Гори, гори ясно

Звонок раздался в 05:17.

В то время, когда даже аварии ведут себя прилично и стараются подождать хотя бы до восьми, этот звук пробил тишину квартиры Ковалёва как раскалённый гвоздь.

— Слушаю, — Павел нашарил трубку, не открывая глаз.

— Горим.

Голос на том конце был чужой, незнакомый. И слово было чужое. Ковалёв открыл один глаз. Посмотрел в потолок. Потёр переносицу.

— Что горит?

Пауза. Долгая. С каким-то всхлипом на выдохе.

— Всё.

Теперь он проснулся полностью. Рывком сел, едва не сбив стакан с водой с прикроватной тумбочки.

— Не шутите так, — сказал оперуполномоченный МУРа капитан полиции Павел Ковалёв уже ровным, официальным тоном. — Адрес?

— Университет имени Шталя. Главный корпус.

Ковалёв замер. Даже дыхание задержал, словно боялся спугнуть эти слова.

— Повторите.

— Университет имени Шталя. Главный корпус.

Он провёл ладонью по лицу, окончательно стирая остатки сна. Университет имени Георга Эрнста Шталя. Главный корпус. Здание, построенное сорок лет назад из материалов, прошедших тройную дефлогистацию. В котором всё — от фундамента до шпиля на крыше — по определению не могло гореть.

— Кто докладывает?

— Дежурный по городу. И… — голос на том конце запнулся, как будто человек пытался подобрать слова в языке, где их просто не существовало, — вам лучше самому увидеть, оперативная группа ждёт вас на месте происшествия.

Связь прервалась.

Ковалёв ещё секунду сидел неподвижно. Потом встал и начал одеваться. Руки двигались сами, а в голове крутилось одно слово, неправильное, чужеродное, как осколок стекла в ботинке.

«Горим».

В мире, где он жил, говорили иначе: разложение, выделение, утечка флогистона, авария на дефлогистаторе. «Горим» было словом из древних книг, из сказок, которые бабушки рассказывают внукам на ночь, чтобы было страшно. Если бабушкам очень нужно зачем-то, чтобы внуки плохо спали.

Главный корпус встретил его тишиной. Не воем сирен. Не суетой спасательных служб. Не толпами зевак, которые всегда собираются там, где случается что-то из ряда вон.

Тишиной.

Перед парадным входом стояли машины службы контроля флогистона, несколько санитарных экипажей и один старый, почти музейный автомобиль с эмблемой МУРа.

Люди не бегали. Они стояли группами и молча смотрели на здание.

Ковалёв показал удостоверение молоденькому лейтенанту МЧС, который попытался его остановить, и шагнул внутрь.

Запах ударил сразу. Ковалёв остановился на пороге, втянул ноздрями воздух — и почувствовал, как внутри шевелится что-то древнее, животное, тот самый страх, который люди забыли двести лет назад.

— Вы это чувствуете? — спросил он у техника кафедры в сером комбинезоне, стоявшего рядом.

Тот кивнул, не глядя на него.

— Чувствую.

— Что это?

Техник замялся. Переступил с ноги на ногу.

— Мы… не уверены.

Ковалёв вдохнул ещё раз, пытаясь разобрать запах на составляющие, как учили в академии. Запах был странный. Резкий. Сухой. Как будто что-то… исчезло. Не сгнило, не разложилось, не испарилось — именно исчезло, оставив после себя пустоту, и эта пустота пахла пустотой.

— Где очаг?

— В аудитории 3-17. Кафедра исторической энергетики.

Ковалёв усмехнулся. Кафедра истории. В здании, которое не может гореть по определению, случилось возгорание в кабинете, где изучают то, чего больше нет. Символично. До зубной боли, когда ещё не изобрели анестезию.

— Профессор Романов, — сказал техник, будто прочитав его мысли. — Его кафедра.

— Он там?

— Пропал.

