужно ехать в Корчеву и искать серьёзных клиентов.

Управление имением.

Без управляющего. Четыре «ответственных»: Архип — мастерские, Игнат — поля и деревня, Авдотья — дом, Прошка — координация. Система — хрупкая, держится на моём личном контроле. Если я заболею — всё посыплется. Нужен запасной план.

Запасной план: научить Прошку вести книги. Примитивный учёт — приход, расход, остаток. Прошка умный. Справится. Наверное.

Плодосмен.

До весны — подготовить эксперимент. Одно поле — на новую схему. Кузьма — консультант по земле, я — по идеям. Нужно убедить старосту Игната. Игнат — мужик себе на уме, напрямую не давит, но и не двигается. Нужен подход.

Корчева.

Документы. Сбыт. Связи. Всё — в одну поездку, в январе.

Я поставил точку. Посмотрел на список. Потёр глаза — устали от свечного света. В XXI веке у меня было двадцать на двадцать, идеальное зрение. Здесь — после четырёх месяцев чтения при свечах — я начинал щуриться. Окулист? Нет окулиста. Очки? Есть — в Москве, наверное, но не здесь. Ещё одна радость бытия в эпохе без электричества.

Ладно. Хватит на сегодня.

Я задул свечу. Темнота — мгновенная, абсолютная. Привыкаешь за минуту. Глаза нащупывают серый прямоугольник окна, за которым — ничего. Октябрьская ночь, ни луны, ни звёзд.

Лёг на кровать. Кровать — жёсткая, с буграми, с периной, которая воняет чем-то затхлым, как её ни проветривай. Моя кровать. Не моя кровать. Кровать человека, которым я притворяюсь. Или уже не притворяюсь?

Четыре месяца. Я здесь четыре месяца. Дома — в том доме, которого больше нет, — прошло столько же. Октябрь. Там сейчас — жёлтые листья, пробки на Ленинградке, распродажи в «Золотом яблоке», «Яндекс.Еда» доставляет шаурму за двадцать минут. Там — горячий душ. Нормальный кофе. Интернет. Весь интернет. Все знания мира на расстоянии одного запроса.

Здесь — перо, свеча, мышь в амбаре и Прошка, который завтра поедет за медью.

Раньше я думал об этом с тоской. С настоящей, щемящей тоской — как человек, который потерял дом и не знает, вернётся ли. Сейчас — думаю с... чем? С привычкой? С принятием? Не знаю. Тоска ещё есть — мелькает, как вспышка, когда вспоминаю горячий душ или когда пытаюсь погуглить рецепт и понимаю, что гугла нет. Но она стала тише. Глуше. Как музыка из соседней квартиры — слышно, но не мешает спать.

Это хорошо? Или это плохо? Это значит, что я привыкаю? Что я — здесь? Что я перестаю быть собой и становлюсь... Петром Андреевичем Горчаковым?

Не знаю.

Знаю другое: завтра — новый день. Архипу нужна медь. Мельницу нужно чинить. Прошку нужно научить учёту. Водку нужно гнать. Озимые нужно проверить. Деду Кузьме нужно задать десять вопросов про весенний сев. Авдотье нужно показать амбар. Мышей нужно... ну, мыши сами разберутся.

И ещё — нужно ответить Алексею. Вежливо. Уклончиво. Ничего лишнего.

Я перевернулся на бок. Перина скрипнула. Где-то за стеной Прошка — по звуку — раскладывал лежанку.

— Прошка, — сказал я негромко.

— Да, барин?

— Ты когда-нибудь получал письмо, в котором вроде бы ничего плохого, но чувствуешь, что что-то не так?

Пауза.

— Я, барин, писем не получал. Мне никто не пишет.

— Ну... предположим, получил бы.

Ещё пауза. Длиннее.

— Барин, вы про кузена Алексея?

Я удивился. Хотя — чему удивляться. Прошка за четыре месяца научился читать не только буквы, но и ситуации.

— Да.

— Не верю я ему, барин. — Прошка сказал это тихо, но твёрдо. — Не бывает так, чтобы из Петербурга писали за просто так. У него свой интерес.

Прошка — мой гугл. Мой Яндекс. Мой Siri, если Siri была бы двадцатидвухлетним крепостным парнем с острыми глазами и нюхом на неприятности.

— Спасибо, Прохор.

— Спокойной ночи, Пётр Андреич.

— Спокойной ночи.

Тишина. Темнота. Скрип дерева. Ветер.

Зима будет длинной. Но — я к этому готов. Процентов на шестьдесят пять. Пять процентов прогресса с прошлого месяца.

Прогресс. Медленный. Но прогресс.