Гори, не сгорай

На тропе к ледяному морю медленно умирали огненные саламандры. Снежная пыль набегала на них волнами, вгрызаясь в ослабшую, истончившуюся за время чешую. Всё было тихо на их замерзшей планете. Тихо… и темно.

Кто поверит теперь, что здешние пламенеющие ночи сливались воедино с закатами и восходами? Кто обнаружит следы тысяч костров, что когда-то казались звездами, оставившими небо, чтобы гореть на земле? Гейзеры, извергавшие струи кипящей воды и пара, давно остыли; ушло и тепло, которым некогда дышала вся планета. Умолкли песни саламандр, их танцы и смех — на смену им пришел лишь хруст ломаемого льда да невесомый шорох лап, ткущих новые снежные нити.

Пауки пришли незаметно. Никто не знал, из каких глубин они явились или с каких вулканов сошли, но появление их было сродни утреннему туману — вроде бы легкому, но промозглому. Их тонкие лапы, покрытые коркой кристаллического инея, без устали натягивали ледяную паутину, захватывая пространство между деревьями и скалами и создавая невидимые ловушки для тех, кто осмеливался подобраться к их гнездам.

Саламандры, привыкшие к жару и свету, сначала не понимали угрозы. Они смеялись и танцевали вокруг своих исполинских костров, не замечая, как мир вокруг них постепенно менялся. Ледяные пауки плели свои сети так искусно, что даже самые внимательные из их жертв не замечали опасности до самого последнего мига. Они разрастались и крепли; едва почуяв заблудшую саламандру, выдвигали свои лапы из укрытий и с тихим шорохом перемещались по снежным нитям. Липкую, искрящуюся на свету удавку они сделали символом неминуемой смерти.

Схватки было не избежать, но саламандры ее заранее проиграли. В тот день, когда произошло столкновение двух миров — мира пламени и мира холода — они оказались повержены. Золотые глаза их потухли, а злой, непривычный им мороз накрыл их вместе с ледяными коконами. Только огонь, с которым они являлись на свет, еще теплился в их сердцах, порой вырываясь наружу ярко-золотыми всполохами.

Саламандры, обитавшие в этом мире, были воплощением огня. Их чешуя переливалась всеми оттенками, что может породить пламя; глаза их пылали, как угли в любимых кострах. Эти существа не боялись жара — напротив, они находили в нем утешение и силу. Их движения были грациозны, как огненный танец, а каждое их прикосновение к земле оставляло за собой дымящийся след.

Но теперь они медленно умирали, оплетенные снежными нитями. Самых упрямых, тех, кто еще пытался выжечь путь на свободу, пауки выволакивали на тропу — прямо под леденящий холод, текущий с замерзшего моря.

Один из коконов был брошен на растерзание всем ветрам на вершине небольшого холма. Золотая саламандра внутри него казалась спящей; на деле же она копила, собирала остатки огня в себе. Пусть хватит хоть на пару язычков пламени, хоть на небольшой выброс тепла — этого будет достаточно, чтобы еще немного согреться и еще чуть-чуть высвободиться. Она повторяла это многие недели, если не месяцы: разгореться, отпугнуть пауков и оставить новую трещину на коконе, а затем вновь копить, копить, копить…

Она так смертельно устала. Но, пока она жива, то не прекратит бороться.

Над головой ее что-то резко стукнуло. Саламандра гневно распахнула глаза и метнула перед собой огненную дугу. То, что прежде могло бы расколоть кристаллическое тело паука напополам, сейчас прошлось лишь красновато-оранжевой нитью, оставившей на ледяном коконе неглубокую щель.

Из нее до саламандры донесся такой приятный, но позабытый ныне смех. Нечто лиловое, с большими мохнатыми ушами и длинным черным хвостом, похожим на хлыст, улыбнулось ей сквозь лед.

— Ба, да ты и впрямь живая! — нечто расхохоталось, подпирая ладонью подбородок. — Решимости тебе не занимать. Как думаешь, продержишься еще немного до моего возвращения?

