Горе царя Крёза

Город Сардис, что был когда-то в Лидии, купался в золоте, соперничая с Римом и Вавилоном. И не мудрено, ведь он стоял на берегу золотоносной реки Пактол у подножия горы Тмол. Золото здесь было везде. Оно блистало на стенах царского дворца, сияло на чашах, украшенных драгоценными камнями, струилось в складках одежд властителя Крёза из рода Мермнадов, пылилось песчинками под его ногами. Весь мир знал царя как мудрейшего, богатейшего и счастливейшего из смертных. Именно он придумал превращать золото и серебро в чеканные монеты, и это нововведение способствовало буйной торговле.

Но в сердце владыки Лидии ледяным клином поселилась тишина, которая была намного тяжелее любого золота. Единственный наследник нерушимого трона, плоть от плоти Крёза, с самого его рождения был нем, словно рыба в Эгейском море. Ни ласки, ни угрозы, ни искуснейшие врачеватели Малой Азии с их волшебными снадобьями не смогли исторгнуть из уст мальчика ни единого звука. И чем громче звенело в царской казне золото, тем оглушительнее казалась отцу сыновняя немота.

В отчаянии, не зная иных способов, Крёз обратил взор к Оракулу и его знаменитой Пифии. Дары, заранее отправленные царём в Дельфы, были столь щедры, что могли затмить сияние солнца. Ведь для царя не существовало богатства ценнее, чем голос родного сына.

И вот, в назначенный час на утренней заре, жрица окунулась в Кастальский источник. Затем она вернулась в Оракул и села на вершину золочённой треноги, стоявшей прямо над расщелиной в полу. Потом она выпила воду из священного родника Кассотиса, пожевала листья ритуального лавра и, чтобы услышать волю богов, долго вдыхала заветные подземные пары.

Вскоре она впала в транс, доходивший до экстаза, противно зашипела и стала похожа на извивавшуюся змею – настоящую дочь Пифона. Вот-вот к ней должны были прийти видения будущего.

Наконец, сквозь дым благовоний и чад из подземелий Аментеса, дева-пророчица заговорила. Её голос, озвучивший волю богов, похожую на приговор, был холодным и пронизывающим, как горный январский ветер:

«Многих народов властитель, о Крёз неразумный!

К горю ты своему пожелал голос сына услышать.

Лучше бы сын твой немым навеки остался.

Горьким станет тот день, когда уста он откроет!»

После такого пророчества сердце царя Крёза превратилось в камень. Он перестал соображать и что-либо видеть вокруг себя. Его душа растеряла остатки надежд и ослабла, утратив единство с когда-то послушным телом. Подоспевшая свита, подхватила беспомощного царя на руки и поспешила вынести из Оракула.

Крёз вернулся в свой золотой дворец в полном смятении. Он вновь и вновь перечитывал свиток с пророчеством Пифии, силясь понять его скрытый смысл.

«Неужели дар речи сына способен принести беду? Неужто тишина – хранительница моего царского благополучия? Может, боги завидуют мне?» — думал он, глядя на безмолвного ребенка.

Предсказание казалось ему издевательством: неужели дар речи хуже вечного молчания? Он не понимал главного: боги не лгут, они говорят о цене, которую человек не готов заплатить. Но желание отца услышать голос сына оказалось сильнее, чем страх перед волей богов. Крёз терпеливо ждал. Время текло, как речной песок сквозь пальцы.

И вот когда-то несокрушимая вселенная Крёза в один миг рухнула. Персы, во главе Кира Великого, словно стая голодных тигров, ворвались в мирную Лидию. Блистательный град Сардис пал, обратившись в пепел и руины. Золото Крёза, бывшее символом могущества его царства, стало всего лишь добычей для победителей. Кир Великий приказал пощадить правителя Лидии, но в гуле кровопролитной схватки и разграбления приказы иногда теряются.

На месте былого величия, посреди гари, пыли и предсмертных криков, гордо стоял поверженный царь. Персидский воин, не ведая, кто предстал перед его очами, занёс над царской головой свой меч, намереваясь прикончить очередную, беспомощную жертву. Смерть уже касалась ледяным дыханием седой головы лидийца.

И вдруг воздух разорвал детский крик. Это был не просто звук, это был пронзительный взрыв отчаянья, состоявший из страха и любви. Любви, копившейся годами. Мальчик, всю свою жизнь бывший немым, бросился к отцу и, закрывая его собой, что было силы прокричал:

— Воин, не убивай Крёза!

Меч дрогнул в руке кровожадного перса. Чудо свершилось. Сын царя наконец-то обрёл голос.

В этот же миг Крёз, глядя в распахнутые от ужаса глаза своего ребенка, понял смысл и горечь дельфийского пророчества. Мальчик заговорил, чтобы спасти отца, но заговорил он лишь тогда, когда отец потерял всё: и трон, и царство, и свободу.

Слова были сказаны. Голос царского сына прозвучал, но лучше бы этого никогда не случалось.

Крёза, соблюдая издевательские почести, сожгли на жертвенном костре, а царского сына оставили жить при дворе Кира…