Ковалёв кивнул. Конечно пропал. В таких делах люди всегда пропадают.

Аудитория была чёрной. Не обгоревшей — именно чёрной. Как если бы цвет просто ушёл из неё. Впитался в стены. Столы стояли на своих местах. Стулья — тоже. Но выглядело всё так, будто их вычеркнули из реальности дешёвым ластиком, а потом вернули обратно с ошибкой.

На стене висела доска. И на ней белела фраза, написанная мелом. Крупно. Размашисто. Уверенно.

«Флогистон не извлекается.

Он высвобождается».

Ковалёв смотрел на эти слова долго. Очень долго. Словно пытался прочитать между строк то, что там не было написано.

— Кто это написал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Профессор Романов, — ответил кто-то из сотрудников, стоявших в коридоре. — Его почерк.

— Потери?

Ковалёв обошёл аудиторию, стараясь не наступать на то, что могло быть уликами. Пол хрустел под ногами, как сухой песок.

— Один человек, — тихо сказал техник. — Лаборант. Его… не нашли полностью.

— В каком смысле?

Техник поднял на него глаза. В них было нечто странное — не ужас, не шок, а недоумение. Как будто он увидел фокус, который не смог разгадать, и это бесило его сильнее, чем пугало.

— В прямом. Вот, смотрите.

Он подвёл Ковалёва к углу аудитории, где на полу лежал предмет. Ковалёв сначала не понял, что это. Похоже на оплывшую свечу, если бы свечи делали из серого пепла. Форма отдалённо напоминала человеческую руку. Кисть. Пальцы.

— Остатки кисти, — сказал техник. — Остальное… вот.

Он показал на пол. Сероватый налёт, перемешанный с угольной крошкой, в контуре тела.

— Он рассыпался?

— Нет. — Техник покачал головой. — Он… выделился. Понимаете? Вещество ушло. Остался только шлак.

Ковалёв присел на корточки. Провёл пальцем по столу — тот тоже осыпался, оставив на коже серую пыль.

— Это не дефлогистация, — тихо сказал он.

— Нет.

— Тогда что?

Никто не ответил. Ковалёв поднялся. Ещё раз посмотрел на доску. Надпись кричала в чёрную пустоту белыми буквами.

«Флогистон не извлекается.

Он высвобождается».

— Скажите, — Ковалёв медленно обвёл взглядом присутствующих, — у вас есть архивы по ранним теориям?

— Вы про что? — не понял техник.

— Про всё, что было до Шталя. До того, как мы научились извлекать флогистон. До того, как сделали мир безопасным.

Техник нахмурился, словно Ковалёв спросил его, где купить яду для отравления ректора.

— Это закрытые фонды. Исторические спекуляции. Ломоносовщина.

— Вот именно, — сказал Ковалёв. — Мне нужен допуск.

— Вы думаете, это связано?

Ковалёв ещё раз обвёл взглядом чёрную аудиторию. Чёрные стены. Чёрный пол. Чёрную доску с белым мелом.

— Я думаю, — сказал он, — что у нас проблема. Потому что если это то, о чём я думаю…

Он не договорил.

На выходе Ковалёв остановился и вдохнул воздух полной грудью. Теперь он знал, что это за запах. Это был запах процесса, который не должен существовать в их мире. Процесса, который не останавливается. Который жрёт всё, до чего дотянется.

— Как вы мне сказали вначале? — обернулся он к дежурному из городского управления, стоявшему у входа. — По телефону?

Тот замялся, вспоминая.

— Я сказал… «горим».

Ковалёв кивнул.

— Больше так не говорите, — сказал он тихо. — Люди могут привыкнуть.

Солнце поднималось над городом. Ехали первые флог-мобили, тихо шелестя шинами по мостовой. Шли люди с табакерками в карманах. Газетчики выкрикивали заголовки.

Никто не знал, что этой ночью в мире случилось то, чего быть не могло.

Первый намёк прозвучал.