Золотая саламандра успела лишь моргнуть, а лилового нечто уже исчезло, оставив после себя пару мерцающих снежинок.

***

В снежном коконе минуты растягивались в месяцы, а дни — в года. Но, когда из мира за его пределами вновь раздался голос — нет, даже голоса — золотой саламандре показалось, будто с последней их встречи пролетела и впрямь пара мгновений.

— Мы прибыли.

— Но куда?

— К нашей будущей сестре!

Саламандра приоткрыла глаза. За стенкой из прозрачного голубоватого льда теперь виднелись два существа — прежнее, лиловое, и новое, бледно-желтое. Они передвигались на задних лапах, словно в танце, а головы их покрывала длинная пушистая шерсть — черная и золотая соответственно.

«Я сплю, — решила саламандра. — Я сплю и вижу сны о тех, кто ушел в поисках теплых краев, но так и не вернулся.» Грезы о раскаленных камнях и неугасимом жаре манили ее в уютное забытье, где не было места бесплотной борьбе и горечи поражения, но она упорно гнала их прочь. Пока она дышит, горит и огонь внутри нее. Пока горит огонь, еще есть надежда.

— Кем надо быть, чтобы переносить такой лютый холод? — тем временем спросило бледно-желтое существо, подойдя ближе к кокону. Оно казалось тонким и хрупким, лишенным чешуек и гребня. Саламандра с удивлением заметила, что глаза его в несколько слоев замотаны широкой серой лентой.

— Сущей упрямицей, которой нам как раз и не хватало! — весело ответило лиловое нечто, падая рядом на снег. Оскалив белые клыки, оно постучало когтем по ледяной корке кокона и обратилось к саламандре: — Правила обязывают меня кое-что у тебя уточнить, дарлинг. Скажи, хотела бы ты стать одной из нас? Моргни дважды, если да.

Саламандра непонимающе уставилась на нее. Лиловое нечто, дернув большими кошачьими ушами, вдруг рассмеялось и хлопнуло себя по лбу.

— Ой, дурья моя башка! Прости, не с того начала, — откашлявшись для вида (мороз и студеные ветра, похоже, нисколько его не смущали), оно сказало: — Мы — особи К. Большая волшебная семья, собранная из самых исключительных личностей. Чтобы стать нашей сестрой, нужно лишь пройти обряд инициации и пообещать придерживаться трех простых правил, — оно повернулось к бледно-желтому существу. — Лалли, будь добра, напомни их.

— Я не буду рожать детей, — с пугающей покорностью отозвалась она. — Я не буду обращать в себе подобных. Я не буду ставить свои интересы превыше семьи.

— Верно, верно, — согласилось лиловое нечто. — Не «не могу», а «не буду». Сознательный отказ. Зато за каждый из них воздастся с лихвой! — оно принялось загибать пальцы. — Тебе подчинится смерть. Тебе подчинится время. Тебе подчинится редчайшая сила во вселенной, — оно улыбнулось, обхватывая черным хвостом ледяной кокон. — Ну и, разумеется, бонусом идет освобождение от всех имеющихся неурядиц. Превосходное предложение, как считаешь?

Саламандра ничего не считала. То, что описывало лиловое нечто, ничем ее не прельщало. С другой же стороны, терять ей всё равно было уже нечего. Если эти существа на задних лапах высвободят ее из плена, дадут отогреться и набраться сил… Что ей тогда стоит дать им это глупое обещание?

— Хару… — тихо произнесла бледно-желтая Лалли. — А ты уверена, что она выдержит инициацию?

Лиловое нечто фыркнуло.

— Уверена не меньше, чем была с тобой, Алисой или Оаной, — она коснулась виска. — Можешь назвать это чутьем. Вот увидишь — она справится. Верно я говорю, ящерка? — саламандра моргнула ей из-под льда. Хару улыбнулась и повернулась к сестре. — А для того, чтобы всё точно прошло успешно, я и притащила сюда тебя.

