Гордость на диете

Доктор Аркадий Петрович Смирнов был апостолом умеренности. Его лекции о здоровом питании в районном доме культуры собирали полные залы. Он говорил тихо, но убедительно, с лёгкой, отточенной улыбкой превосходства. «Еда — не удовольствие, а топливо. И топливо должно быть экономичным», — повторял он, показывая слайды со скудной тарелкой гречки и куриной грудкой. Зал ахал, записывал, фотографировал. Аркадий Петрович в такие моменты слегка приподнимал бровь. Главным, утверждал он, был не результат, а качество контроля.

Сам доктор Смирнов был воплощением своего учения: худощав, подтянут, одет в строгий серый костюм. Рост — метр восемьдесят два, вес — семьдесят четыре килограмма. Он знал эти цифры точнее, чем дату рождения. Каждое утро весы немецкой фирмы мелодично пищали, одобряя его усилия. «Стабильно», — шептал он и шёл варить овсянку на воде.

Но у каждого апостола был свой тайный грех. Он прятался в нижнем ящике холодильника, за пакетом кефира. Непрозрачный контейнер с надписью «Для анализов». Внутри — тонкие ломтики пармской ветчины, свёрнутые в розочки, крошечные баночки трюфельного масла, кусочек фуа-гра и шоколадные трюфели ручной работы. Он покупал их в разных дорогих магазинах, стараясь не встречаться с одним и тем же продавцом.

Доставал контейнер только глубокой ночью. Садился за кухонный стол под свет лампы с зелёным абажуром и ел. Медленно. С благоговением. «Это не обжорство, — убеждал он себя. — Это исследование врага». Врагом был вкус — та самая иллюзия, которую он клеймил на лекциях. Но в тишине кухни иллюзия побеждала.

Он разработал безупречную систему. Покупал раз в две недели. Прятал. Съедал по крошечной порции, чтобы утренние весы ничего не заподозрили. И каждый раз, доедая последний трюфель, клялся: «Завтра — всё». Завтра наступало, и цикл повторялся.

Так прошло три года. Он даже начал писать книгу — «Умеренность как искусство». Цитировал стоиков, воспевал аскетизм. Ни словом — о ветчине.

Но тело вело свой чёрный учёт. Сначала — лёгкая теснота ворота рубашки. Потом — предательская цифра на весах, на полкилограмма больше. Он списывал на погрешность, на калибровку, на новую стирку. Купил костюм на размер больше. «Профилактика», — сказал портному.

Тело отвечало сонливостью, тяжестью в желудке, тихим, настойчивым недовольством, которое он глушил дополнительной порцией овсянки и утренней пробежкой.

Развязка наступила вечером после триумфальной лекции на тему «Сладкое как метафора зависимости». Зал аплодировал стоя. Он чувствовал себя непогрешимым.

Дома, в привычный час, он достал контейнер. Сегодня там было особенно щедро. Разложил сокровища на фарфоровой тарелке, сел. И в этот момент тело восстало.

Не громко. Неслышно для внешнего мира. Но внутри всё сжалось в один плотный, болезненный узел протеста. Лёгкое покалывание переросло в жар, сердце забилось тревожно. Он замер с куском ветчины у рта, прислушиваясь к тихому хаосу внутри. Это был не диалог органов — это был единый, ясный сигнал: «Довольно».

На следующее утро весы показали плюс два килограмма. В зеркале он увидел одутловатое лицо с красными глазами. «Простуда», — подумал он и, превозмогая тяжесть в животе, пошёл на лекцию.

Тема дня была идеальна: «Гордость как препятствие на пути к здоровому телу».
Он вышел к аудитории, собрал в лицо привычную маску превосходства и начал:
— Дорогие друзья, сегодня мы поговорим о том, как гордыня заставляет нас игнорировать…
И тут его тело, этот предательский механизм, нанесло удар.
Сначала — громкое, недвусмысленное урчание, прозвучавшее в микрофон на всю аудиторию. Зал замер. Аркадий Петрович сглотнул, попытался улыбнуться.
— …игнорировать сигналы организма…
Новый раскат. Громче, длиннее. В первом ряду кто-то сдержанно кашлянул.
— …который часто мудрее нашего разума…
Тут тело, видимо, решило, что полумер недостаточно. Раздался низкий, стыдный звук, не оставлявший сомнений в происходящем. В зале повисла гробовая тишина, а затем прокатился сдержанный шёпот. Дама в третьем ряду уронила блокнот.
Аркадий Петрович стоял, чувствуя, как жаркий стыд поднимается от шеи к лицу. Он попытался спасти положение:
— Как видите… организм умеет… выражать несогласие весьма… наглядно.
Но говорить дальше было невозможно. Он еле закончил лекцию, держась за трибуну, с лицом, пылающим от унижения.

Дома он рухнул в кресло. Контейнер стоял на столе. Он смотрел на него долго, почти не дыша.
— Ладно, — наконец произнёс он вслух пустой кухне. — Вы победили.
Он взял контейнер, открыл крышку, и, не глядя, вынес всё его содержимое на помойку. Даже трюфели с ликёром.

На следующую лекцию он пришёл с простой тарелкой: гречка, курица, лист салата. Поставил её на трибуну и сказал без привычной улыбки:
— Друзья, я ошибался. Умеренность — это не контроль над телом. Это переговоры с ним. И сегодня я подписываю капитуляцию.
Зал молчал. Потом зааплодировал. Искренне.

Он похудел. Книга «Умеренность как искусство» вышла с новой, последней главой — «О гордости, которая весит больше трюфелей». Она стала бестселлером.
Серый галстук цвета спелой сливы он убрал в дальний ящик. Купил другой — скромный, тёмно-серый. Под цвет утренней овсянки.
И только иногда, глубокой ночью, он вспоминал вкус пармской ветчины. И улыбался уже не с превосходством, а с тихой, горьковатой благодарностью к тому самому непослушному телу, которое в конце концов спасло его от него самого.