— Я… — Лалли дернулась, как от удара, и мгновенно съежилась, втягивая голову в плечи. — Это очень плохая идея. Я не…

— Брось, — поморщилась Хару, отмахиваясь от нее. — От тебя всего-то требуется снять повязку, когда я скажу, и описать так много, как только языка хватит.

— Но это же… — попыталась возразить Лалли, но ее сестра уже вскочила на ноги.

— Просто, ничего не слышу из-за морских ветров, — схватив ее за локоть, Хару вытянула вперед руку и крикнула: — Начнем, пожалуй!

Золотая саламандра успела заметить лишь ярко-голубую вспышку, а затем её кокон накрыло искрящимся водоворотом молний. Липкие ледяные нити испарились в мгновение ока; на смену им явился бушующий вихрь из белой воды и лазурного пламени. Саламандру подбросило в воздух на сотнях шипящих вспышек; разряды проникали ей под чешуйки, безошибочно ударяя в источник того огня, что еще поддерживал в ней жизнь. Он распалялся всё сильнее и жарче, прямо как в прежние дни, — но при этом его точно не хватало, он будто не насыщал ее тело, как раньше, ведь его стало… больше?

Вскинув голову, саламандра увидела бледно-желтую Лалли, которая держала в своих ладонях серую ленту и смотрела на нее широко распахнутыми глазами. Бледная и дрожащая от ужаса, она кричала, словно не слыша саму себя:

— Девушка в длинной мантии!.. Бронзовые рукава развеваются на ветру… Ее глаза горят! Змеиные, золотые, страшные — я не могу выдержать ее взгляда! Бронзовые волосы разметались в венце — он огромен, охвачен пламенем! Ящеричные головы в нем, как зубцы, разбегаются в стороны чешуйчатыми хвостами!

Хару растерянно поморщилась и глянула на нее.

— Лалли, ты давай не перегибай…

Но сестра, не слыша ее, завопила:

— Желтая, слепящая, такая же, как мы! Сотни глаз в ней, переплелись огнем! С упавшим солнцем на голове ходить! — она свалилась на колени, как можно скорее обматывая голову лентой. По щекам ее текли жгучие слезы, но ни Хару, ни саламандра этого не замечали — всё их внимание захватил вихрь.

Закружившись в шар, он четырежды вспыхнул, а затем вобрался вовнутрь, свернувшись сначала кольцом, после — переливающимся в самого себя же потоком, пока, наконец, не впитался полностью в область над сердцем. Но сердце то принадлежало уже не золотой саламандре, а особи К; в новых, измененных глазах ее светился символ проклятого рода — разорванный круг, рассеченный посередине линией.

Хару, прижав ладони к губам, не сдержала восторженный визг.

— Это даже лучше, чем я планировала!

Подхватив сестер за руки, Хару подпрыгнула вместе с ними — а приземлились они уже на горячий песок.

— Сработало! — радостно взвизгнула она, кружась на месте и обнимая себя длинным хвостом. Девушки, распростершиеся у ее ног, восторгов явно не разделяли, но Хару даже не замечала этого. — Сработало, сработало, сработало! — склонившись над бывшей саламандрой, она восхищенно уставилась на огненный венец, собранный из множества переплетенных чешуйчатых хвостов и голов. — Ну до чего шикарно-то, а!

Она подняла Лалли за плечи и звонко чмокнула в соленую от слез щеку. Сестра, рьяно отплевываясь и отбрыкиваясь, вырвалась из ее объятий и упала на колени.

— Ты заставила меня создать чудовище! — воскликнула Лалли, трясущейся рукой указывая на новую особь К. Хару в ответ лишь фыркнула.

— Разве чудовище может быть настолько отпадным? — спросила она без издевки.

Сестра ничего ей не ответила. Зажимая ладонями и без того завязанные глаза, она покачала головой и провалилась сквозь землю — в самом буквальном смысле. Хару поджала губы и закатила глаза.

— Тю, какие мы стали нежные, — подумав мгновение о чем-то своем, она хлопнула ладонями и повернулась к бывшей саламандре. — Проехали! Итак, что мы… — она осеклась и недоуменно нагнулась. — Дарлинг, а что, я извиняюсь, ты делаешь?

Новая особь К, неловко помогая себе локтями и коленями, пыталась то ли отползти, то ли зарыться в песок. Но человеческое тело играло против нее: ноги упорно путались в полах желтой мантии, а ладони так и норовили утонуть в широких бронзовых рукавах. Венец непривычным грузом давил ей на голову, но спустя пару попыток она всё же смогла выгнуть шею и повернуться лицом к Хару. Прищурив золотые глаза, саламандра раскрыла рот, и из него раздался голос — мелодичный, но то и дело срывающийся в шипение или надтреснутый хрип.

— Хвост, — произнесла она. — Где хвост?

Хару моргнула и, окинув ее взглядом, развела руками.

— Видать, весь перешел тебе на голову.

Особь К нахмурилась и указала ей за спину.

— У тебя хвост есть. Хочу себе. Без хвоста — не саламандра.

— Так ты уже и не саламандра, дарлинг! — Хару хихикнула, протягивая ей руку и помогая подняться на ноги. Стряхнув песчинки с желтой мантии, она приподняла новой особи подбородок. — Ты теперь — моя сестра. А заодно сестра Алисы, Оаны и Лалии, как бы ее это ни пугало. Со всеми нами ты еще успеешь познакомиться, но в свое время.

— Я не хочу знакомиться, — прохрипела саламандра, хватая ртом воздух. — Я хочу хвост.

— Нет, ну ты и впрямь ужасно упрямая! — Хару надулась и уперла руки в бока. Пораскинув мозгами, она вдруг щелкнула пальцами. — Ладно! Предлагаю сделку. Освой магию перемещения в пространстве, и я организую тебе хвост. По рукам?

Саламандра склонила голову набок. Всполохи пламени из ее венца потекли куда-то в сторону востока.

— Что такое магия? — растерянно спросила она, и Хару, расплывшись в улыбке, тут же панибратски обняла ее за плечи.

— Видишь ту дюну? — сказала она, указывая на золотистый изгиб на горизонте. — Как думаешь, сколько до неё идти?

Саламандра пожала плечами.

— Справимся и до заката, — ответила она. Хару, ухмыльнувшись, прижала ее покрепче к себе — а следом их подхватило, потянуло, потащило невидимым потоком. Кончик черного хвоста Хару еще касался песка на том месте, где они только что стояли, но лицо саламандры гладили уже совсем другие ветра и другие лучи палящего солнца. Дюна осыпалась прямо под их ногами, хотя с их губ даже вздоха лишнего сорваться не успело.

— Магия, дарлинг, — это способ обойти условности, — с улыбкой поведала Хару. — И особи К владеют ею в совершенстве. Скажем, нужно вмиг переместиться из ледяной пустыни в песчаную? Магия устроит. Или, допустим, ползет прямо по склону огромный паук…

Глаза саламандры вспыхнули пламенем; оскалившись, она пригнулась и метнула вперед себя два огненных кольца. Описав кривую дугу, они столкнулись и взметнули слой пыли; когда же она осела, то явила двум особям застывшую волну блестящего стекла. Хару прижала ладони к щекам.

— Отпад! Ящерка, я уже не знаю, как обожать тебя еще сильнее! — она повернулась к новой сестре. — К слову, а как я могу к тебе обращаться?

Саламандра опустила взгляд и сжала кулаки. Молчание ее до того затянулось, что Хару хотела было напомнить о себе и своем вопросе, но вдруг до нее донеслось хриплое:

— Песнь, что я вела у тысяч костров, звучит в этом рте словом «Альда». Можешь звать меня именно так.